Текст книги "За пять веков до Соломона (СИ)"
Автор книги: Александр Николенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)
Глава Седьмая
Будь там, где не ждут!
И простер Моисей руку свою на море, и гнал Господь море сильным восточным ветром всю ночь и сделал море сушею, и расступились воды. И пошли сыны Израилевы среди моря по суше: воды же были им стеною по правую и по левую сторону.
Погнались Египтяне, и вошли за ними в средину моря все кони фараона, колесницы его и всадники его.
И в утреннюю стражу воззрел Господь на стан Египтян из столпа огненного и облачного и привел в замешательство стан Египтян; и отнял колеса у колесниц их, так что они влекли их с трудом…
И вода возвратилась и покрыла колесницы и всадников всего войска фараонова, вошедших за ними в море; не осталось ни одного из них.
Книга Исхода, гл.14, 21-28
– Мы все умрем? – как ни старался юный Симеон выглядеть спокойно, голос всё равно прозвучал тонко и жалобно. Остальные вожди напряженно ждали ответа Моисея.
Мудрецы и Воины внутреннего мира, помогите! Подскажите, как вернуть вождям израильским спокойствие и уверенность? Ведь и суток не прошло, как они на этом самом месте бесстрашием бахвалились, силой с египтянами померяться поскорее желали. Куда вера вчерашняя, куда смелость и отвага девались? Неужто одного испытания огненного достаточно, чтобы семейство царственных львов в стайку трусливых шакалов превратилось?
А может, не прав он вчера был, сомнение в вождях поселяя? Может, стоило оставить всё, как есть? Да, египтяне на смерть бы разбили разрозненные отряды израильтян. Но разве не в том высшее счастье, чтобы умереть в радости?
Моисей на мгновение погрузился во внутренний мир. Хмурый Воин уже раскачивался на носках. Руки за спиной, взгляд сосредоточен, рот поджат – не дать ни взять Сотник, что вот-вот бранью на новобранца разразится. Но вместо ругани, Воин положил руку на плечо Моисею и, глядя в глаза, тихо сказал:
– Нет в смерти доблести никакой. Всё равно с радостью или с грустью мир покидаешь. Иначе, возьми вина сладкого побольше, налей в себя, сколько влезет, чтобы рассудок наверняка замутить. Когда душа петь начнет, а в теле легкость неземная возникнет, бросайся к крокодилам в реку. Умрешь с улыбкой на устах, да только будет ли смерть та доблестной? А вот, чтобы, в реке очутившись, от крокодилов спастись, рассудок трезвый и холодный нужен. И если выживешь – это настоящим геройством будет.
По удивленным взглядам Моисей понял, что произнес вслед за Воином последние слова вслух.
– Для того мы из рабства на волю шли, чтобы здесь, в пустыне голой, головы сложить? – Моисей испытующе посмотрел на каждого из вождей. Под колючим взором те ежились и отводили глаза. – Где вера ваша в свои силы, где воля к жизни?
– Так ты же сам вчера показал, чего наши силы стоят, – хмуро заметил старый Рувим.
– Да, показал. Чтобы хмель свободы огнем выжечь. Вижу, подействовало. Протрезвели мы, и понимаем теперь, что не просто придется. Но кто сказал, что не сможем египетскую армию разбить? Посмотрите, еще две недели назад никто из нас не помышлял о свободе. Разве только в мечтах несбыточных. Десять дней тому никто не верил, что можно против фараона открыто выступить. Но вместе мы сделали то, что до сих пор невозможным казалось. А с египетской армией куда проще: не раз она с позором с поля боя бежала.
Вожди украдкой бросали недоверчивые взгляды на Моисея.
– Что не слышали никогда о гиксосах, что Египет триста лет назад захватили, разгромив войска фараона? А о хеттах, с которыми Сети все свое правление справиться не мог? Ну, хоть о нубийцах, что шесть месяцев упорно сопротивлялись, и только хитростью смогли египтяне их победить? Нет, фараоны об этом рассказывать не любят. В храмах и усыпальницах только о славных победах пишут. А не задумывались вы, почему, самую сильную в мире армию имея, ни одна династия дольше ста лет не правила? Видно, не всегда копья и мечи защитить могли.
