Текст книги "За пять веков до Соломона (СИ)"
Автор книги: Александр Николенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 22 страниц)
Махли только почтительно склонил голову:
– Но тот человек сказал, что его-то ты точно будешь рад увидеть.
Моисей тяжело вздохнул. Почему постоянно не хватает времени? Почему он успевает сделать лишь десятую часть того, что задумывает? Раньше, когда еще в Египте жил, дни такими долгими казались. С утра до вечера столько всего происходило. В Мадиамском царстве тоже успевал и по хозяйству поработать, и с женой парой слов перекинуться, и к богам внутренним обратиться. Но с тех пор, как израильтян вывел из плена египетского, ни минуты свободной не было. И ладно еще в пустыне, когда опасность угрожала, когда приходилось каждую минуту смерти в глаза смотреть. Но теперь, когда мир и спокойствие, почему он так занят?
Моисей знал ответ. Потому что каждый день приходилось тратить по семь-восемь часов, чтобы решать споры между израильтянами. Когда в самый первый раз судил Шаллума с Бирзаифом, никак не думал, что это его главной обязанностью станет. Не поделил кто чего – к Моисею, не заплатил, сколько обещал – к Моисею, не вернул вовремя – тоже к нему. Каждый день по десятку дел. И каждого выслушать нужно, вникнуть, разобраться, чтобы решение по справедливости вынести.
А люди, словно стойкость его испытать хотели – с каждым днем очередь к Моисею все длиннее и длиннее становилась. Перестал он справляться, пришлось дела вначале назавтра, потом на послезавтра, а теперь и вовсе на неделю откладывать. Сперва находил еще время Моисей для бесед с богами внутренними, но чем дальше, тем труднее становилось час-другой для этого выделить.
Мрачнел Моисей день ото дня – вроде и работает с утра до вечера, а, кажется, будто на месте стоит. Что же не так делает? Почему вместо того, чтобы думать, как израильтянам тайны свободы открыть, разбирает он, кто виноват, что овца в ущелье свалилась?
Попробовал Моисей хоть на час уйти от суетных забот, закрылся в шатре, чтобы подумать, крепко-накрепко всех предупредив, чтобы не входили и совета не спрашивали. Но из этого тоже ничего не вышло. Вначале никак не мог сосредоточиться: всё в голову мысли лезли, прав ли был, заставив пастуха, две цены потерянной овцы заплатить. Потом в сон потянуло. И вот, сейчас, когда разум чуть прояснился, и только собирался Моисей во внутренний мир окунуться, как Махли отвлек.
Делать нечего – особое состояние потеряно, а в мозгу одна только мысль: кто там еще явился. Пришлось выходить.
Глаза сощурились на ярком солнце. Только тень незнакомца видна. Высокий, статный, голову ровно держит – ни дать ни взять вылитый вождь. Волосы седые, борода длинная, глаза глубокие, до боли знакомые.
– Иофор! – губы сами собой расплылись в улыбке, лицо просветлело, руки нежно обняли учителя.
– Рад тебя видеть, Моисей, – Иофор говорил мягко и приветливо. – Похоже, ты нашел точку опоры.
– И не одну, – просиял Моисей. – Пойдем, мне тебе многое рассказать надобно.
* * *
Рассказ вышел долгим. Только к вечеру, когда костер прожог толстое одеяло ночи трескучими искрами, что так и остались тлеть яркими звездами на темном небе, Моисей дошел до конца.
Иофор молчал, долго думал. Наконец, выпрямился, потянулся. Моисей тоже вскочил. Очень уж хотелось услышать, что старый учитель о его приключениях думает.
– Повзрослел ты, Моисей. И помудрел. Рад я, что сумел ты помощников верных во внутреннем мире отыскать. Доволен и тем, как ты израильтян убедил в путь пуститься. Хорошо во время войны армией руководил. Но вот последний твой рассказ не порадовал.
Посмотрел Иофор в глаза Моисею пристально, как умел, так что вся душа наизнанку вывернулась:
– Напоминаешь ты мне, Моисей, того скорохода, которого фараон с важным поручением послал. Тот так долго бежал, что на сандалии ремешок поистерся. Но скороход не остановился, нет. Он дальше босой пошел. Ступня в кровь разбита, сандалия сзади на одной завязке волочится, бьет по ноге больно. Встречные люди интересуются: «Почему не остановишься, сандалию не починишь?» А скороход, знай, идет себе и только отмахивается: «Нет времени у меня останавливаться. Мне побыстрее дойти нужно, поручение фараоново выполнить».
