Текст книги "За пять веков до Соломона (СИ)"
Автор книги: Александр Николенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)
Моисей принял вызов и уставился в упор на Воина. Тот только усмехнулся:
– Молодец, набираешься опыта и не боишься уже открыто в глаза смотреть. Так почему не желаешь истины очевидные признавать? Зачем меня зовешь, если и так все знаешь?
Моисей замотал головой:
– Нет здесь ничего очевидного. С чего вы все решили, будто нет выхода другого, кроме как Аарона убить?
– Потому что настоящий вождь к друзьям с другой меркой подходит. И судит их куда строже, чем людей обычных. Посмотри, кто может беды больше принести, если недоброе задумает: Друг или Враг?
Моисей напряженно молчал, не отводя взгляда.
– Зря ничего не говоришь. Ведь понимаешь, что прав я, но упрямо не хочешь вслух сказать, что Друг может быть в тысячу раз опаснее. Он знает и Силу твою, и Слабость. Ему другие люди верят, потому что знают, что Друг он тебе. Но главное, ты ему доверяешь полностью. К Врагу никогда спиной не повернешься, всегда начеку будешь, а от Друга удара коварного сзади никак не ожидаешь. Мне ли тебе об истории рассказывать? Все великие фараоны, что жертвами заговоров пали, были друзьями своими преданы.
Моисей настойчиво смотрел на Воина, глаза болели от острой рези, по щекам текли слезы, но он упорно не отводил взгляд. А в голову впечатывались суровые слова Воина:
– Помни, если только заподозришь, что Друг не Друг тебе боле – бей без пощады. Иначе поплатишься жестоко за минуту слабости.
Сырость внутреннего мира сменилась слепящим блистанием полуденного солнца.
Махли и Симеон напряженно глядели на Моисея, точь-в-точь, как он только что на Воина. Верные друзья ждали ответа, и Моисей понимал, что не может проявить нерешительность перед теми, кто предан до конца.
Вождь медленно кивнул:
– Как ни горько признавать, но правы вы. Не вижу выхода другого, кроме как от Аарона избавиться…
* * *
Хорошо, что плотные шкуры пропускали совсем мало света в шатер.
Слишком уж радостно сиял бог Ра на ослепительно голубом небе. Ведь наступал третий месяц Шему – самый сухой и жаркий. А еще – самый яркий в целом году. Пустыня вся желтая в бурых точках камней, словно мех холеного гепарда. Горы – жгуче красные, с синими крапинами голых скал. У подножия, вокруг источников – зеленое царство длиннолистого сикомора. Пройдет всего месяц и все пожухнет, пустыня покроется однообразной коричневой коркой, скалы посереют, а горы будут выглядеть буро-рыжими. Но это позже – сейчас природа наслаждалась кратким мигом, когда все живое находилось на пике красоты и расцвета. В такие дни люди чувствуют всемогущество, ниоткуда приходит беспричинная уверенность, что всё будет в порядке, и что все будут счастливы долго-долго, если не всегда.
И хорошо, что в темном шатре Моисей этого не видел. Слишком уж не вязалось подавленное настроение с волшебным буйством красок вокруг.
Вроде и сделал все верно, а в душе – пустота, словно частичку себя потерял. Не было же другого выхода, во внутреннем мире он видел все так ясно. Понимал ведь, что правильно поступает. Что изменилось с тех пор? Почему на сердце так тяжело?
Вдруг полог откинулся, впустив вовнутрь кусочек дневного волшебства. Моисей скривился: свет больно резанул по глазам.
– Моисей, – кто-то упал ему в ноги. – Моисей, пощади.
Знакомый голос запнулся, темная фигура на полу затряслась в рыданиях. Моисей быстро наклонился, инстинктивно прижал плачущую женщину к себе.
– Мариам, что ты здесь делаешь?
– Моисей, всеми богами молю, пощади. Не ради него, ради нашей любви. Пусть сейчас я тебе никто, но вспомни, как мы любили друг друга.
– Да не собираюсь я ничего ему делать, – голос предательски дрогнул и Моисей молча выругался. Если уж он сам себе не верит, то Мариам и подавно услышит фальшь.