Моисей заговорил совсем тихо, почти зашептал, но в напряженной тишине слова отчетливо доносились до самых дальних углов шатра:
– Да, египтяне обучены и вооружены лучше нас. Да, там солдаты по двадцать лет служат. И полководцы не в один поход ратный ходили. Но в Силе этой и Слабость заключена. Потому как знаем мы, что они делать станут, и наперед предсказать можем, как воевать будут. Им же о нас ничего не ведомо. И, похоже, всерьез египтяне вчерашних рабов не воспринимают. Думают, легкой прогулкой поход этот обернется. Не известно им, что у нас и секиры, и луки есть.
Моисей повысил голос. Теперь не нужно было вслушиваться, слова сами хлестали по обнаженным душам.
– В этом и спасение наше. Ударить внезапно, чтобы египтяне опомниться не успели. Врасплох их застать. Пустить тучи стрел, в командиров целясь. И если удастся Тысяченачальников и Сотников стрелами уложить, тогда есть надежда, что в панике побегут солдаты простые. А пока фараон опомнится, пока соберет новую армию – мы уже далеко будем.
Моисей остановился, и тотчас в воздухе повисла липкая тишина, что давила на каждого, забирала последние остатки решимости. Нет, нельзя молчать, иначе не привести потом в чувство вождей растерянных. Действовать, сейчас, сразу!
– Махли!
– Да.
– Бери стрелы, сколько в лагере есть, и строй сотню. Через четверть часа пойдем место искать, где египтянам сюрприз приготовим.
Махли коротко кивнул и тенью скользнул из шатра – только шкура овечья закачалась на входе.
– Симеон!
– Здесь.
– Твои мужи, что в крепость ходили, пусть всех стариков и детей собирают. Как только будете готовы, выступайте из лагеря и идите на полуночь. В двух днях отсюда есть колодец заброшенный. Я у вас перед отходом остановлюсь, расскажу места приметные, чтобы в пустыне не заблудились.
Команды сыпались одна за другой, и чуть успокоившиеся вожди по одному исчезали в проеме. Четко, без лишних слов, совсем как в настоящей армии. Эх, такой бы порядок и десять дней назад. Как далеко бы они продвинулись!
Последним бросился исполнять приказание патриарх Неффалимов. И только оставшийся Аарон настороженно вскинул бровь на едва слышные, легким выдохом вылетевшие слова Моисея:
– Хотел бы и я верить, что у нас всё получится!..
* * *
Ловушка вышла, на удивление, хороша. И место отыскалось, словно специально под засаду приспособленное: слева – море глубокое, справа – скалы отвесные, валунами усеянные, посреди – проход узкий, где и трем колесницам не разъехаться. Придется египтянам по очереди проходить. А перед ущельем остановиться, тесной толпою сгрудиться. Лучникам израильским на потеху, стрелам длинным на радость.
– Будь стрел вдоволь, никто из египтян дальше бы не пробился, – объяснял Моисей левитам. – Жаль, что на каждого из нас удалось лишь по две сотне стрел собрать. Египтян куда больше будет. Но нам сейчас важно передышку получить. Спесь сбить с полководцев фараоновых. Для того и тысячи стрел достаточно.
Воины молчали, иногда кивали в такт словам Моисея. Суровые лица, твердые взгляды. Должно у них получиться. После всех бед и лишений боги не отвернутся от них.
– Стреляйте тогда только, когда уверены, что стрела мимо не пройдет. Вначале дайте им подойти поближе, первый отряд даже вовнутрь пустите. Дождитесь, пока главные силы у прохода скучатся, тогда и спускайте тетивы. А чтобы путаницы не вышло, буду я команды отдавать. Покуда в первый раз не прикажу, чтобы ни одной стрелы не сорвалось! Всё ясно?
Еще как ясно, куда уж более. Каждый понимал, что там, сзади, остались тысячи евреев, жены и дети, матери и отцы. И если не остановить сейчас наступление войска египетского, то, возможно, никто дня завтрашнего не увидит!
Моисей лично проверил, как укрылся каждый из воинов: не торчит ли где кончик лука, не выглядывает ли ворот полотняный, не сверкает ли на солнце затылок бритый. А дальше оставалось только ждать.