Вспыхнул молодой вождь, но не сказал ни слова.
– Зачем же ты, Моисей, себя и людей мучаешь? Остановись, подумай, что изменить можно. А потом с новыми силами – вперед.
– Но что здесь поменяешь, если люди хотят, чтобы я их споры решал?
– Полагаешь, они этого хотят, потому что мудрость твою уважают? Ошибаешься. Простым людям так проще: ответственность вся на тебе, а им даже думать не нужно. Как считаешь, еще лет десять и кем израильтяне станут? Такими же рабами безвольными, как в Египте были. Ты же им уже доверие показал, когда лучших назначил родами и отрядами командовать.
– Да, но то время другое было – военное. Сейчас же, когда мир вокруг, командиры простым евреям ни к чему.
– А судьи им нужны? Когда ты из евреев армию делал, то понимал, что один не справишься. Сразу сотников выбрал. А в мирной жизни, почему иначе должно быть? Возьми израильтян самых толковых, хотя бы и тех, кто у тебя в сотниках лучше всего себя показал, назначь их начальниками. Пусть они все споры решают. А если где почувствуют, что справиться не могут – пускай тебя на помощь зовут.
Иофор глядел пристально, суровый взор прожигал насквозь, но не было никакой силы взгляд отвести.
– Смотри, сколько ты сегодня с утра споров выслушал?
– Семь.
– А сколько из них по-настоящему важных было?
– Ни одного.
– А нашлись бы среди израильтян люди мудрые и уважаемые, что сумели бы споры те сами решить?
– Конечно.
– Так зачем ты время свое на мелкие вопросы тратишь, что и остальным под силу? Поручи это им. Разбей израильтян на сотни, назначь сотников, внутри десятников и пусть каждый свои дела ведет. А сам тем, что и вправду важно, займись. Посмотри, людей-то ты из плена вывел, но свободными пока еще не сделал…
* * *
С утра Моисей пребывал в хорошем расположении духа: жизнь налаживалась. Сотники справлялись с работой день ото дня лучше. И хотя, как и раньше, каждый вечер собирались у Моисея в шатре, чтобы поделиться последними новостями, да спросить совета у опытного вождя, в то же время все больше и больше дел решали сами.
Пришло время подумать над следующим вопросом. Как дать людям высокую цель, чтобы жизнь их смыслом наполнить. Как сделать свободными не только от власти фараона, но и от самих себя.
В этот момент раздался топот ног, полог резко отдернулся, и в проеме возникла темная фигура. Моисей метнулся было к мечу, но тут разглядел трехпалую руку.
– Что случилось, Махли? – голос вдруг сорвался, чего уже давно не было. А лицо в гримасе кривой ухмылки растянулось.
– Там, на месте Истины, люди приготовились каменьями Шаллума побить.
Эх, не зря волнение внутри проснулось. Видать, на самом деле плохи дела.
– Пошли, по пути расскажешь.
Яркое солнце ослепило после полумрака шатра, Моисей невольно вскинул руку, закрываясь от бьющих в глаза лучей. Но шага не замедлил: очертания шатров сквозь слезы проступали, а больше и не надо, чтобы дорогу найти. Верный Махли поспешал следом:
– Люди из семейства Каафа поймали Шаллума, когда он у соседей кусок мяса из похлебки стащил. Привели к своему сотнику – Аарону – на суд. А тот, недолго разбираясь, повелел казнить тотчас. Вот толпа и собралась.
– И что люди?
– Некоторые каменья с собой принесли, другие, наоборот, жалеют, говорят, что больно суров Аарон.
Как и месяц назад, Шаллум стоял посреди песчаного круга. Его окружала толпа, что гудела, словно Нил на вторых перекатах. На этом все подобие с давешним спором заканчивалось. Теперь Шаллум походил на тень от себя тогдашнего: вместо уверенного цветущего мужчины – худой болезненный старец, решительные жесты сменились немощной дрожью, голова безвольно опущена, глаза бегают по сторонам, рассматривают песок под ногами.