Мариам вдруг подняла лицо, огромные глаза, полные слез, уставились на молодого вождя, руки вцепились в рубаху, а губы быстро-быстро зашептали:
– Моисей, у тебя есть сын. Представь, как бы ты себя чувствовал, потеряв его. Может, тогда поймешь, что у меня на душе. Я же Аарона с малых лет сама воспитывала. Он мне больше, чем брат. Отними его, и мне на этом свете не жить. Я ведь только из-за него десять лет назад с тобой не убежала, хотя сердце надвое разрывалось! Прости его, Моисей, он молодой совсем и глупый.
– Скажи мне, с чего ты взяла, что желаю я Аарону вред причинить?
Черные глаза в упор смотрели на Моисея. В них отражалось такое отчаяние, что вождю стало совсем не по себе.
– Нет, Моисей. Я видела твой взгляд на площади. Ты так уже один раз смотрел – когда Неферперит захотел мной овладеть. Но что Аарон тебе сделал? Кого отнять собрался? Неужто боишься, что он власть твою над народом израильским пошатнет? Потому от него избавляешься?
Закололо вдруг в боку у Моисея, а во рту пересохло. Хотел сказать Мариам, что никого не боится, но голос не послушался. И до того тоскливо стало, что Моисей аж пошатнулся. Что же такое он на самом деле творит? Всерьез размышляет о том, как избавиться от товарища верного, с которым вместе еврейский народ на поход опасный поднимал. А возлюбленную бывшую пытается словами пустыми успокоить.
Когда же ты, Моисей, так спокойно лгать научился? Когда фараону заговором угрожал или когда Манитону доказывал, что не ведаешь о судьбе гарнизона из крепости? И что дальше? Может, и Мариам прикажешь в пустыню выбросить, чтобы не путалась под ногами? А когда остановишься? Не случится ли так, что постепенно всех растеряешь и останешься один-одинешенек на целом свете?
Но ведь Моисей не о себе печется, а о благе всех людей Израилевых. Ответственность на нем за каждого лежит. Ради общего счастья людей готов он и самым дорогим пожертвовать. Даже Мариам не в силах его разжалобить. Когда речь идет о будущем тысяч людей, все личное отходит назад. И не гоже вождю великому боятся малым поступиться, если он в итоге на шаг к большой цели приблизится.
Моисей выпрямился, глаза загорелись знакомым твердым огнем, подбородок резко вздернулся. Слова были готовы сорваться с уст, когда кто-то тихо сказал из глубины шатра:
– Мариам, оставь нас. Надобно нам с Моисеем вдвоем побыть. Вечером узнаешь Моисеево решение, что с Аароном будет…
* * *
Стоило пологу задернутся за выскользнувшей наружу Мариам, как из темного угла выступил Иофор. Моисей удивленно уставился на старика.
– Не ожидал, Моисей, что кто-то еще в шатре есть? Утомился я на жарком солнце, прилег отдохнуть, но вы с Мариам спором своим разбудили.
Впервые не рад был Моисей дорогому гостю. Смотрел вначале настороженно, будто прикидывал что в уме, потом кивнул: ладно, мол, садись. Иофор, как ни в чем не бывало, устроился на подушках и по привычке речи мудрые завел:
– Раз Мариам правду не сказал, так хоть мне откройся. Что с Аароном делать собираешься?
– Выгоню в пустыне, на волю Богов всемогущих.
– То есть на смерть верную.
Моисей недовольно скривился, но Иофор продолжал, внимания не обращая:
– А не думал ли ты, как еще можно с Аароном поступить?
– Что тут думать. Согласен я с Воином, из внутреннего мира, что к друзьям предавшим нельзя милостивым быть. Иначе наверняка удар коварный в спину получишь.
Иофор улыбнулся:
– Смотрю, во всем полагаешься на богов внутренних.
– Конечно, они ни разу не подводили.
Иофор вдруг посерьезнел.
– И прав, и не прав ты, Моисей, одновременно. Прав, что с предавшим другом расправляться нужно без пощады. Но не прав, считая, что Аарон тебе друг до сих пор.
– Ну да, теперь он враг лютый.
Иофор кивнул:
– Вот и я о том говорю. А к врагам следует по-другому относиться.
– Это как еще?
