Текст книги "За пять веков до Соломона (СИ)"
Автор книги: Александр Николенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)
Неуверенный шаг, другой, еще один. Вот юноша замер перед шатрами. Правый или левый?
Все напряжены, шеи вытянуты, глаза поедают неподвижную фигуру. Правый или левый?
Наасон потянулся к шатру, рука коснулась полога. Правый! Толпа затаила дыхание.
Но Наасон отдернул руку и отступил назад. Шумный выдох сотен людей пронесся ветром над местом Истины.
И опять взгляды прикованы к темному силуэту, что неподвижным обелиском замер на фоне заката. Правый или левый? Правый или левый?
Наасон решился. Он резко подскочил к левому шатру и дернул полог на себя. Люди в страхе застыли.
Сначала ничего не произошло. Проем шатра зиял черной дырой, в которой даже теней не разглядеть. Толпа подалась вперед, люди встали на цыпочки, чтобы получше видеть. А Наасон, наоборот, отступил на шаг назад.
И тут израильтяне взорвались криками ликования: из шатра вышла девушка. Тонкая фигурка отчетливо выделялась на фоне пурпурного неба.
– Слава милостивым богам! Слава! Слава!
Кто-то захлопал, засмеялся:
– Молодец, Наасон, правильно выбрал!
– Это не он, это Боги помогли, видно на самом деле девушку любит.
Священник затянул радостную песню, все с готовностью подхватили. Люди взялись за руки, закачались в такт знакомой мелодии. Лица посветлели, украсились широкими улыбками. Солнце бросило последний луч на небо и скатилось за горизонт. Желтые сполохи расцветили низкие облака, что вспыхнули, словно радуясь вместе с людьми.
Вдруг раздался нечеловеческий вопль, перекрывший шум толпы:
– Нет!
Все застыли на месте, когда Наасон подбежал к Моисею и схватил за рубаху на груди:
– Вы меня обманули. Нет! Это не Ноа!
Моисей одним движением стряхнул с себя юношу и сурово сказал:
– Да, это не Ноа.
– Но вы обещали, что в шатре будет моя невеста!
– А эта девушка и будет твоей невестой. Так рассудили боги, и никто не в силах изменить их решения.
Бледный Наасон замолчал. Его взгляд скользнул с темноволосой красавицы на Моисея. Потом обратно. Еще и еще. Казалось, парень обезумел: рот широко открывался, голова моталась из стороны в сторону, руки бесцельно теребили края рубахи. Моисей напрягся: неужели ничего не вышло?
Но тут Наасон уставился на девушку, суженную ему в невесты. Зрачки сузились, будто он только сейчас понял, что произошло. Губы упрямо сжались, подбородок гордо вздернулся, словно юноша принял решение.
– Нет, ни за что!
Израильтяне не успели опомниться, как Наасон одним прыжком подскочил ко второму шатру и откинул полог.
– Ах! – толпа в ужасе замерла, уставившись на черный зев шатра. Женщины отвернулись, отцы закрыли ладонями глаза детям, чтобы не видели кровавого зрелища.
– Наасон, нет! – закричала молоденькая девушка, с небесно-голубыми глазами, чем-то похожая на молодого израильтянина.
Вдруг ударил барабан, все опять подскочили. Из правого шатра вышла еще одна девушка.
– Ах! – вновь пронеслось над толпой.
Наасон остолбенело уставился на длинноволосую незнакомку, и вдруг начал оседать. Напряжение смертельного испытания забрало последние силы. Голова нелепо запрокинулась, руки застыли в полувзмахе. Несколько человек бросилось к нему.
Моисей первым оказался у юноши и успел подхватить Наасона над самой землей.
Пара хлестких ударов по щекам привела парня в чувство. Глаза широко распахнулись, юноша неуверенно встал на ноги.
– Зачем ты это сделал? Зачем рванулся ко второму шатру? – Моисей несильно тряс Наасона за плечи.
Израильтяне затаили дыхание. Лишь одиноко посвистывал ветер.
– Потому что лучше смерть, чем жизнь без Нои, – слабым голосом ответил юноша. Но Моисей был уверен: эти слова расслышали все.