– Добрый день вам, сыны Израиля, – по дороге волнение улеглось, и мощный голос Моисея прогремел над площадью.
Толпа замолчала, а Шаллум в надежде поднял голову.
– Кто расскажет, что здесь происходит?
Вперед выступил Аарон.
– По твоему поручению свершил я суд над преступником. Был пойман на том, как у соседа своего Салпаада хотел мяса из котла украсть. За то, что во второй раз преступление совершает, приговорил я его к побитию камнями.
Не смотря на все старания Аарона пушок на щеках никак не желал превращаться в бородку, а так и оставался жидкими волосками, топорщившимися на скулах. Зато прыщи расцвели пуще прежнего: похоже, чем сильнее пытался юноша от них избавиться, тем больше они становились. На левой стороне и вовсе образовался лиловый нарыв, что не сходил уже несколько дней. Зато глаза с вызовом смотрели на Моисея, видно чувствовал Аарон, что не нравится вождю его решение, но и отступать не собирался.
При полном молчании Моисей прошел на возвышенность, спокойно обернулся, взгляд пытливо пробежал по лицам собравшихся людей.
– Аарон, садись рядом, сегодня ты – судья.
Молодой вождь вспыхнул, подбежал и торопливо устроился возле Моисея. Потом спохватился, выпрямился, гордо расправил плечи.
– Шаллум, подойди. Ближе, еще ближе. Расскажи о себе. Что с тобой произошло, зачем мясо у соседей воруешь?
Шаллум с готовностью заговорил.
– Моисей, все скажу, ничего таить не буду. Ты не подумай худого, я ведь не вор какой. Я честный израильтянин. Тоже о своем народе пекусь. Ты меня помнить должен по схваткам с египтянами. Я ведь из Симеонов. Я и в гарнизон в одежде караванщика ходил, и под водой с оружием в руках пробирался. Тогда, кстати, и поссорился с твоим человеком. Когда при всех, пока у нас луки сохли, назвал Аарона юнцом прыщавым, который слишком уж быстро наверх выбился. А он на меня так посмотрел – до смерти не забуду. А теперь, как только случай представился, сразу и отомстил.
Моисей бросил быстрый взгляд на Аарона. Тот вспыхнул и покраснел до кончиков ушей. Моисей только зубы сжал покрепче: еще не хватало с Аароном при всех разбираться. Шаллум тем временем продолжал.
– А когда месяц назад присудил ты, Моисей, вазу Бирзаифу, тут люди от меня и отвернулись. Никто за все это время даже грузила для веретена не заказал. А вчера я решил раз они так ко мне, то и я к ним также буду. Вот и залез в шатер к Салпааду, пока дочери его за скотиной ходили. Но тут, на беду сам Салпаад воротился. Меня заметил – и в крик. Людей набежало, отволокли к Аарону. А тот, как меня увидал, сразу затрясся и говорит: смерть преступнику. Моисей, ты же понимаешь, он не за проступок меня наказывал, а за обиду давешнюю.
Моисей хмуро молчал. Шаллум упал на колени и обнял ноги вождя:
– Моисей, не вели казнить. Смилостивься. Я буду бесплатно работать. С утра до вечера вазы, миски, горшки, другую утварь резать. Тебе чашу почище Бирзаифовой сделаю. С четырьмя гепардами, вместо двух. Только не убивай. Мне ведь еще сорока нет…
Моисей рывком поднялся:
– Встань, не позорься. Не гоже человеку свободному гадом мерзким по земле ползать.
Потом посмотрел на Аарона, на Махли, что рядом стояли:
– Не беспокойте меня пять минут. Буду думать, как с ним быть.
Моисей тяжело опустился на место и закрыл глаза…
* * *
Внутренний мир встретил прохладой, такой непривычной после зноя летнего дня. Солнце спряталось за серыми облаками, что не давили, а просто висели высоко в небе. Все цвета поблекли, и только яркая голубизна безмолвной реки выделялась на невзрачном фоне.
Моисей обернулся, ища, не появился ли кто из местных жителей, и с удивлением обнаружил Воина. Вот уж кого не ожидал увидеть. Моисей надеялся, что придет Мудрец, ведь дело-то мирное. Но выбирать не приходилось.