Первые десять минут быстро пробегают, следующие текут медленно, а дальше, и вовсе, тянутся нескончаемо. Самое трудное – ждать перед боем. Моисей по себе хорошо знал. Как и то, что не имели левиты отважные подготовки должной, чтобы время научиться обуздывать. Справятся ли? Не сломаются ли от ожидания долгого?
Вроде нет: тела напряжены, брови насуплены, глаза сверкают.
Моисей осторожно перебирался от воина к воину, прячась за камнями, стелясь полозом вдоль земли. Где шуткой, где разговором серьезным, а где и окриком строгим заставлял одних собраться, других успокоиться, а кого и вовсе в улыбке расплыться.
Медленно, неохотно минуты складывались в часы. Солнце, что вначале вроде ласково пригревало, к полудню вцепилось раскаленной хваткой в гладкие затылки. Капельки пота, выступившие с утра, давно испарились, и только сухие крапинки соли напоминали, что еще недавно здесь была влага. Потянуло в сон, и Моисей задвигался в два раза быстрее, чтобы тормошить, будить, не разрешать евреям поддаваться жарким чарам полуденного марева. Внезапно проснулось то самое чувство, что и десять лет назад, когда он едва не погиб в безводной пустыне. Может виной был сухой язык, царапающий нёбо, а может шрам на ноге, что внезапной острой болью напомнил о себе.
Моисей уговаривал израильтян, что еще немного, минут десять, самое большее полчаса, и на горизонте появится облако пыли, сопровождаемое топотом тысяч ног. Но минуты складывались в часы, а никто не шел.
Наверное, он все же вздремнул. Потому как, открыв глаза, явственно увидел вдалеке египтян. Одна сотня, другая, третья. Дальше всё сливалось в черное море солдат и колесниц. Тысяч пятнадцать, а то и все двадцать. Выходило, что фараон послал вдогонку армию вдвое, а то и втрое большую, числа евреев, покинувших Уасет. Чтобы наверняка.
Левиты встрепенулись, ожили. Сами собой исчезли усталость и сонливость.
– Луки приготовить! – жаркий шепот услышали все. – Но чтобы ни одного выстрела, пока я не скомандую! Ослушавшегося оставлю связанным в пустыне скорпионам и гадам ядовитым на пожирание. Ясно?
Моисей скользнул взглядом по суровым лицам левитов, кивнул и повернулся к ущелью.
Первые отряды египтян тонкими струйками потянулись в проход.
Идут, тяжело дышат, пот со лба стирают. Кожаные ремни плотно обхватывают грудь и живот, высокие щиты закинуты за спину, секачи покоятся на плечах, луки беззаботно болтаются сзади. Двигаются осторожно, но не из-за того, что израильтян боятся, а потому как дорога неровная, легко и пораниться. Долго ищут, куда ногу поставить, старательно обходят валуны побольше.
Ничего, сейчас забегаете. И думать забудете о царапинах от каменьев острых!
А вот и основные войска подтянулись. Сгрудились, толпятся, точь-в-точь как вожди накануне в шатре пылающем. Что же пора. Самое время. Треть воинов египетских одним махом уничтожить. А если боги милостивы будут, то и всю половину!
Застонал тихонько лук, натягиваясь до отказа, услышали левиты звук заветный. Со всех сторон тихий треск послышался, будто ветерок по пальмовой роще прошелся. Но знал Моисей, что от ветра этого уже через миг полсотни египтян с Осирисом повстречаются.
Что же, выбрать цель позаметнее. Вон сотник грузный впереди вышагивает. Дыхание затаить и, да пребудут боги с нами…
* * *
Стрела была готова сорваться с тетивы, когда сотник вдруг повернулся и, закрывшись рукой от солнца, посмотрел в сторону Моисея. Нет, египетский военачальник разглядеть ничего не мог: лучи прямо в глаза били, слезу вышибая, но всё равно казалось, что под пристальным взглядом израильтяне, как на ладони.
А потом сотник руку от лица отнял, и у Моисея внутри все оборвалось.
Приплюснутый нос и бритый затылок на толстой шее он узнал бы из тысячи. Манитон! Вот кого он едва жизни не лишил!
