Текст книги "За пять веков до Соломона (СИ)"
Автор книги: Александр Николенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц)
Глава Четвертая
Найди точку опоры!
Тогда фараон всему народу своему повелел, говоря:
всякого новорожденного сына бросайте в реку, а всякую дочь оставляйте в живых.
Книга Исхода, гл.1, 22
И вся вода в реке превратилась в кровь, и рыба в реке вымерла, и река воссмердела,
и Египтяне не могли пить воды из реки; и была кровь по всей земле Египетской…
и воскишит река жабами, и они выйдут и войдут в дом твой, и в спальню твою, и на постель твою,
и в домы рабов твоих и народа твоего, и в печи твои, и в квашни твои…
и явились мошки на людях и на скоте. Вся персть земная сделалась мошками по всей земле Египетской…
налетело множество песьих мух в дом фараонов, и в домы рабов его, и на всю землю Египетскую: погибала земля от песьих мух…
будет на скоте твоем, который в поле, на конях, на ослах, на верблюдах, на волах и овцах: будет моровая язва весьма тяжкая…
И напала саранча на всю землю Египетскую и легла по всей стране Египетской
в великом множестве: прежде не бывало такой саранчи, и после сего не будет такой;
она покрыла лице всей земли, так что земли не было видно, и поела всю траву земную и все плоды древесные…
и не осталось никакой зелени ни на деревах, ни на траве полевой во всей земле Египетской…
Книга Исхода, гл.7-10
– Завет Аменемхата? Ты точно уверен? – простые слова заезжего караванщика подействовали неожиданно сильно: Моисей, тридцатилетний зять мадиамского первосвященника, побледнел и с трудом опустился на подушку рядом с чужеземцем.
– Да все об этом говорят. Что, мол, у фараона больше ничего не осталось. Если хочет доверие народа сохранить, то должен Завет Аменемхата исполнить.
– Ты хоть представляешь, что это такое? – Моисей взял себя в руки, и голос больше не дрожал.
– Наверное, какая-то молитва особая. Или подношение Богам, – караванщик деланно зевнул, показывая, что религиозные обряды египтян его совершенно не интересуют.
Молитва особая. Да уж. Знал бы ты, незнакомец, что стоит за невинными словами «Завет Аменемхата». Тогда бы так спокойно не рассуждал. Подношение Богам. А ведь верно. Точнее не придумаешь. Именно подношение Богам. Только слишком кровавое. Что же могло такого в Египте случиться, что Рамсес решился вытащить самый жестокий из законов? Жестокий настолько, что за последние двести лет ни один фараон не рискнул применить!
– Что слышно из царства Египетского? Как торговля с ним идет? – задал Моисей невинный вопрос.
Караванщик широко улыбнулся – об этом он мог говорить часами:
– Как никогда хорошо! Второй год вожу зерно из Вавилона, а египтяне – не поверишь! – чистым золотом платят. Вот в прошлый раз…
С каких пор Египет хлеб из других стран завозит? И платит за него втридорога? Понятно, если бы речь о сапфире или аметисте драгоценном шла, о кедре ливанском или сандаловом дереве индийском. Но за простое зерно и золотом?
И все же главным оставался вопрос о древнем Завете. Моисей решил подстегнуть интерес караванщика к этой теме старым верным способом. Он еще минуту прислушивался к пылкому рассказу чужестранца («… тогда и говорю, мол, молодого верблюда разгружай и забирай, а он уперся – хочу хромого и все; я его и так, и этак, но ни в какую…»), а потом перебил самым невежливым образом:
– Может, все же ошибся ты? О таких вещах простые люди на улицах не болтают! – в руке Моисея сверкнул синеватым цветом небольшой бирюзовый камешек. – Тебе-то лично, кто о завете Аменемхата поведал?
Торговец аж вперед подался, увидев отблески драгоценного камня. Не сводя хищного взгляда с бирюзы, жадно сглотнул и хрипло произнес:
– Соплеменник мой, Ауриг, сотником стоит во главе одного из египетских военных отрядов. Перед самым моим отъездом тысячник его вернулся чернее тучи с совета во дворце фараона. Молчаливый весь и задумчивый. На расспросы отвечать отказался, заявив, что, видать, Боги с ума посходили, если фараон приказывает Завет Аменемхата исполнить.