Иофор вдруг заговорил совсем тихо, так что Моисею пришлось напрягаться, чтобы услышать хоть слово:
– Врагов прощать надобно. Только тогда из них толк будет.
Моисей вновь поморщился и собрался встать, но Иофор оказался проворнее. Вскочил резво, крепкая рука сжала плечо Моисея, огромные глаза прожгли взглядом насквозь:
– Сядь, не спеши. Подумай хорошенько, а потом убегай.
Голос вдруг загремел на весь шатер:
– Моисей, если тебя от души друг похвалит, что почувствуешь?
– Радость внутри, легкость.
– А поверишь словам хвалебным его?
– Не знаю.
– А тому, что враг о тебе скажет, поверишь?
– Конечно.
– Вот она, первая польза от врагов – хвалам и хулам их веришь больше, чем словам друзей.
Моисей перестал вырываться, но Иофор хватки не расслабил, и плечо по-прежнему казалось сдавленным тяжелыми камнями.
– Теперь еще скажи: не будь угрозы, что фараон израильтянам из Уасета уйти запретит, сколько бы сборы заняли?
– Дней пять.
– В лучшем случае, – кивнул Иофор. – Зато, когда отряды Рамсеса могли в любой миг дороги из города закрыть наглухо, вы за сутки управились. А если бы потом египтяне не напали, как долго бы ты из евреев армию делал?
Моисей все понял и молчал, погрузившись в непростые мысли. Но Иофор растолковал поведение молодого вождя по-другому:
– Молчишь, тогда вспомни, сколько возни с новобранцами в походе нубийском было! А тут за две недели у тебя такое войско появилось, что в одной битве десять тысяч египтян положило.
Моисей впервые открыто взглянул в глаза Иофору:
– Ясно, куда ты клонишь, отче. Для того даны враги, чтобы не стояли мы на месте. Боги ведь этот мир неспроста таким неприветливым сделали. Почему в пустыне жарко, а в горах холодно? Почему еду приходится трудом добывать? Почему везде опасности, враги и хищники поджидают? Потому что только в борьбе с ними растет человек. Не встреться мне на пути караванщики, на Сепфору позарившиеся, разве вышел бы из меня вождь бесстрашный? Нет, надо было в глаза смерти заглянуть, чтобы родиться заново. Без борьбы остановится мир, без врагов зачахнет человек.
Иофор, наконец, отпустил Моисея и опять уселся на подушках:
– Врагов и друзей нужно в равновесии держать. Как Силу и Слабость. Помнишь: нельзя быть всегда Слабым, но нельзя быть и постоянно Сильным. Точно также с друзьями и врагами. Когда одни враги вокруг – кроме борьбы ничего не остается. Ни времени о будущем думать, ни настроения красоту мира созерцать. Вся жизнь мимо проносится словно дорога пыльная под колесами колесницы. Но и когда человек только друзьями окружен – тоже нехорошо получается. Нет никого, кто лидеру правду горькую скажет, постепенно привыкает он, быть во всем правым. Потому новых решений не ищет, стоит на месте, живет днем вчерашним.
Взгляд Иофора вдруг стал по-отцовски понимающим и добрым:
– Добился ты, Моисей, речами толковыми да делами мудрыми, что врагов у тебя среди израильтян не осталось. В этом успехе, как всегда, зародыш будущих проблем кроется. Поэтому береги тех, кто не согласен, прощай врагов своих. Не старайся любой ценой на свою сторону обратить – шакал под белой личиной овечьей куда опаснее, чем в обычной желтой шкуре. Пусть остаются несогласными, пусть спорят с тобой, пусть критикуют – тогда каждое решение семь раз взвесишь, а потом уже действовать станешь. И пускай Аарон первым примером будет…
* * *
Кто-то осторожно кашлянул снаружи. Полог аккуратно отдернулся знакомой трехпалой рукой, вовнутрь пролезло окаймленное бородкой лицо верного сотника.
– Моисей, как и велел, мы через час пришли. Но ты, верно, занят. Так мы попозже заглянем.
– Нет, зачем же, мы свои дела закончили, теперь ваша очередь настала, – Иофор поднялся с подушек. – Заходите, рассказывайте, что надумали. А я пойду, кости старческие на солнышке погрею.