И чтобы не было мало, египетский сотник закричал, задрав голову:
– Моисей, ты там?
Слова оглушили, мысли поскакали вразнос: он что, всё знает? Откуда? Как? Неужто среди евреев предатель завелся?
– Тихо, никому не стрелять! – опять шепотом, на этот раз слишком громко отразившимся от отвесных каменных стен.
Да и поздно уже тетивы спускать: египтяне по неслышимой наверху команде все как один прятались за огромными щитами. Не слишком умело, кое-где оставались торчать руки или ноги, а дюжине-другой египтян удалось бы и головы прострелить. Но о внезапном нападении можно было забыть.
– Моисей, я не очень против солнца вижу, но не может быть, чтобы ты такой ловушкой не воспользовался! Или я не Манитон, что с тобой в походы ратные ходил.
Скрываться не имело смысла, и Моисей неспешно поднялся во весь рост.
– Да, Манитон, от тебя не спрячешься!
– Моисей, поговорить надобно, пока горячие головы дров не наломали. Спускайся, потолкуем спокойно.
– Тогда давай в стороне от твоего и моего войска сойдемся. Один на один, без оружия.
Аарон привстал на колено, зашипел:
– Моисей, ты с ума сошел! Пристрелят тебя, что нам потом делать?
Моисей покачал головой:
– Не думаю. Скорее Манитон договориться хочет. Видать, неохота ему людей своих зазря на смерть посылать. Да и внутренний бог подсказывает, что можем мы еще миром разойтись. Но вы держите ухо востро и, если что не так, стрел не жалейте. Ясно?
– Да уж куда яснее, – буркнул Аарон. – Внутренний бог ему подсказывает, да…
* * *
– Рад тебя видеть, командир!
– И я тебя, Манитон. Выходит, прав ты был в догадках, что фараон вас против ушедших евреев направит?
– Выходит, прав. Хотя лучше бы ошибался.
Моисей пристально всмотрелся в лицо Манитона. Глаза в глаза. В черные, бездонные. Что-то увиденное там заставило молодого вождя вздрогнуть. Что это было? Лютый холод неминуемой смерти? Серебристый блеск непоколебимой решимости? Или черный огонь свирепой ненависти?
– Что ты задумал, Манитон? – сказал Моисей едва слышно. – Зачем меня позвал?
Сотник ответил не сразу. Поглядел по сторонам, покряхтел по-старчески, хотя и не пожилой еще совсем, нет, в самом цвете сил и здоровья. Потом долго отряхивал красную пыль с одежды, зачем-то вытирал секач-хопеш, пока тот не засиял, словно зеркало. Моисей терпеливо ждал, ни словом, ни жестом не выдавая огромного напряжения. А внутри та еще буря бушевала. Что же тянешь-то столько? Давай же, давай!
Манитон словно услышал, поднял голову и, опять встретившись взглядом с Моисеем, начал:
– Перед выходом из Уасета долго с нами фараон беседовал. Рассказывал о коварстве рабов израильских, о том, что все беды лет последних их колдовством вызваны. Что не было у фараона выхода другого, кроме как изгнать евреев в пустыню подальше от селений египетских, чтобы чары израильские простым людям навредить не могли. А теперь вдогонку армию посылает с приказанием истребить всех рабов до последнего, чтобы навсегда угрозу от земли египетской отвести.
Манитон вздохнул и продолжил:
– И знаешь, Моисей, многие поверили. Но не я. Потому как помню крепко о Завете Аменемхата, да о том, как из Тысячников в Сотниках оказался. Потому и ушел вперед, чтобы с тобой с глазу на глаз поговорить. Услышать, что на обвинения эти скажешь. Теперь всё от тебя зависит. Если поверю Моисею больше, чем фараону, ни за что воинов египетских в бой против израильтян не поведу. Да и другим военачальникам это сделать не дам. Как – мое дело.
Неужто вот она – удача нежданная? Неужто удастся с миром уйти? Да ради этого Моисей на всё готов! Любое красноречие применить, чтобы воина старого убедить. И, похоже, дело это не очень сложным будет. Чувствует Моисей, что Манитон настроен больше ему верить, чем словам фараона. (Тут вмешался Воин из внутреннего мира: «А ну прекрати радоваться! Как желать правильно, помнишь еще?» Пришлось дышать шумно, чтобы сердца стук успокоить.)