Воин по привычке качался на носках, заложив руки за спину:
– Говори.
– А почему ты здесь?
– Управляй гражданскими, а в подчинении держи военными.
– Что?
– Придет время – поймешь. Говори, зачем звал.
Властные нотки тотчас пробудили воспоминания о днях, когда Моисей приходил в ужас от каждой встречи с грозным ратником. Но хотя те времена давно прошло, Моисей все равно обращался к Воину с почтением и внутренним трепетом.
– Несправедливо Аарон Шаллума к смерти приговорил. Слишком суровое наказание за столь мелкий проступок.
– И что делать собираешься?
– Думаю властью своей отменить казнь израильтянина, что всего полгода назад кровь за свободу проливал.
– А меня зачем звал?
Вот так всегда – вроде и не сделал ничего, а чувствуешь себя мальчишкой. Нет, пора и во внутреннем мире власть в свои руки брать!
– Да вот думаю, сможешь что-то дельное сказать или нет? – ответ прозвучал даже жестче, чем хотел Моисей.
Воин усмехнулся.
– Нет, не за дельными словами ты пришел. А потому как понимаешь внутри, что просто так приговор Ааронов отменить не сможешь.
– Еще как смогу – здесь я вождь народа израильского.
– Ладно, отменить-то отменишь, а дальше что? Ведь тотчас твои сотники уважение народа потеряют. Всяк будет знать: ежели не любо решение их, надобно к Моисею обратиться – он все и поменяет. Так?
Моисей молчал.
– По глазам вижу – понимаешь, что так. И тогда опять все будут идти к тебе вопросы решать, а сотники твои пустым местом окажутся. Этого ты хочешь, да? Тогда отменяй Ааронов приговор, не стесняйся.
Воин резко развернулся и зашагал прочь.
* * *
Моисей раскрыл глаза. Сколько он пробыл во внутреннем мире: пять минут, десять? Нет, судя по теням вокруг – совсем недолго. Да и люди молчат, ждут напряженно его решения. И больше всех Шаллум: умоляющего взора не сводит, сидит, словно прирученный щенок шакала у ног. А слева Аарон страх за вызывающим взглядом прячет, смотрит в упор с вызовом, но зрачки бегают нервно по сторонам.
Моисей встал и по привычке поднял руку.
– Мудростью, дарованной богами, подтверждаю, что прав был Аарон, смерти Шаллума требуя. Но думаю, за доблесть в схватках с египтянами достоин Шаллум легкой смерти. Поэтому повелеваю отсечь ему голову.
Толпа шумно выдохнула, Аарон удивленно уставился на вождя, а Шаллум обречено повалился под ноги Моисею:
– Смилостивься, смилостивься, не хочу я умирать, смилостивься…
Моисей, не обращая внимания на всхлипывания резчика, повернулся к Махли:
– Хопеш!
Ни один мускул не дрогнул на каменном лице начальника левитов, когда он протягивал секач Моисею. И только карие глаза все допытывались: неужели это и есть справедливость?
– Не мне топор, Аарону. Раз он к смерти приговорил, пусть сам и исполняет.
Аарон побледнел, но протянул дрожащую руку, схватил хопеш. Пальцы с силой вцепились в рукоять, напряглись так, что стали белее алебастра.
Моисей, не глядя, кивнул – давай. Он хорошо представлял, что творилось на душе Аарона. Одно дело на поле боя врагов разить, и совсем иное беззащитному человеку жизнь отнимать.
На негнущихся ногах Аарон шагнул вперед и занес топор. Шаллум отчаянно закричал, секач со свистом опустился вниз…
* * *
Моисей еле сдерживал ярость, что захлестывала его. Под гневными словами Аарон весь сжался, стал еще меньше ростом. Руки его продолжали трястись: видно так и не отошел от убийства безоружного Шаллума. Даже Махли, что стоял в стороне, старался не дышать.
– Да, назвал он тебя юнцом прыщавым, так что из-за этого человека сразу на смерть посылать? Думаешь, имеешь право казнить и миловать, так все позволено? А о том, что отвечаешь за своих людей, ты вспомнил? И каково теперь сынам Каафа знать, что их начальник – кровавее самого фараона? О такой свободе они мечтали?