Словно напроказившие школяры Махли и Симеон скользнули внутрь.
– А откуда он знает, что мы придумать должны были, как с Аароном поступить следует? – спросил боязливо Симеон, глядя на качающийся полог. Видать не только на Моисея властный Иофор трепет наводил видом величавым.
Но молодой вождь не ответил, только рукой махнул – мол, что с чародеем старым поделаешь. Вместо того Моисей сразу к делу перешел:
– Говорите, что принесли.
Махли степенно начал, поглаживая бороду:
– Ничего толкового мы так и не выдумали. Вначале показалось, что лучшим решением было бы взять десяток мужей верных и Аарона силой пленить. Но это, несомненно, вызвало бы гнев израильтян. К тому же у Аарона сторонники точно отыщутся. Хотя бы его отряд. Люди молодого вождя любят и уважают. За смелость, за честность, за то, что говорит, как думает. И попытайся мы его убить или даже просто из лагеря на смерть в пустыню выгнать, как Аароновы друзья мятеж поднимут. Можно, конечно, и сзади напасть или яду, скажем, в кушанья подсыпать, но не по нутру нам такие козни коварные. Чай не в фараоновом дворце живем, чтобы ближнему своему подлость смертную устраивать.
Моисей вскочил в гневе:
– И думать об ударе в спину забудьте. Не хочу, чтобы мы потом косо друг на друга смотрели, каждого в измене подозревая. Нет, только открыто действовать будем. Кроме того, взвесив все основательно, решил я, что не следует нам навсегда от Аарона избавляться.
Глаза сотников расширились в изумлении, но Моисей быстро развеял сомнения, пересказав в двух словах доводы, слышанные от Иофора.
– Найти бы нам способ, как Аарона на неделю-две прочь из лагеря выселить, чтобы запал юношеской ненависти чуток остудить. Глядишь, побудь он десяток дней наедине с собой, стал бы по-иному на мир вокруг смотреть. Яд злобы солнцем бы выпарился, и остался бы тот Аарон, которого знаем и любим.
Махли продолжал аккуратно вычесывать тремя пальцами песчинки из бороды:
– Но как это сделать? Аарон ни за что не согласится лагерь сам по себе покинуть. Значит, придется силой выводить. Но тогда его люди, наверняка, на защиту вождя поднимутся. И не подкупишь их, не уговоришь – слишком молоды и горячи.
Симеон задумчиво добавил:
– Чтобы сыны Каафа вождя своего слушать перестали, надобно найти то, что их до смерти напугает.
Махли вздохнул:
– Да они же, все на подбор, воины отважные. И смерти в лицо смотреть не боятся.
Моисей посмотрел внимательно на сотников и сказал серьезно:
– Тогда предстоит найти то, что напугает больше смерти…
* * *
Площадь шумела и волновалась, словно бурное море под неспокойным ветром. Только Моисей спокойно сидел в центре, словно и не было сотен украдкой бросаемых взглядов, словно не доносились со всех сторон приглушенные восклицания. Он был собран и готов, хотя Махли и Симеон не разделяли его безмятежности. Больше всего волновало верных сотников, что Моисей строго настрого запретил приводить на место Истины вооруженных левитов и симеонов. Никакие увещевания не помогли. Не подействовали и доводы, что люди Аарона могут прямо на площади наброситься на Моисея. Вождь оставался непреклонен.
Легкий шум пронесся по площади, когда появился Аарон. С трудом протискиваясь через толпу, молодой сотник тяжело дышал. Капельки пота покрывали блестящий лоб, руки бесцельно метались туда-сюда, то беспокойно теребя рубаху, то раздирая прыщи на щеке, то взъерошивая и без того торчащие во все стороны волосы.
Аарон остановился в пяти шагах и уставился на Моисея.
«Смерть», – кричали жестокие глаза брата Мариам, – «никакой пощады предателю». Моисей ответил прямым взглядом. После тренировки с Воином во внутреннем мире, это оказалось совсем не трудно. Молчаливый поединок продолжался долго: целых две минуты вчерашние соратники пристально смотрели друг на друга. Наконец, Аарон не выдержал и отвернулся, часто моргая, чтобы ослабить резь в глазах.