– Сыны и дочери Израиля, что вы скажете на это? – рев Моисея накрыл весь лагерь. – Верите, что Наасон любит Ною, а не богатства Целофхада?
– Да.
– А ты, Целофхад, теперь веришь?
Старик завертелся на месте под пристальными взглядами сотен людей, захрипел и через силу выдавил из себя:
– Верю.
– Что же, быть по сему. Через три дня сыграем свадьбу.
Из-за шатров выбежала Ноа и бросилась на шею Наасону. А тот стоял посреди ликующего людского моря и непонимающе крутил головой…
* * *
Моисей тяжело дышал. Напряжение толчками выходило наружу, уступая место усталости, что разливалась по телу приятной истомой. Хотелось молчать, сидеть, прислонившись к валуну всю ночь. Никуда не спешить, никуда не двигаться. Качаться на волнах утомленной расслабленности в полудреме.
Рядом кто-то опустился. Аарон? Они помирились? Это – хорошо.
Моисей с трудом повернул голову и с удивлением обнаружил вместо Аарона Мариам.
Губы попробовали разойтись в улыбке, но сил не осталось даже на это. Пришлось едва заметно кивнуть.
Рука нащупала кисть Мариам, легонько коснулась, нежно погладила.
Мариам что-то сказала, но Моисей не расслышал.
Он отдался во власть счастливому изнеможению, когда тело успокаивается, а голова поет от осознания отлично выполненной работы.
Мариам замолчала и выжидающе уставилась на Моисея. Тот улыбнулся одними глазами, но это не помогло. Мариам, по-видимому, ждала ответа.
Голос не повиновался, но это не очень беспокоило. Сейчас хватит и шепота.
– Извини, я не услышал. Что ты сказала?
Мариам горько пожала плечами, посмотрела вдаль и очень спокойно повторила:
– Я спросила, бросился ли бы ты сегодня во второй шатер ради меня?
Молния пронзила изнутри. Как ей объяснить? Как сказать Мариам, что не она заставляет его сердце биться чаще. И не ее имя шепчут губы Моисея по ночам?
К счастью, кто-то шел от шатров. Высокая фигура заслонила костер. Махли, избавитель. Как ты вовремя!
– Моисей, там Иофор опять приехал.
Как здорово. Вот человек, который его поймет, с которым можно будет посоветоваться, что делать с Аароном, как вернуть доверие между ними.
– Хорошо, проводи его ко мне в шатер. Я сейчас появлюсь.
Но Махли не спешил уходить. Три пальца на левой руке задумчиво поглаживали бороду.
– Моисей…
– Да? Можешь все говорить при Мариам, – сказал молодой вождь, перехватив нерешительный взгляд командира. – От нее у меня секретов нет.
– Моисей, с Иофором приехали жена твоя Сепфора и сын Гирсам.
Слева раздался громкий всхлип.
– Мариам, подожди…
Слова полетели вдогонку убегающей фигурке, но вдруг споткнулись и утонули в ночной тишине…
* * *
Каменная вершина с недоумением наблюдала, как который день на соседней горе копошились два мелких черных обитателя. Размером с муравьев, не больше, они то ходили из стороны в сторону, то носились вверх-вниз по склону, а все больше сидели в тени, развернувшись лицами друг к другу. Вершина успела привыкнуть за шесть дней к определенному распорядку. Муравьи просыпались с утра, резкие движения разминали затекшие тела, несколько ударов камнем по камню зажигали жаркий костер, на котором тотчас что-то принималось булькать. Существа садились и начинали беседовать. Так продолжалось вплоть до вчерашнего дня, седьмого по счету, когда огонь остался не разожженным, а странные существа почти весь день пролежали без движения. И только, когда солнце зашло, вдруг встрепенулись, словно опомнились, кинулись раздувать потухшую золу, готовить воду и еду.
Сегодня с утра муравьи, как ни в чем не бывало, проснулись на рассвете, и давай, по заведенной традиции, руками-ногами махать. Что такое странное с ними вчера приключилось? Может, заболели? А почему так быстро выздоровели?
Нет, никогда не понять вековым исполинам суетных метаний мелких существ!