А Манитон, казалось, не замечал ликования молодого вождя:
– Но вначале, Моисей, на три вопроса ответь. Прошу тебя, только правду. Ложь я сразу почувствую.
Ну что же, он готов. Голова ясная, тело расслаблено, напряжение собрано в комок в самом низу живота.
– Спрашивай, Манитон, всё как есть выложу.
– Сколько правды в том, Моисей, что евреи во всех бедах последних лет виноваты? Нет, не спеши, подумай сперва. Ведь и фараон, и жрец верховный в один голос твердят, будто волхвы израильские колодцы и каналы высушили, а собранную воду через год на поля выплеснули, так что сгнили и урожай, и надежды людские. Потом волхвы чародействами черными на землю египетскую комаров, жаб и мух напустили! А когда и того мало показалось, саранчу привели!
Моисей жестом остановил старого воина:
– А объяснил ли Рамсес, зачем это людям израильским нужно? Зачем столько горя земле, в которой живут, приносить?
Манитон кивнул, словно ждал вопроса:
– А то как. В армии у нас Сотниками да Тысячниками совсем не простаки служат. И на вопрос «Зачем?» фараону пришлось не раз и не два отвечать.
Моисей терпеливо ждал. Ровное дыхание и мягкая улыбка выдавали спокойную уверенность. Он уже знал, что скажет Манитону, знал, как убедит старого воина. Но вначале необходимо, чтобы Манитон сам произнес нужные слова.
– Говорил нам Рамсес, будто задумали израильтяне устройство земли нашей поменять. Захотели сами хозяевами стать, а египтян рабами сделать. Для того и творили коварства, чтобы египтян доверчивых напугать, фараона убить, а самим власть добыть.
– Почему же тогда фараон не добавил, что во время мора черного, среди израильтян вдвое больше людей погибло, чем среди свободных египтян? Почему не рассказал, как они пресный хлеб из муки и воды пекли, как впроголодь жили, когда остальным жителям Египта зерно из царских запасов выдавали?
Старый воин не сводил немигающих глаз с Моисея.
– А главное, Манитон, если уж среди израильтян такие могущественные волхвы имелись, что же они фараона за целых пять лет ни разу не тронули? Мне ли тебе рассказывать, что на поле брани первыми стрелами всегда в неприятельского командира целят!
Долго молчал Манитон, видно, тяжелые мысли внутри крутились. Разумом понимал, что прав вождь израильский, да и сердце подсказывало: истину Моисей говорит. Но совсем не просто было старому воину переступить через тридцать лет верной службы, когда каждый приказ фараона в точности исполнял, даже если согласен не был.
Наконец, Манитон тяжело вздохнул:
– Второй вопрос.
Моисей чуть не запел от радости! Первый – всегда самый сложный. Если один раз удалось Манитона убедить, дальше легче будет. Но, памятуя предостережение Воина, он веселье подальше спрятал. Ледяная свежесть разлилась по телу, голова прочистилась, он опять был собран и спокоен.
– Правда ли, Моисей, что волхвы израильские угрожали всех первенцев египетских истребить? И только решимость фараона Завет Аменемхата в ответ употребить, остановила беду великую, над Землей Египетской нависшую?
Молодой вождь только головой покачал: до чего ловок Рамсес – даже ошибки прошлые умеет себе на пользу применить!
Над вторым ответом Моисей не думал – правильные слова находились сами:
– Всего три месяца назад на совете фараона Тысяченачальник один заявил, что, видать, Боги с ума сошли, раз решился Рамсес Завет Аменемхата применить. А фараон в страшном гневе Тысячника того тотчас в Сотники разжаловал. Зачем он поступил так, Манитон? Куда удобнее было правду открыть: мол, во всём евреи коварные виноваты. Военачальник от правды такой верой бы еще больше проникся, да служил бы куда усерднее. Вместо того чтобы сейчас ответы на вопросы непростые искать. Да, Манитон?
Насупился старый воин, ни слова не сказал. Только глаза грустно затуманились под слезой набежавшей.