Моисей тотчас вскинул руку, требуя тишины. Как только над площадью повисло напряженное молчание, Аарон набрал воздуха, собираясь заговорить. Но, как и утром, Моисей оказался быстрее. Только теперь он не шептал, нет, его голос разносился над всей площадью, улетая дальше – к границам лагеря, чтобы слышали и верные отряды, что ждали приказа с оружием в руках.
– Тихо, все! И ты, Аарон, тоже помолчи, – столько властности было в словах Моисея, что молодой вождь поневоле притих. – Скоро и до тебя черед дойдет. Скажешь все, что на сердце лежит. Но я хочу, чтобы люди израильские знали: мы тебя в беде не оставим. Поддержим до конца.
Аарон удивленно глядел на Моисея, не понимая, что происходит. А Моисей продолжал, не давая никому опомниться:
– Аарон собрал всех нас на площади, чтобы сообщить что-то важное. Касаемо его, меня и всех остальных, кто здесь собрался. Важное настолько, что изменит жизнь всех нас. В стране фараона любой человек, принесший такую новость, немедленно прогонялся на верную смерть в пустыню. Но не для того мы из земли египетской ушли, чтобы те же законы иметь.
Аарон дернулся было возразить, но Моисей остановил его:
– Подожди, Аарон. Я хочу добавить, что горжусь твоим мужеством. Одни скрывали бы правду до конца, окажись на твоем месте, другие – искали бы виновных вокруг. Но недаром ты стал сотником. И я по-настоящему ценю, что ты не о себе думаешь, но о благе всего народа израильского.
Изумленный Аарон переводил взгляд с вождя на евреев, а Моисей говорил дальше, не давая никому вклиниться:
– Я хочу помочь тебе и первым произнести то страшное слово. Но прошу всех об одном, – Моисей обвел площадь строгим взглядом, – как бы пугающе оно не звучало, все останутся на своих местах. Вы меня поняли?
Люди один за другим закивали, напряженно глядя на Моисея и Аарона.
– А ты Аарон готов?
Молодой сотник продолжал ошарашено смотреть на Моисея, не понимая, что тот несет. Но вождь не стал дожидаться ответа:
– Тихо. Сейчас вы узнаете правду, и ваша жизнь изменится навсегда.
Моисей медленно поднял руку и вдруг резко выпрямил, показывая на покрытую лиловыми прыщами щеку Аарона:
– Проказа!
Толпа тотчас зашумела, заволновалась одновременно со всех сторон. Люди в передних рядах бросились назад, стоящие за ними не пускали, пытались сами пятиться, а задние, кто не расслышал, наоборот, тянулись вперед, чтобы понять, в чем дело. Те, что находились ближе всех к Аарону, сразу же разбежались во все стороны.
Как Моисей их понимал. Не было страшнее болезни, чем та, что съедала плоть заживо. Проказа приходила без предупреждения, уродовала половину селения и уходила так же внезапно. Покрывала лицо, руки, ноги глубокими нарывами, человек становился похож на полуразложившегося мертвеца. Пожирала горло и нос изнутри, и человек не мог ни есть, ни дышать. В Египте проказу считали карой богов. Больного тотчас выселяли в пустыню. На верную смерть. Никто не отваживался приносить прокаженному воду или еду.
Но сейчас куда опаснее смертельной заразы были страх и паника. И словно в подтверждение его мыслей справа раздался пронзительный визг: видно кого-то крепко зажали в давке.
Моисей вскочил и закричал:
– Стойте. Вокруг места Истины две сотни Левитов и Симеонов стоят с луками наготове. Если кто побежит – стрелять будут без предупреждения. Тихо, я еще не все сказал.
Угроза сработала, евреи неохотно замерли, кое-кто начал осторожно оборачиваться. Вокруг Аарона образовался огромный пустой круг. И хотя люди стояли вплотную друг к другу, никто не желал делать ни шага к прокаженному сотнику.
– Мы не оставим верного товарища в беде. Каждый день один из нас будет носить еду и воду в пустыню Аарону. А через месяц, если язвы сойдут, вождь семейства Каафов вернется в наш лагерь.