Навин зачем-то нервно тер шрам, что пересекал всю левую кисть от локтя до основания среднего пальца. Старый рубец, обычно совсем незаметный, теперь явственно белел на фоне загорелой руки. Казалось, Осия хочет избавиться от ненавистной отметины. Моисей молча ждал, пока Навин не начнет, как обычно, вопросы задавать, но ученик упорно глядел в землю. И только когда старый вождь, потеряв терпение, окликнул Осию, тот очнулся из забытья и поднял голову.
Моисей вздрогнул: на него смотрели полные слез глаза Навина.
– Скажите, учитель, неужели не нашлось другого выхода, кроме как убить Шаллума?
Моисей нахмурился, хорошее настроение тотчас исчезло, будто и не было вовсе. Что с Осией происходит? Не случалось ранее, чтобы какая-то история так его расстраивала. Чем же эта примечательна? Тем, что пришлось человеком пожертвовать? Так Осия вроде и не знал Шаллума. Но в словах ученика звучала такая горечь, что Моисей осторожно поинтересовался:
– А тебе приходилось встречаться с Шаллумом?
– Нет, но я хорошо помню, как отец взял меня, пятилетнего, на место Истины в тот день. А на следующее утро мать долго выговаривала ему, что не стоило ребенка на казнь тащить. Отец оправдывался, мол, кто же знал, что Моисеев суд кровью окончится. Видать, я тогда всю ночь не спал – вот мать и сердилась.
При воспоминании о родителях морщины на лбу Осии разгладились, глаза подернулись грустной дымкой, а слезы совершенно исчезли.
– Что потом с твоими родителями случилось, Осия?
Во второй раз внутри у Моисея похолодело. На невинный вопрос Осия ответил таким взглядом, что старый вождь поневоле отдернулся. Лютая ненависть вперемешку с решимостью промелькнули лишь на миг, чтобы тотчас смениться почтительным уважением, к которому Моисей привык за пять дней на горе.
– Не знаю, учитель. Отец погиб, когда мне было всего шесть, а мать зачахла с горя и через полгода слегла вслед за ним.
Что это было? Откуда такая злоба? Неужто Осия держит что против него?
Внезапная догадка пронзила молнией. Может, казненный Шаллум родственником близким Осии приходился или даже отцом? Моисей тотчас себя одернул: Навин – вот имя отца. К тому же Осия из колена Ефремова был, в то время как Шаллум, Моисей точно помнил, из Симеонов.
Моисей очень серьезно посмотрел на ученика.
– Учитель, – голос Осии звучал опять уважительно, но у Моисея все не шел из головы тот взгляд.
Придется, ученику отвечая, глаз с него не сводить. Может и удастся понять, что тысяченачальника молодого так взволновало.
– Слушаю тебя, Осия.
– Учитель, и все же ответьте, неужто по-другому нельзя было судьбу Шаллума решить?
Моисей кивнул.
– Непростой вопрос задаешь. Давай вместе разбираться. Помнишь, когда два дня тому мы шестую заповедь «Удач остерегайся!» проходили, то говорили о лидере, который тем от остальных отличается, что не только о сегодняшнем дне думает, но и в будущее заглядывает. Так вот, заповедь восьмая «Решай проблемы сразу!» именно об этом.
Моисей испытующе смотрел на Осию, но тот лишь внимательно слушал.
– Часто возникают ситуации, когда приходится выбирать: хорошо сейчас – плохо потом или плохо сейчас – хорошо потом. Большинство людей выбирают первое. В силу лени, негибкости ума, неумения предвидеть опасности. Но если хочешь лидером настоящим стать, надобно приучить себя ко второму действию. Давай с этой точки посмотрим на случай с Шаллумом. Да, мог я казнь отменить. Тем самым сделал бы хорошо сейчас. Но что потом бы случилось? То, что люди перестали бы сотников слушать – это точно плохо. И куда хуже, чем «добро» моего милосердного поступка. Уже перед битвой с египтянами довелось нам горя хлебнуть из-за чрезмерной вольности простых израильтян. И то, что такими трудами создано, единым словом рушить? Это уже не милосердием, но малодушием назвать следовало бы.