– Хорошо, Моисей. Тогда третий вопрос. Ответишь правду, уведу армию египетскую подобру-поздорову.
Напрягся Моисей, будто почувствовал нехорошее.
– В напутствии нам фараон утверждал, что евреев победить труда большого не составит.
Нет, вроде начало подвоха не предвещало, Моисей чуть расслабился.
– Вот только не было ведомо ему, что израильтяне вооружены и секирами, и луками. Из той самой крепости, на которую я указал. Заодно попросив, ничего худого гарнизону не делать. Но два дня тому, когда мы пришли, в крепости никого из воинов египетских не было. Моисей, что с командиром и гарнизоном случилось?
Похолодело внутри у молодого вождя, почувствовал, как вспыхнули лоб и щеки, взгляд сам собою в землю опустился, а плечи понуро сошлись.
Нет, нельзя, он себя так сразу выдаст! А за ним сотни и тысячи израильтян беззащитных. Неужто ради дела правого не сможет он Манитона убедить? Даже тем, что неправду скажет? А как же большая ложь, что за малой следует? Но ведь жизнь людей важнее!
Стараясь смотреть прямо в глаза сотнику – до чего же у него взгляд тяжелый, немигающий – Моисей четко произнес:
– Не знаю, Манитон. Не ведомо мне, что с командиром и гарнизоном сталось.
И сразу понял, что нельзя было врать, что Манитону все известно. В голове, словно молния ударила, почему-то поплыла земля вверх ногами, и на мгновенье промелькнула тень Воина:
– Что делаешь, глупец?
Моисей даже пошатнулся. А когда взгляд поднял, на него смотрели полные горечи глаза Манитона:
– Не ведомо, да? Почему же беглецы из крепости сказывали, будто убит был командир ударом в спину коварным на глазах у вождя израильского?
– Молчишь, Моисей? – яростный крик разнесся по пустыне, глухим эхом отражаясь от скал. – А я уже было поверил. Даже думал, где войска египетские на десять дней лагерем поставить, чтобы вы уйти могли беспрепятственно!
Сотник вдруг побледнел, судорожно закашлялся, ноги подкосились, но жилистая рука и полный ненависти взгляд остановили Моисея, бросившегося было на помощь.
– Не прикасайся ко мне, – Манитон тяжело дышал, крупные капли пота катились по багровому затылку и шее.
Ладонь рубанула раскаленный воздух, и Сотник хрипло выдавил:
– Нет, теперь пощады не ждите!..
* * *
– Моисей, на тебе лица нет. Что случилось? – взволнованный голос вывел молодого вождя из забытья.
– Не теперь, Мариам. Оставь меня.
У нее на самом деле заблестели глаза или показалось? Какая разница. Сейчас не до старой любви. Такой шанс упустить! Какая возможность была всё одним махом решить! Что же делать теперь? Что?
А египтяне не спешили. Основательно разбили лагерь на виду у евреев. По всем правилам: с охранением через каждые двадцать шагов, шатрами в десять рядов, по краям колесницы и кони распряженные. Ни врасплох застать, ни с боков обойти. Только в лоб, на погибель верную.
Но через час на совете вождей Моисей совсем о другом говорил:
– Мы стоим на холме. Это хорошо. Египтянам придется снизу вверх бежать, а нам и стрелять сподручнее, и каменья скидывать. Солнце будет нам в глаза бить. Это плохо. Зато хорошо, что сегодня на нас не нападут. И завтра тоже. Скорее всего, будут ждать, пока счастливый день придет. Верят египтяне, что в двенадцатый день третьего месяца сезона Перет, все начинания удаются, потому как ибис-Тот в этот день завладел «Озером двух истин». Значит у нас три дня в запасе.
– Далее, фараон послал против нас три полка. Слева, у моря стоят шатры красного цвета – это полк Ра. Всего сотня лучников, остальные вооружены секирами. Потому и получили прозвище «Многорукие». Они самые сильные и опытные. Их Везир во вторую линию поставит, чтобы лучших воинов зазря не терять.
– Правее, у скал – синие палатки Пта, – продолжал Моисей. Полк совсем новый, при Сети еще не было. Я не знаю, сколько лучников и копейщиков внутри, но, наверное, немного. Обычно, создавая новый отряд, фараоны набирают воинов с захваченных земель. Поэтому готовьтесь к схватке с чернокожими нубийцами и их грозными секачами-хопешами. Они первыми навстречу нашим стрелам и секирам побегут.