Моисей тяжело опустился.
– Молчишь, да? Ну, помолчи, подумай. Может, что и надумаешь.
Повисла гнетущая тишина.
Аарон насуплено переминался с ноги на ногу и тер прыщи на щеке, что и так раздулись на пол лица. Втянутая в плечи голова придавала сходство с молодым быком, а вздернутый подбородок выдавал упрямую убежденность.
Тяжелое молчание нарушил Махли. Его широко открытые глаза непонимающе смотрели на Моисея:
– Но почему ты не отменил решения Аарона? Я же видел, ты был готов.
Моисей угрюмо кивнул:
– Да, не было нужды убивать Шаллума. Но не мог я перед всем народом решение мной же поставленного сотника оспаривать. Это означало всем показать, что ваших приказаний слушать не надо.
Помолчав немного, Моисей закончил:
– Не для того я вам власть давал, чтобы отбирать ее тотчас. Нет, пусть израильтяне видят и знают – вы мои люди, а значит, все решения ваши я поддерживаю и одобряю. Но вы знайте тоже, что с глазу на глаз судить буду сурово. Потому, если кто не по совести поступит, потом предо мной по всей строгости ответит.
– А не боишься, Моисей, что еще два-три таких случая, и люди тебя проклянут?
Моисей кивнул:
– Да, Махли, только о том последний час и думаю. Потому решил я еще сегодня подготовить свод законов, чтобы все судили одинаково, чтобы не было жалоб на начальников жестоких, что каждого к смерти приговаривают. Но чтобы не было и таких, что наказать преступника боятся.
Моисей испытующе посмотрел на Махли. Тот ответил прямым, честным взглядом и едва заметно кивнул. У Моисея отлегло от сердца: похоже, командир левитов понял и простил необходимую жестокость на площади.
– Всё, иди. Передай патриархам и сотникам, что после заката будем совет держать. Примем новые законы израильские, чтобы назавтра евреям объявить.
Махли еще раз кивнул и скользнул в проем.
Моисей развернулся к провинившемуся брату Мариам.
– Аарон, что мне с тобой делать?
Аарон ничего не ответил, только посмотрел исподлобья.
А на самом деле, что? Ведь перед ним Аарон – тот самый, что столько сил отдал там, в Египте, чтобы патриархов убедить. Тот самый, что первым в пустыне в бой бросился и врагов положил без числа.
Моисей тяжело вздохнул и сказал:
– Ладно, не буду тебя за первую же ошибку наказывать. Но знай, еще раз – и не бывать тебе вождем людей израильских. И не посмотрю на заслуги былые. Ясно? Иди.
Аарон стрельнул глазами и поднялся. Так и не сказав ни слова, он вышел из шатра.
А Моисей принялся ходить из угла в угол. Совсем не спокойно было на душе. Что-то подсказывало Моисею: с молодым сотником он еще хлебнет горя…
* * *
– Не хочу, чтобы после случая сегодняшнего израильтяне в страхе жили, что за любой проступок могут головы лишиться.
– Но Моисей, – раздался знакомый звонкий голос. – Разве не ты нас через испытание огненное вел, чтобы показать, что порядок надо и ценой жизни человеческой поддерживать?
Эх, Аарон. Долго ты думал над тем, что случилось. Только, видать, вместо честных ответов самому себе, искал оправдания своему приговору.
– Правда. И если завтра на нас амаликитяне нападут, а кто-то не готов будет или с поля боя сбежит, тотчас прикажу обезглавить. Потому как на войне только так и можно. Но в мирной жизни, Аарон, другие законы. И в спорах житейских по другим меркам судить надобно, чем в схватках кровавых. Потому и сошлись мы здесь.
Поднялся старый Неффалим.
– По мне – так все просто. Если убил кого или покалечил – казнить такого. То ли на кол сажать, то ли камнями побивать – как порешим. Если украл что-то – руку рубить. Говорят, в далеком Вавилоне так поступают.
Юный Вениамин вскочил на ноги:
– А что с детьми делать? Ведь каждый из нас что-то чужое да стянул, когда малым ребенком был. Так все израильтяне безрукими повырастают.
Неффалим не сдавался:
– Тогда пусть родитель отвечает. Раз не усмотрел и не воспитал.