Осия по-прежнему смотрел ясными, честными глазами, но неспокойно было у Моисея на душе. Впервые не чувствовал он, что ученик с ним согласен. К тому же Осия опять шрам тереть принялся. Но старый вождь сомнения свои ничем не выдал, а продолжил, как обычно:
– Запомни крепко первое знание восьмой заповеди. Всегда, когда решение принимаешь, смотри, чтобы не только сейчас, но и потом хорошо было.
– Учитель, но ведь и вы сами не всегда тому завету следовали. Например, в истории с Мариам, куда проще объясниться сразу было. Уверен, она бы поняла и простила. А так дело далеко зашло.
Моисей вздохнул только:
– Еще как далеко. Ты даже не подозреваешь насколько прав. Но об этом мы завтра говорить будем. Когда до девятой заповеди дойдем. А на счет Мариам, да, куда проще было сразу все сказать. Но занял я себя другими делами, более важными, как мне казалось, вот и не заботился о мелком вопросе, что только меня и касался. Но не учитывал я второго знания восьмой заповеди. Проблемы, если не решать их, всегда больше становятся. И то, что вчера комариным укусом побаливало, завтра может проказой все тело сжечь. Потому решай проблемы сразу, когда они за пять минут могут исчезнуть, а не потом, когда долгими днями и ночами будешь голову ломать, как из сложной ситуации выход отыскать. Недаром восьмая заповедь именно так называется.
Осия опять рубец на руке погладил (и сдался же он ему!), головой покачал задумчиво и спросил просто:
– Учитель, а как я узнаю, что нашел лучшее решение проблемы? Ведь когда мы еще о заповеди «Действуй!» говорили, заметили вы, что в любой ситуации есть, как минимум, три выбора. Можно принять решение что-то сделать, можно принять решение ничего не делать и можно не принимать никакого решения. А в первом случае действовать можно тоже по-разному, так что вариантов намного больше. Как же определить лучший?
Моисей довольно кивнул головой:
– Молодец, Осия. Потому как в третий раз правильный вопрос задаешь. А ведь чтобы спросить правильно, нужно большую часть ответа знать. От того и радуется сердце мое, что видит, как растешь.
Осия улыбнулся, засиял на пол лица, и у Моисея отлегло от сердца. Ну, чего он так на тот шрам въелся? Думает парень, руки занять нечем – вот и трет друг о друга.
– О том, как правильный ответ отыскать, третье знание заповеди говорит. И сделать это просто. Ведь лучшее решение не только снимает одну проблему, не только новых не создает, но заодно разрешает еще несколько существующих вопросов. Посмотри на спор Наасона с Целофхадом. Почему я сразу не повелел невесту молодому жениху отдать, ведь дело-то куда более чем ясное. Все ведь видели, что Целофхад из одной только жадности дочерей замуж не выдает. Но поступи я так, и отцы бы потеряли веру в законы. Ведь тогда любой начальник мог бы на приглянувшейся девице жениться, внимания не обращая на ее родителей. Думаю, ты хорошо представляешь, к чему это привести могло. Да, я верил Наасону и желал ему счастья, но в то же время хотел, чтобы Целофхад при всем народе признал, что дочь замуж по своей воле отдает. А выход, что я отыскал – испытать любовь Наасона, позволил и молодых соединить, и спокойствие остальных отцов-матерей сохранить. Плюс приобрел я нового союзника, на всю жизнь верного. Еще узнаешь, как мне преданность Наасона пригодилась.
Моисей замолчал, поглядел на ученика внимательно:
– Вот и все, об остальном завтра поговорим.
Осия посидел немного, над словами учителя размышляя, а затем отправился к обрыву на облака смотреть. И стоя там, до самого заката перебирал в памяти, что двадцать лет назад случилось. Морщины опять пробороздили лоб, щеки запылали пунцовыми пятнами, глаза наполнились слезами.
А старый вождь тоже в тяжелые думы погрузился, понять пытаясь, что такое с учеником творится. И доведись Моисею видеть выражение на лице Осии, старый вождь обеспокоился бы еще больше…
Глава Девятая
Бей друзей, а врагов прощай!
Моисей увидел, что это народ необузданный, ибо Аарон допустил его до необузданности, к посрамлению пред врагами его.
И стал Моисей в воротах стана и сказал: кто Господень, – ко мне!