– А сзади, вон едва видны отсюда, зеленые шатры полка Гора. Это любимчики фараона. Лет десять уже в походах ратных не были, сплошь сыновья писцов да прочих людей царских. Каждый больше следит не за тем, чтобы клинок был заточен, а за тем, у кого из соседей доспехи каменьями драгоценными ярче блистают. Они в битву жаркую ни за что не полезут. Только когда всё решено будет, поспешат свою долю добычи захватить. А если, не приведи Амон, что не так случится, первыми с поля боя побегут.
Моисей прошелся из стороны в сторону:
– Итак, что мы имеем. Хорошо, что Рамсес не послал личную гвардию. Выступи «Храбрые луки» полка Амона или «Могучие стрелы» отряда Тота, нам несдобровать. С полутора сотен шагов расстреляли бы, словно перепелов перелетных. Зато хорошо, что сзади сынки богатеев. Хорошо, что полк Ра не сразу в битву вступит. Плохо, что их всех так много.
Вожди напряженно сидели: прямые спины, нахмуренные лбы.
– Единственный выход – удивить египтян. Они ждут, что будем их издали стрелами расстреливать, а мы луки на потом оставим. Чают, будем на холме отсиживаться, а мы вместо этого десятью сотнями по египтянам ударим. Сказывали люди, как в Вавилоне воины щитом к щиту становятся, вперед копья длинные выставляют, сверху от стрел тоже щитами укрываются. Получается будто огромная черепаха с длинными когтями. Построению такому никакой отряд не страшен: и пеших, и конных, с хопешом ли, с луком – любого сомнут и опрокинут. Думаю, ударом внезапным мы египтян часа на три-четыре остановим. А потом, когда они, поражением взбешенные, в атаку кинутся, об осторожности позабыв, мы их стрелами накроем. И стрелять будем не каждый по себе, как египтяне делают, а вместе – залпами. Одно дело, когда стрела сама в воздухе свистит, и совсем иное, когда единовременно две сотни смерть сеют. Тут у кого хочешь, кровь в жилах застынет. И вместо, чтобы в бой рваться, станут воин думать, как шкуру свою спасти.
Моисей резко выпрямился. Насупленные вожди вздрогнули, когда кулак молодого вождя обрушился на стол:
– Что приуныли, почему от взглядов ваших тоской веет? Битва еще впереди, зачем же себя раньше времени хоронить?
Ответил старый Рувим:
– Стой против нас одни нубийцы с хопешами или богатеи на колесницах, верили бы мы, что победить сможем. Но ведь посредине у египтян воины бывалые, что по десятку походов за собой имеют.
Моисей улыбнулся:
– Есть у меня еще задумка. Если бы вышло окружить египтян, то опытные «Многорукие» оказались бы зажаты между синими новичками Пта и зелеными неженками Гора. Тогда израильские лучники их одного за другим перещелкали бы. Но для того надобно две-три наши сотни за спину египтянам завести…
Вдруг откинулась шкура, вовнутрь осторожно скользнул Махли, наклонился к Моисею, жарко зашептал. Моисей резко спросил, не таясь:
– Неужто ни одной тропинки? Не может быть, чтобы везде охранение поставили!
Махли тоже повысил голос:
– Моисей, лично с утра по горам ползаю! Где проход чуть пошире – каменья навалены, за ними египтяне с секачами. Где тропинка узкая – сверху лучники сидят в засаде. Видно, ведомы им хитрости твои, Моисей. Понимают, что в прямой схватке нам не выстоять. Вот и ждут, где прорываться станем.
Моисей грузно осел:
– Должен быть выход. Должен, должен!
– Нет, Моисей, в горах они повсюду. Хорошо еще, что море не охраняют, – горько добавил Махли, потирая обрубок пальца на левой руке.
Моисей тяжело вздохнул, но тут внезапная мысль заставила вскочить:
– Как, как ты сказал?..
* * *
На рассвете лагерь египтян зашевелился, потянулись вверх дымы жертвенников, утренний бриз донес запах паленого мяса. Щедрые дары богам возносились! Значит – сегодня, прав был Моисей в расчетах.