Вениамин презрительно фыркнул, но что ответить не нашел. Только головой покачал недовольно.
Неожиданно за него вступился Махли:
– Погоди, Неффалим, не все так просто. Можно ведь на хлебную лепешку с голода позариться, а можно все соседово золото да серебро унести. Неужто будем одинаково судить? Нет, тут нужно длинный список писать, чтобы каждому преступлению – свое наказание.
Заговорил старый Симеон:
– Но ведь все равно будет происходить такое, чего в том списке не окажется. Не лучше ли одно правило придумать, но чтобы на все случаи подходило.
– А может у тебя и правило такое есть? – ехидно поинтересовался Неффалим.
– Да, у моего египетского хозяина такое было. Если двое рабов подрались, и один другого покалечил, скажем, глаз выбил, то тот имел право обидчику точно так же ответить.
– Выходит, у вас там все рабы кривыми ходили? – начальники покатились со смеху от слов Неффалима.
Один Моисей серьезно посмотрел на Симеона и поднял руку, требуя тишины.
– И как ваше правило звучало?
– «Око за око, зуб за зуб».
Моисей довольно кивнул, но тут снова раздался голос Махли:
– Правило твое можно по-разному повернуть. Например, украл кто-то овцу. Так что, он просто вернет ее и все?
Но Симеона было трудно смутить:
– Нет, за кражу вор должен вдвое или втрое больше заплатить. Отдать три овцы, а если столько не имеет, тогда серебром.
– А если и денег нет? – не сдавался Махли.
– Тогда должен трудом своим выкупить долг.
Вождь левитов гневно загудел:
– Но ведь это рабство! Опять будут хозяева и рабы!
Моисей примиряюще обхватил Махли за плечи:
– Погоди, не горячись. Этот вопрос мы отдельно обсудим. И сделаем, например, так, что, если даже израильский муж в рабство по собственной неразумности попадет, то всегда через семь лет на волю выйдет. А иначе ничего не получится. Иначе, придется на самом деле за мелкие провинности к смерти приговаривать.
Махли неохотно кивнул, но попробовал еще раз возразить:
– Все равно думаю, что свод законов лучше, чем одно правило. Скажем, отнимет парень невинность у девушки. Чем он будет отцу невесты возвращать? Своей девственностью? А ведь отец серьезно пострадает. За такую невесту никто вено платить не захочет.
Моисей задумался. Нет, не над вопросом Махли. Там все просто было: достаточно парню вено отцу заплатить, и они квиты. Думал молодой вождь, как лучшее от обоих предложений взять. Нравилась ему определенность, которую давал Махлиев список наказаний за преступления. Но и простота одного правила Симеона тоже привлекала. Наконец, он нашел решение.
– Сделаем так: напишем свод законов, как предложил Махли. А в основу положим Симеоново «око за око, зуб за зуб». Определим такие наказания, чтобы преступник с лихвой возмещал, что натворил. Принципом тем и судить будем, когда не найдем преступления в своде законов. А еще, не забывайте, у вас есть я. И если в каком деле не уверены, всегда ко мне обращайтесь…
Поздно заполночь усталые сотники расходились по шатрам. Укладываясь спать, Моисей мурлыкал под нос песенку. Свод законов получался строгим и справедливым. Простым израильтянам непременно должен был понравиться. И лишь одна мысль тревожила, когда вождь израильтян засыпал: кроме самого первого вопроса, обычно говорливый Аарон не произнес на совете больше ни слова…
* * *
Весть, что на закате сам Моисей будет судить спор молодого Наасона со старым Целофхадом, вмиг облетела лагерь. Люди возбужденно переговаривались, ждали необыкновенного зрелища. Как Моисей будет собственный завет «око за око» исполнять? И кто знает, может на этот раз Моисей покажет еще большую мудрость, чем два месяца тому, когда так необыкновенно разрешил конфликт между резчиками Шаллумом и Бирзаифом. Правда потом беднягу Шаллума ждала незавидная участь: лишился головы из-за какого-то куска мяса. А ведь произойди всё одним днем позже, когда приняли свод законов народа Израильского, Шаллуму пришлось бы вернуть два куска – и дело с концом. Вот уж не повезло, так не повезло.