И собрались к нему все сыны Левиины…
И сделали сыны Левиины по слову Моисея: и пало в тот день из народа около трех тысяч человек.
Книга Исхода, гл.32, 25-28
И на Аарона весьма прогневался Господь и хотел погубить его; но я молился и за Аарона в то время.
Книга Второзакония, гл.9, 20
И позвал Моисей Мисаила и Елцафана, сынов Узиила, дяди Ааронова, и сказал им: пойдите, вынесите братьев ваших из святилища за стан.
И пошли и вынесли их в хитонах их за стан, как сказал Моисей.
…но братья ваши, весь дом Израилев, могут плакать о сожженных, которых сожег Господь
Книга Левит, гл.10, 4-6
Огонь тихонько потрескивал в выложенном камнями очаге у входа в шатер Моисея. Языки пламени бросали причудливые отсветы на стены, сложенные из цельных шкур. Там, внутри, мирно посапывал Гирсам. А Моисей, сидя у костра, не сводил глаз с Сепфоры. Одна рука обнимала жену, крепко прижимая к себе, другая нежно поглаживала черные волосы. Густые пряди, словно пустынный песок, скользили сквозь пальцы, приятно щекоча грубую кожу ладони.
Как Моисей ее любил, как все это время скучал! Как хорошо, что они, наконец, рядом. Он больше никуда не отпустит Сепфору, никогда не покинет!
– А помнишь, как мы однажды смотрели на небо, на тысячи звезд, что там горели? – спросила вдруг Сепфора. – Тогда я поняла, что люблю тебя.
Моисей покрепче обнял жену. На глазах выступили слезы, и он быстро заморгал, чтобы согнать их. Небо над головой казалось безмерно глубоким – почти таким же бездонным, как серые глаза Сепфоры. Он вспомнил ночь того дня, когда впервые увидел пылающий куст. Всего десять лет прошло, а кажется – целая жизнь. Только тогда ночь была безлунной, а сейчас полный месяц сиял холодным блеском посреди черного неба. Почему луна в горах всегда выглядит больше?
Моисей опять посмотрел на жену. Высокий лоб казался неестественно бледным в серебряном свете луны, а на щеках, наоборот, плясали красноватые отблески костра. Гордый, изогнутый по-орлиному нос выдавал царское происхождение, длинная шея сделал бы честь и жене фараона.
Сепфора повернула голову, посмотрела на Моисея и широко улыбнулась. Кровь быстрее побежала по жилам, ударила в голову, комок подкатился изнутри к горлу.
Говорить Моисей не мог и только прошептал:
– Сепфора…
Она опять понимающе улыбнулась и прижалась носом к лицу Моисея. И так хорошо стало в тот миг, словно не было лишений долгого перехода, словно исчезли все споры и неурядицы между израильскими людьми. Мир вокруг перестал существовать, остались только огромные серые глаза и жаркое дыхание самого дорого на свете человека.
Вот оно настоящее счастье: после всех потрясений и удач, быть рядом с тем, кто всегда поймет, кто никогда не покинет, кто каждый вечер будет верно ждать у домашнего очага. Сидеть бы так и не двигаться всю ночь. Хотя и понимал Моисей, что с восходом солнца вернутся старые проблемы, но так хотелось продлить миг счастья как можно дольше.
Вдруг раздался топот быстрых шагов, низкая фигура заслонила костер, краски ночи померкли, и очарование волшебного мира вмиг исчезло. Моисей нехотя отстранился от жены и зло посмотрел на того, кто посмел нарушить уединение.
Что-то знакомое проглядывало в упрямом ежике волос на затылке, но темное, на фоне яркого огня, лицо Моисею никак не удавалось разглядеть. Тут незнакомец принялся яростно тереть щеку, и Моисей тотчас понял – Аарон.
Гневные слова были готовы сорваться с уст вождя, но Аарон заговорил первым.
– Как ты посмел, Моисей?
– Что?
– Как ты посмел, Моисей, обманывать Мариам, меня и всех евреев?
Моисей рывком вскочил на ноги и шагнул к Аарону. Теперь он мог видеть лицо молодого сотника, их глаза уставились друг на друга.
– И чем же я вас обманул?
– Ты ни разу не сказал, что у тебя есть жена и ребенок.