На Аарона было страшно смотреть. Он ожидал, что Моисей будет сопротивляться, доказывать невиновность, возможно даже попытается его убить. Но чтобы предательски опорочить на глазах у всех! Аарон никак не ожидал такого коварства. Все худшие опасения о Моисее подтвердились. Нет, он этого так не оставит.
Аарон поднял голову и собрался воззвать к израильтянам, как вдруг увидел сотни испуганных лиц, что в упор смотрели на него, вернее на его щеку.
Впереди всех стояла черноволосая девушка. Нееестественно синие глаза были широко распахнуты и в упор разглядывали его лицо. Аарон инстинктивно нащупал один из прыщей. Толпа выдохнула и качнулась прочь. В воздухе застыло такое ощущение ужаса, что Аарон внезапно отчетливо понял: никто из этих людей не бросится к нему на помощь. Даже верные сыны Каафа и те отводили взгляды, когда он смотрел им прямо в глаза.
Только тут Аарон осознал весь расчет Моисея. Тому таки удалось найти то, чего люди боялись больше смерти…
* * *
– Сыны Хеврона из колена Каафа собирались Аарона освободить по дороге в пустыню.
– Сколько их было?
Махли принялся загибать пальцы на здоровой руке:
– Иерия, Амария, Иахазиил, Иекамам. Плюс еще трое.
– А остальные люди Аарона?
– В порядке. У них сейчас старый Узиил за старшего. Человек разумный, глупостей делать не станет. Хевроновы сыновья с ним разругались насмерть, когда он не захотел Аарона вызволять.
– Что с заговорщиками стало?
– Мои левиты в кольцо взяли. Ждут твоих приказаний, Моисей.
– Сюда ведите. Покажем Аарону, как дорого его безрассудство может стоить. Глядишь, и образумится.
Через пару минут Моисей и Аарон сидели на двух валунах посреди пустыни в получасе ходьбы от лагеря, а перед ними стояли на коленях семеро Каафов. Руки связаны за спиной, на шеи наброшены петли – чтобы дергаться несподручно было. За каждым высился левит с грозным хопешом в руках.
– Аарон, эти люди были готовы отдать жизнь за тебя. Раз так преданы они, решил я, что только тебе их судьбу решать позволено.
Второй раз за вечер Аарон изумленно уставился на Моисея. Хотя солнце зашло, небо еще оставалось светло-лиловым. Сумрак сгущался, но даже приближение ночи не могло скрыть смертной бледности, что разлилась по лицу молодого сотника.
– Что ты опять задумал, предатель? – голос дрожал и ломался, но глаза, как и прежде, глядели с вызовом.
– Прикажи сыновьям Хеврона во всем слушать Махли, как их нового сотника, и я тотчас отпущу всех семерых обратно в лагерь.
– Моисей, ты опять меня запугать пытаешься?
– Ну что ты, Аарон, – вождь говорил устало, словно взрослый, в очередной раз повторяющий прописную истину неразумному ребенку. – Я просто сказал, что жизнь этих людей зависит от тебя. Понимаешь ведь, что я не потерплю врагов внутри лагеря. А выселить их в пустыню, как тебя, да еще и воду с едой носить – слишком хлопотно. Поэтому сейчас одно твое слово решит: жить им или умереть. Прикажешь подчиниться – вернутся в лагерь, нет – тотчас сложат головы. Решай.
– Ты не посмеешь, Моисей. Я тебя слишком хорошо знаю. Ты не сможешь пролить кровь безвинных людей.
Аарон вскочил, на щеках выступили красные пятна. Моисей вместо ответа быстро взглянул на Махли, что стоял за спиной молодого сотника. Тот только кивнул и с силой усадил Аарона обратно на валун.
– И опять ошибаешься, – Моисей говорил все так же спокойно. – Эти люди совсем не безвинны. Они собирались напасть на отряд левитов. И пролить кровь людей, которые верно служат своему народу.
– Ты не сможешь, Моисей. Нет, не сможешь, – вызов в глазах Аарона сменился тревогой.
– Хочешь меня испытать? На самом деле? Аарон, хватит играть. Прикажи этим людям слушать меня, их законного вождя, и Махли – нового командира. Тогда все останутся живы.
– Нет, Моисей, – в глазах Аарона зажегся знакомый упрямый огонек. – Ни за что. Они будут подчиняться только мне.