Особенно интриговало то, что сегодняшний спор был тесно связан с тем, самым первым. Ведь, как оказалось, именно Наасон заказал у обоих мастеров тонкостенную вазу, чтобы умилостивить отца невесты. Но дорогая чаша с ручками в виде пьющих гепардов, что не оставляла никого равнодушным, на старого Целофхада не произвела никакого впечатления. И вместо того чтобы подобреть, он, наоборот, вено в два раза поднял. Мол, теперь из-за скандала с вазой, никто на его пятерых дочерей смотреть не захочет.
Правда, злые языки утверждали, что это боги наказали Целофхада за жадность, не подарив ни одного сына. Но, мол, старый скряга так ничего и не понял, и теперь своими руками рушил счастье дочерей, назначая слишком высокий выкуп. Все пятеро сидели в девицах, хотя давным-давно пора замуж. Женихи один за другим сдавались, находили других невест, но старый Целофхад оставался непреклонен. И только Наасон не терял надежды. Когда ни подарки, ни уговоры не помогли, он обратился к последнему средству: воззвал к справедливости Моисея.
Люди, окружившие место Истины плотной толпой, явно симпатизировали настойчивости юного Наасона. Но возмущенный Целофхад не собирался сдаваться, а Моисей, как назло, ничего не мог придумать.
– Все здесь слышали, как Наасон признался в любви твоей дочери. Да и сама Ноа прилюдно объявила, что любит его. Объясни нам, Целофхад, зачем ты счастью молодых противишься? Почто вено такое назначаешь, что выплатить никому не под силу?
Целофхад гневно фыркнул:
– А почему я должен верить, что он Ною любит? Потому что он так сказал? И все? Так вот, не нужна этому наглецу моя дочь. Он только на ее приданое смотрит. Я их, бедняков, что ни гроша за душой не имеют, сразу раскусываю. Спят и видят, как бы разбогатеть, не работая. А тут такая девушка на выданье. Вот и зарятся на богатства скорые. Вы у него разузнайте, он даже резчику за ту вазу заплатил не сразу. Два месяца копил и у друзей занимал! А отдавать, как собирается, я вас спрашиваю? Небось, уже просчитал, сколько невеста принесет. Только на то и рассчитывает.
Наасон вскочил, кровь прилила к лицу, высокий голос задрожал от обиды:
– Неправда, я ее всем сердцем люблю, и она меня тоже. И не нужны нам ваши богатства!
Целофхад только усмехнулся:
– Вот, даже на суде высоком врать не боится!
Наасон не унимался:
– Спросите, спросите Ною, она тоже скажет, что любит меня!
Моисей покачал головой. Нет, добрый молодец, так ты далеко не уйдешь. Пока будут чувства рассудок затмевать, не видать тебе невесты. И тут вспомнил, как сам десять лет назад стоял перед фараоном, сгорая от стыда и унижения. Моисей ведь тоже не сразу, далеко не сразу научился желать правильно.
Вдруг захотелось помочь молодому парню, сделать так, чтобы все убедились в его искренности.
А Целофхад тем временем перешел в атаку:
– Вот и дочери моей речами сладкими разум затуманил. А та, дуреха, и поверила, будто ее любит, а не мои сбережения!
Старый израильтянин выпрямился и обвел взглядом людей:
– Скажите, достойные сыны и дочери еврейского народа, разве можно доверять человеку, даже имя которого на древнем языке означает «змея»?
Толпа засвистела: похоже, опытный пустослов сумел таки перевесить чашу весов в свою пользу.
Моисей жестом потребовал тишины.
– Постой, Целофхад. Имя человек не сам выбирает, оно ему родителями дается. И не именем красен человек, а делами да потомками своими. И может еще статься так, что кто-то из внуков или правнуков Наасоновых будет правителем над всеми людьми израильскими!
– Ладно, – быстро согласился Целофхад. – Пусть тогда убедит всех, что любит Ною, а не мои богатства.
Моисей обернулся к Наасону:
– Сможешь?
Тот неуверенно кивнул и торопливо заговорил.
Моисей вздохнул: у парня не было шансов. Целофхад открыто насмехался над бедным Наасоном, сопровождая каждое его слово пространным язвительным комментарием. Толпа радостно потешалась, один в один, как в прошлый раз.