Моисей старался говорить спокойно, но раздражение оказалось сильнее:
– А не кажется ли тебе, Аарон, что это мое дело, которое других не очень-то и касается?
– Вот как, – голос молодого сотника вдруг зазвучал тихо и в то же время напряженно. – Когда мы выходили из Египта, когда нужно было убедить патриархов, тогда секретов у нас не было. Все сообща делали. А теперь, когда все позади, ты уже сам решаешь, что другим дозволено знать, а что нет. Хотя о чем это я? Ты с самого начала нам всей правды не говорил.
Моисей попробовал возразить, но Аарон не останавливался:
– Ты хоть представляешь, что сделал с Мариам?
– Да я ни разу после встречи ничего ей не обещал!
– Неужели? А кого она ждала целых десять лет? Чье имя произносила каждую ночь во сне? За кого молилась всем богам, чтобы уберегли от невзгод и несчастий? Не знаешь, Моисей?
Голос молодого вождя вдруг зазвенел в ночной тишине:
– Ты же видел, как она расцвела и похорошела после того, как ты вернулся. Она ведь для тебя танец невесты танцевала, после того, как мы из Уасета вышли. А ты ничего не понял! И даже не удосужился сказать, что не любишь ее больше. Что ты еще скрываешь от нас, Моисей? Какие секреты таишь? Может, все разговоры о свободе только для отвода глаз были? Может, тесно стало в Мадиаме, и решил ты еще большее царство создать?
Моисей понял, что спорить бесполезно. Он просто молчал, ожидая, когда Аарон выговорится, чтобы успокоить молодого вождя.
Но Аарон расходился все сильнее:
– Больше тебе не удастся нас обмануть. Утром же созову собрание общее, где расскажу, что ты замышляешь и как на самом деле относишься к израильтянам! И, поверь, завтра ты узнаешь, чем гнев израильского народа может обернуться.
– Аарон!
Но юноша быстро скрылся в темноте…
* * *
Через десять минут поднятые с постелей Махли и старый Симеон сидели у костра. Сепфора примостилась чуть в стороне, тревога не исчезала с ее лица.
Сразу после ухода Аарона Моисей послал за помощниками. Слишком категорично звучал голос брата Мариам, слишком строго смотрели глаза. Поэтому вождь израильтян решил не ждать до утра, а действовать сразу.
Моисей говорил недолго. Пяти минут хватило, чтобы поведать верным друзьям обо всем. Моисей ничего не скрывал: честно рассказал о любви к Мариам, о ссоре с ее хозяином, бегстве, встрече в пустыне с Сепфорой и свадьбе. Горько звучали слова Моисея о собственной неразумности, когда за полгода он так и не нашел времени объясниться с Мариам. Лица Махли и Симеона оставались спокойны до самого конца. Но стоило Моисею поведать о последнем разговоре с Аароном, как Махли нахмурился, а Симеон вскочил на ноги и заходил из стороны в сторону.
– Теперь вы знаете все. И можете судить меня, что всей правды сразу не открыл.
Сотники молчали.
Первым заговорил мудрый Симеон:
– Некрасиво ты, Моисей, по отношению к Мариам поступил. Но верю, что худого не мыслил, а просто за заботами каждодневными времени не нашел.
Моисей покачал головой:
– Благодарю тебя, Симеон, что оправдать меня пытаешься. Но не во времени дело. Не имел я достаточно решимости, чтобы Мариам всю истину открыть. Из-за того можем мы беду большую с Аароном иметь.
Махли молча кивнул.
– Спасибо, друзья, что понимаете меня, – голос Моисея звучал ровно, но на лице подергивалась гримаса, выдававшая волнение. – Хочу с вами договориться, что предпримем, дабы напасть новую отвратить. Ведь Аарон на самом деле верит, что я зла народу израильскому желаю. И, кому как не вам знать, что сотник молодой сможет в том и других убедить. Энергии и запала ему не занимать – помните, как он с египтянами сражался. И завтра на общем собрании, как бы к расколу евреев не дошло. А ничего страшнее нет, когда брат на брата, отец на сына оружие поднимают. Новое испытание сквернее прежних может оказаться. Потому и позвал вас, чтобы вместе решить, как поступить нам следует.