Аарон резко обернулся к сынам Хеврона и хрипло закричал:
– Друзья, никогда не сдавайтесь. В ваших силах все изменить, сделать так, чтобы народ Израиля избавился от нового тирана!
– Это твой окончательный выбор? – теперь голос Моисея звучал тихо и грустно. – Аарон, ты так и не повзрослел.
Моисей обратился к Махли:
– Сотник, казнить изменников.
– Нет, Моисей, ты не посмеешь, – Аарон со страхом пытался поймать взгляд вождя и вдруг сделался похож на маленького подобострастного щенка.
Моисей поднялся и, не оборачиваясь, горько кинул:
– Игры закончились полгода назад, Аарон. Еще в Уасете. Жаль, что ты этого так и не понял.
– Ты не посмеешь…
Махли коротко кивнул, разом взлетели хопеши и со свистом опустились вниз. Брызнула во все стороны кровь, оросила белый песок черными каплями.
– Тела сжечь, всем воротиться в лагерь. Аарона здесь оставить. Страже дать приказ стрелять сразу, если только захочет к стану приблизиться…
Глубокой ночью догорал погребальный костер, похожий на огромный жертвенник, резкий ветер разносил во все стороны запах паленого мяса, такой знакомый по регулярным службам богам.
Только Аарон по-прежнему сидел неподвижно на земле и бесконечно повторял:
– Ты не посмеешь, ты не посмеешь…
* * *
Резкий порыв налетел на огромную глыбу, зависшую на краю обрыва. Каменная скала лениво потянулась и глубоко зевнула. Сколько она себя помнила, глупый ветер каждую ночь пытался столкнуть ее вниз. И не надоело же ему! Ведь каждому понятно: чтобы такую громадину вниз спихнуть, одного желания совсем недостаточно. И пусть ветер хоть ураганом обернется, силенок все равно маловато окажется.
Только не подозревала высокомерная глыба, что иногда в точные расчеты может вмешаться глупая случайность. И тогда появляется риск, что все произойдет совсем по-другому.
Долгие три часа, рассказывая историю о мятежном Аароне, Моисей внимательно наблюдал за учеником. И вроде все как обычно было, никаких следов вчерашнего беспокойства. Осия увлеченно слушал, улыбался, грустил – как все шесть дней до этого. Но стоило Моисею упомянуть о казни сынов Хеврона, как повторилась вчерашняя история. Навин внезапно напрягся, пальцы сжались в кулаки, костяшки побелели от напряжения. В глазах слез не было, но взгляд стал вдруг стальным и далеким.
Заметив, что Моисей наблюдает за ним, молодой вождь натужно улыбнулся, попытался разжать кулаки. Но уже через мгновение правая рука нащупала шрам на левой кисти и принялась скользить туда-сюда, поглаживая рубец.
Моисей задумался. Вчера Осия чуть не расплакался, услышав о казненном Шаллуме, сегодня разволновался, узнав историю об убийстве сынов Хеврона. Что же здесь не так? Ведь Навину, хоть и молод еще, не в одной схватке участвовать доводилось. С аморреями сражался, с амаликитянами воевал. Крови и слез насмотрелся. Почему же эти истории двадцатилетние на Осию так влияют? Что в них особенного? А ко всему еще и шрам проклятый.
Но в голову ничего не приходило, потому Моисей продолжал спокойным голосом:
– Самое важное в этой истории, Осия, не то, как к друзьям и врагам относится, а как решения принимать правильно. Помнишь, ты спрашивал вчера? Так вот, людей на две большие группы разделить можно. Одни только на результат смотрят, все думают, как цели побыстрее достичь. Назовем их «цельными». Они быстро добиваются всего, но остальные «цельных» не любят, эгоистами считают. За то, что черствые чересчур, только о себе и собственной выгоде думают, а если нужно, то и по трупам пойдут, чтобы своего добиться. «Цельные» хорошо знают свою Силу и чужую Слабость. А вот чужой Силы обычно не замечают, потому и не могут других за собой вести.