Часам к восьми протяжно затрубили в рога, лагерь закружился, заметался, словно песчаный бархан во время пустынной бури, чтобы через мгновение развернуться строгим порядком готовых к бою сотен. Командиры повели отряды вперед, и вновь Моисей увидел, какую огромную армию собрал фараон. Долгие минуты тянулись бесконечно, а сотни выходили и выходили. Вскоре всё подножие холма покрылось темными точками. От одного взгляда на черный муравейник по телу разливалась слабость, хотелось повернуться и бежать, бежать изо всех сил, подальше от этого места, прочь от верной смерти.
Моисей почувствовал, что еще чуть-чуть и евреи не выдержат этой пытки и на самом деле побегут.
Одним махом он вскочил на огромный валун и обернулся к израильтянам:
– Братья, сестры! Когда мне приходилось вести в бой отряды фараона, я всегда говорил о доблести египетской армии, о поддержке богов, о том, какая богатая добыча ждет победителей, и как милостив будет Осирис к павшим. Уверен, – взмах в сторону неприятельского лагеря, – сегодня египетские тысячники делают то же самое. Но вам я скажу совсем другое.
Тысячи глаз прикованы к нему. Такое напряжение, что кажется, будто воздух густеет. Всё вокруг: песок, небо, далекие фигуры египтян – обретает собственную глубину. Тени наливаются лиловым соком: ткни мечом – брызнут во все стороны, словно переспелый виноград. И тишина в долгих паузах между далекими ударами барабанов. Тишина гулкая и звонкая. Где каждое сказанное слово еще долго перешептывается окрестными скалами, чтобы каждый услышал и понял.
– Я не стану вас убеждать, что боги даруют нам победу. Мне не нужно повторять, что за нами отцы, матери и дети. Что если не выстоим мы, то погибнут и они. Вы все это прекрасно знаете. Мне не нужно повторять, что ждет выживших, если нас победят. Вырванные языки и выколотые глаза в лучшем случае. Мне не нужно повторять, что как бы не был грозен бой египетских барабанов, нужно стоять. Как бы ужасно не выглядели приближающиеся воины с обнаженными секирами, нужно стоять. Какой бы страх не вызывал свист летящих стрел, нужно стоять. Побежим – и все. Прощай свобода, прощай жизнь в любви и радости, прощайте все, кого любим и ценим. Может быть сегодня мне суждено умереть. Если это случится – я умру счастливым человеком: ведь моя смерть защитит свободу моих детей. Но я верю, что мы выживем и одержим верх. Я бывал не в одном сражении и знаю главное. Побеждает не тот, у кого больше воинов или колесниц. Побеждает тот, кто сохраняет веру в себя и в товарищей. И знаете, неделю назад я узнал самое главное. Такой народ, как еврейский, победить нельзя!
Моисей дал знак, и вперед выступил священник Авиуд. Израильтянин воздел руки к небу и запел. Ту самую песнь, что звучала во время обряда очищения грехов. К Авиуду присоединился второй голос, третий. Люди сомкнули ряды и закачались в такт мелодии. Теперь она не была восторженной, нет. Тысячи евреев вкладывали всю ярость, что накопилась за долгие годы, в простые слова. Песня грозно звенела в утренней дымке, поднимаясь всё выше и выше. Люди, чувствуя поддержку друг друга, расправляли плечи, головы гордо поднимались, глаза сверкали бесстрашием и решимостью.
– Слушайте, все! Вы слышите? – закричал Моисей, как только стихло эхо последних слов песни. Израильтяне недоуменно уставились на него. Вокруг стояла полная тишина.
– Египетские барабаны смолкли! Они нас боятся!
Яростный рев тысяч людей заглушил голос Моисея…
* * *
Аарон шел во главе отряда. Три сотни левитов и две семионов тяжело переставляли ноги, что норовили поглубже увязнуть в морском иле. Встающее солнце едва-едва освещало путь, с трудом пробиваясь сквозь толщу воды. Дышать через тростниковые трубки было совсем непросто, но два дня занятий сделали свое – никто не захлебывался и не сбивался с ритма.