Моисей посмотрел на сотников. Открытые, честные взгляды. Как хорошо, что они ему верят.
– Перед тем, как вас звать, я за Аароном пошел, но в его шатре пусто, и, где он сейчас, никто не знает.
Махли впервые за вечер заговорил:
– Аарон с утра по вождям побежит, будет их на место Истины звать. Может нам туда своих людей поставить и не пускать никого? Глядишь, и разрешится все?
Моисей покачал головой:
– Так еще хуже будет. Коли увидят люди, что не даем им вместе собраться, подумают, что боимся их гнева, и быстрее словам Аарона поверят. Горячие головы за хопеши схватятся, и тогда точно кровь прольется. Нет, перво-наперво следует с оружием разобраться.
– Здесь все просто, – сказал Симеон. – Хорошо, что ты повелел секачи да луки со стрелами в отдельный шатер сложить. Я там ночью охрану сменю, верных людей поставлю.
– А как же часовые вокруг лагеря? Их тоже без оружия оставим? Что делать будем, если кочевники нападут? – спросил Махли. И тотчас сам ответил: – Для этого я стражу замещу, сегодня и завтра одни Левиты в дозоры ходить будут. А ты, Симеон, воинам своим прикажи, чтобы никому другому оружия не давали. Особенно Аарону и его людям.
Махли резко умолк на полуслове. Симеон негромко кашлянул, но тоже ничего не сказал. Моисей вдруг понял, что все подумали об одном и том же.
– Тоже мучаетесь, что с Аароном утром делать будем?
Сотники согласно кивнули.
– Вот и я не знаю пока. Но разрушить то, к чему мы шли долгие месяцы, никому не позволю…
* * *
Аарон выполнил обещание: с утра на место Истины начали подтягиваться люди молодого вождя. Они толпились в стороне, бросая недружелюбные взгляды на Моисея, что сидел в центре. Сам Аарон пока не появлялся, видно прав был Моисей: молодой сотник с утра по начальникам побежал, подбивая бросить работу и сойтись на песчаной площади в центре лагеря. Но не знал Аарон, что у него по пятам Махли с Симеоном следуют, объясняя, что Моисей не против собрания общего, но лучше его по традиции вечером провести, когда работы дневные исполнены. Иначе, кто потом будет скотину некормленую-непоеную успокаивать? Кто станет ужин готовить? Нет, раз уж повелось собираться перед закатом, не следует правил установленных менять. И судя по тому, что кроме Аароновых людей на месте истины никого больше не было, разумные слова старых начальников оказывались убедительнее горячих призывов молодого вождя.
Моисей тяжело глядел на переминающихся напротив мужей из рода Каафа. Те не выдерживали прямого взгляда, отводили глаза. Видать, не понимали до конца, что здесь делают, почему против вождя мудрого выступать должны. А Моисей продолжал сверлить их взором, поселяя в душах страх и неуверенность.
Аарон появился через десять минут. С удивлением оглядел пустую площадь, остановился на миг. Нерешительно посмотрел на Моисея, потом на своих людей. Глаза сверкнули упрямством, Аарон ободряюще кивнул сынам Каафа, и твердо пошел к Моисею. Не доходя пяти шагов, молодой вождь остановился и глубоко вдохнул, собираясь начать обличительную речь.
Моисей оказался быстрее:
– Аарон, подумай, – слова звучали тихо, так что на другом конце места Истины никто ничего не слышал. – Еще не поздно остановиться. Мы можем вернуть все назад. Посмотри, никто не откликнулся на твой призыв, вы здесь совершенно одни.
Но молодой вождь уже преодолел секундное замешательство и закричал во весь голос:
– Моисей, при всех людях, что здесь собрались, я обвиняю тебя в предательстве. Обещал ты нам свободу, а вместо того законы придумал такие же, как в Египте были. Все сам решаешь, ни с кем не советуешься. Еще немного и за живого бога себя провозгласишь, словно фараон ненавистный. Прошу, уйди с миром. Иначе израильтяне тебе никогда не простят коварства и бездушия. А попробуешь за спины горстки левитов спрятаться – прольется кровь невинная. Гнев наш сомнет и тебя, и воинов тобой обманутых. Что ответишь на это пред всеми свидетелями?