Моисей посмотрел на ученика, тот ответил прямым взглядом. Старый вождь кивнул легонько и продолжил:
– Зато второй тип людей больше на отношения с людьми внимание обращает. Чтобы проще было, будем их «относительными» звать. Таких в любой компании полно, простые люди к ним тянутся. С «относительными» всегда весело и интересно. Да и Силу они готовы без проблем одолжить, а Слабость чужую, наоборот, на двоих разделить, чтобы нести легче было. Правда, обычно «относительные» всю жизнь в бедняках ходят, и большинство их помыслов благих только мечтами и остаются.
– Учитель, а можно быть и «цельным» и «относительным»?
– Нужно, Осия. Только такой лидер успеха добьется.
Моисей заговорщицки взглянул на ученика. В глазах старого вождя заплясали загадочные огоньки.
– Но настоящий лидер еще и тайну важную знает. Простым людям неведомую.
Моисей перешел на шепот:
– Недостаточно объединить в себе «цельного» с «относительным». Нужно к ним еще «авторитетного» добавить. Потому что успешный вождь всегда об авторитете своем заботится. А когда решения принимает, каждый раз все три категории учитывает.
Осия непонимающе помотал головой, но Моисей продолжал, как ни в чем не бывало, выпрямив указательный палец:
– Главное, что нельзя выпустить ничего. Забудь о результате, оставь одни отношения с авторитетом – и люди вначале любить и уважать будут. Но потом возненавидят, потому что никаких улучшений не увидят. Кто жил в горе и бедности, там и останется, кто в достатке – все потеряет. Обычно век таких лидеров недолог. Или враги с престола скинут, или свои же на копья поднимут, когда терпение лопнет.
Моисей разогнул средний палец:
– Если об отношениях не вспоминать, люди в трепет будут приходить только от того, что кто-то имя вождя упомянет. Приказания беспрекословно выполнять станут, страх в сердцах поселится, а рядом уверенность, что их вождь в любой схватке победить сможет. Но одним страхом тоже не всего добьешься. Талантливые люди будут к соседям бежать, где отношения получше. Придется союзников либо силой, либо деньгами удерживать, причем, чем дальше, тем больше средств тратить. Конец всегда одинаков: пока правитель в расцвете сил – все хорошо, но стоит ему пошатнуться, как империя рушится, вчерашние вассалы отхватывают куски пожирнее и сами править начинают.
Большой палец присоединился к двум другим:
– Но хуже всего, когда нет у вождя авторитета настоящего. Тогда люди вроде и довольны, вроде и живут неплохо, но правителя своего не уважают нисколько. И случись самому малому потрясению произойти, как все государство разрушается, словно домик, на песке поставленный. Поэтому, Осия, помни об этом, решения принимая.
Навин задумчиво помалкивал. А у старого вождя внезапно появилась смутная догадка. Глаза Моисея сузились, но он продолжал ровным голосом:
– Хотя в решениях повседневных редко удается все три фактора выровнять. Вот и приходится отдавать предпочтение когда результату, когда отношениям, когда авторитету. Главное, чтобы в долгосрочном итоге все учтено было.
Осия по-прежнему молчал, и Моисей решил проверить подозрения. Нарочно громко он произнес:
– А в случае с Аароном и сынами Хеврона, на кону мой авторитет стоял. Чтобы брата Мариам удержать, пришлось показать, что я умею быть и безжалостным. Да, отношениям это не помогло нисколько, на результат общий никак не повлияло, зато заставило Аарона слова мои уважать.
Осия вдруг с вызовом посмотрел на Моисея:
– А не слишком ли плата высокая, за авторитет какой-то?
Так вот в чем дело! Вот что Осию изнутри гнетет! Теперь бы еще причину выяснить. Но решил Моисей не спешить, вместо того вскочил на ноги и посмотрел на ученика строго:
– Какой-то? Это ты об авторитете? Да от этого все будущее народа нашего зависело! Ведь в любом начинании половина успеха и неуспеха авторитетом определяется. Потому береги его, как зеницу ока. Случись беда, доведись потерять всех людей преданных и богатства несметные, если авторитет сильный имеешь – быстро все назад восстановишь. А без него – по миру и пойдешь, бедняком без кедета медного за пазухой. Ты еще молод, Осия, но повзрослеешь – поймешь, что настоящий авторитет половины доброго войска стоит.