Вот так всегда. Простым людям не нужна истина, им подавай развлечение. И ведь никому нет дела до счастья Наасона и Нои. Лишь бы посмеяться да повеселиться за чужой счет.
Через три минуты Моисей заскучал, через пять рассердился.
– Хватит, – резкий окрик оборвал веселье. – Два часа уже здесь сидим, внимаем препирательствам Наасона с Целофхадом. Солнце зашло давно, а дело с места не сдвинулось. Так и до утра ругаться можно. Слушайте мое решение.
Повисла тишина, израильтяне внимали каждому слову.
– Раз по-человечески договориться не получается, раз людской суд бессилен, завтра предадим это дело суду богов. Пусть они решают, достоин ли Наасон дочери Целофхада…
* * *
На следующий день перед закатом на месте Истины собрался весь лагерь. Люди стояли плотной толпой, уставившись не на спорщиков, а на два небольших шатра, что высились на пригорке, сразу за Моисеем. Израильтяне вслух гадали, как будет происходить суд богов. Причем здесь шатры? Как боги дадут знак: голосом трубным или столбом огненным?
Наасон заметно нервничал. Круги на пол лица – вряд ли ночью глаза сомкнул. Пальцы, стучавшие по коленям, крупная дрожь, что нет-нет, да пробегала по телу сверху вниз – все выдавало огромное напряжение.
Но и Целофхад не выглядел спокойным. Хоть и не трясся, но зубы сжал так, что скулы побелели. С богами никто шутить не желал.
Толпа напряженно ждала начала.
Моисей молча вышел на середину круга. Сотни глаз уставились на него. А молодой вождь вдруг почувствовал необычное спокойствие. Словно и не было бессонной ночи, когда до утра размышлял, как найти такое испытание, что расставит все по местам. Словно и не было азарта на рассвете, когда, наконец, придумал. Словно и не было усталости долгого дня, когда вместе с верным Махли оговаривал детали.
Моисей медленно сосчитал про себя до десяти. Вот теперь пора.
– Братья и сестры, – голос зазвенел над толпой так, что слышал каждый. – Сегодня мы собрались на необыкновенный суд.
Два шага в сторону Наасона:
– Готов ли ты отдать справедливость в руки могущественных богов?
– Готов!
– Обещаешь подчиниться их воле, каким бы не было решение?
– Обещаю, – слова едва слышно слетели с уст юноши.
Моисей повернулся к Целофхаду:
– А ты, обещаешь подчиниться всевышней воле?
– Обещаю, – голос старика не дрогнул, но скулы напряглись еще сильнее.
– Хорошо, начнем.
Моисей хлопнул в ладоши, и где-то за шатрами зазвенели бубенцы систр. К ним присоединилась флейта, потом арфа. На лицах людей впервые появились улыбки, ноги сами собой стали притоптывать.
Вдруг раздался оглушительный удар барабана, и музыка смолкла. Все вздрогнули.
– Наасон, только что ты отдал свою судьбу на волю богам. Тебе предстоит испытание, где наградой станет рука невесты. Но если ошибешься – ждет верная смерть.
Наасон побледнел.
– Выйди в центр.
Юноша медленно поднялся. Заходящее солнце наложило кровавую маску на лицо Наасона. Израильтяне затаили дыхание: казалось, не живой человек, а вернувшийся из царства Осириса мертвец стоит в центре площади.
– Готов?
Робкий кивок, сразу видно: на самого Наасона торжественная обстановка подействовала особенно сильно.
– Сейчас ты поднимешься – вон к тем шатрам. В одном из них – твоя невеста, в другом – голодный гепард. Выберешь шатер и откинешь полог. Если боги будут милостивы, из шатра выйдет девушка. А если нет, наружу выскочит хищник, которого не кормили три дня. Ты все понял?
Снова кивок.
– Тогда вперед!
Где-то высоко в горах завыл ветер, багровое солнце почти спряталось за горизонт, в воздухе повис аромат сикомора вперемешку с дымами вечерних костров. Вдали перекликнулись стражники, стукнули хопеши. А на месте Истины повисла такая глубокая тишина, что был слышен даже шорох песчинок под ногами Наасона.