Моисей внутренне поморщился: сколько пафоса, но отвечал спокойно:
– Аарон, давай разберемся, у кого силы больше. На моей стороне – сотня Левитов и сотня Симеонов. Опытные мужи, что в сражениях с египтянами немалую доблесть проявили. К тому же все луки да хопеши в шатре сложены, что мои люди охраняют. У тебя – три десятка безоружных сынов Каафа. Восстание означает верную смерть для них. Ты этого хочешь?
Еще не закончив говорить, Моисей понял, что совершил ошибку. Аарон не из тех людей, кого можно было остановить показав силу.
Аарон громко рассмеялся:
– Запугать меня хочешь, Моисей? Думаешь, смерть мне страшна? Даже если я со своими людьми в схватке с твоими сообщниками паду, навсегда героем народа израильского стану!
– Аарон, уже говорили мы однажды: нет доблести никакой в смерти геройской.
– А чего это ты, Моисей, так уверен, что мы погибнем? Верно забываешь, что на моей стороне самое сильное оружие – правда. Если с одной только правдой сумели мы фараона на площади в Уасете одолеть, неужто думаешь, что с тобой не справимся? Еще к вечеру все израильтяне будут на моей стороне, стоит им глаза открыть на твои истинные помыслы!
– Аарон, прошу тебя – остановись. Гнев слепит тебя, не понимаешь, что делаешь. А вдруг добьешься своего, и половина израильтян тебе поверит? Что тогда? Брат на брата, сын на отца? Ты этого хочешь?
– Если так и случится, то не по моей вине. Уже просил тебя, повторю еще раз. Моисей, уйди из лагеря израильского. Тем не дашь кровопролитию свершиться. А останешься – на тебе будет тяжесть душ загубленных. Имеешь время до вечера. А если до заката солнца лагерь не покинешь – пеняй на себя. Я тебя предупредил.
Гнев заклокотал внутри Моисея, захрустели сжатые с силой кулаки, скулы резко выделились на покрасневшем лице. Вождь кинул испепеляющий взгляд на Аарона, но сдержался, не сказал ни слова в ответ. В стороне внезапно раздался испуганный вскрик, и только тогда Моисей заметил, что Мариам все это время пристально наблюдает за ним. Побледневшая сестра Аарона не сводила с израильского вождя взора, полного отчаяния…
* * *
Через полчаса верные сотники вновь сошлись у шатра Моисея.
– Что делать будем с Аароном? – спросил Симеон. – Думаю, словами его не остановить. Он человек упрямый: если что в голову втемяшил, будет до конца на том стоять.
Махли задумчиво поглаживал бороду тремя пальцами:
– Но и не предпринять ничего тоже нельзя. Аарон пока своего не добьется, не успокоится.
Махли и Симеон в упор смотрели на Моисея.
Неужто и они подумали об этом?
– Нет, мы не можем, – Моисей сам удивился, как неуверенно задрожал его голос.
Друзья молчали.
– Мы не можем просто взять и убить его, – как тяжело произносить жестокие слова вслух. – Аарон ведь один из нас. Благодаря ему мне удалось убедить израильтян уйти из Египта. Вспомните, как он помогал навести порядок в лагере. А как он вел отряд по дну морскому! Ведь это наш верный Аарон! Что же такое творится?
Махли и Симеон по-прежнему молчали, но их пристальные взгляды будто кричали, разрывали голову Моисея изнутри. Он понимал, что сотники правы. Оставить Аарона на свободе слишком рискованно, а бросить в темницу невозможно – не было в израильском лагере ни тюрем, ни подвалов. Оставалось только одно, но Моисей отчаянно сопротивлялся явному решению.
Во внутреннем мире стоял полумрак, как бывает по утрам, когда солнце поднимается в тумане. Тогда тьма не сразу исчезает, а долго еще цепляется за влажную серость, что висит над землей. В пустыне жаркой такого почти не случалось, но в горах не раз доводилось Моисею бледный восход встречать.
Воин уже ждал, по привычке покачиваясь на носках. Руки за спиной, взгляд прямой и презрительный – словно и не уходил никуда с прошлого раза.