Моисей горько вздохнул, глядя, как камешек бирюзы исчезает в толстых пальцах торговца. Нет, ему совсем не было жаль драгоценности. Просто в отличие от торговца, он хорошо знал, что написано в Завете. И потому был полностью согласен с мрачным тысячником, что Боги или, по крайней мере, Рамсес сошли с ума. Что иное могло заставить фараона сделать немыслимое?
Уже через пятнадцать минут он входил в свой шатер. Сепфора оторвалась от шитья и широко ему улыбнулась. А Моисей только оскалился: как всегда в минуты напряжения, лицо ему не подчинилось. В глазах верной жены промелькнул огонек тревоги и зажегся немой вопрос.
– Сепфора, я уезжаю. Сейчас, сразу. В Египет.
– Моисей, неужели она? Я так надеялась, что ты позабыл ее за десять лет!
О чем это она? Или о ком? О Мариам? Да что ты, Сепфора! Если бы все было так просто. Мысли вихрем неслись в голове у Моисея.
На секунду мелькнуло искушение рассказать, что случилось, облегчить тяжкую ношу, которая появилась всего час назад. Но нет, нельзя. Сепфора сразу захочет с ним идти.
Моисей обнял жену и нежно потрепал по голове подбежавшего сына.
– Сепфора, нет у меня никого на свете дороже вас. Может я и встречу Мариам, но поверь – это осталось в далеком прошлом. Уже пять лет, как в Египте царит мой брат, Рамсес. Пять лет, как я мог бы назад вернуться, не опасаясь за свою жизнь. Но мой дом там, где моя семья. И потому все это время я жил здесь вместе с вами. А сейчас – должен ехать.
Он еще раз поцеловал жену и едва слышно произнес:
– Если бы дело было в старой любви. К сожалению, все намного хуже. Намного, намного хуже…
* * *
– Надеюсь, ты понимаешь, что у меня нет другого выхода, – голос фараона был глухим и исполненным отчаянья. – Вот уже полгода, как указ лежит у меня на столе. Но только три недели назад решился я его подписать.
– Рамсес, ты не сделаешь этого!
– Еще как сделаю, Моисей. Будь ты на моем месте, поступил бы точно также. Лучше пожертвовать двумя-тремя тысячами людей, чем обречь на гибель десятки тысяч. Я не могу рисковать будущим Египта.
– Но ведь должен быть какой-то выход!
– Моисей, этот вопрос я сам задаю себе по сотне раз каждый день. Когда мой Везир шесть месяцев назад явился с этой мыслью, я приказал всыпать ему пять палок. Моисей, всыпать палок самому Везиру! Ты когда-то слышал о таком? Но уже тогда я понимал, что другого выхода нет. И Везира наказал от осознания нашей беспомощности и безысходности. Хвала Богам, он – муж разумный, и обиды на меня не держит.
– И все равно, Завет Аменемхата – это не решение проблемы.
– Хорошо, Моисей, давай объясню еще раз, – губы молодого фараона сомкнулись совсем, как у отца. – Кстати, напомни, который по счету: третий или четвертый? Не будь ты братом, я бы не церемонился. Смотри сюда.
За прошедшие годы Рамсес успел превратиться из угловатого юноши в зрелого мужчину с широкими плечами и гордо поднятой головой. Упрямо сжатый рот и цепкий взгляд выдавали человека, привыкшего повелевать и ввергать в трепет подданных. В то же время Моисею показалось, что глаза Рамсеса еще не успели наполниться жестокостью, столь характерной для отца. С одной стороны это внушало надежду, а с другой – никак не вязалось с Рамсесовым решением применить кровавый Завет Аменемхата.
Фараон вытянул вперед сжатые в кулак пальцы:
– Пять лет назад умер отец, и я официально взошел на престол. Хотя Сети передал мне бразды правления еще десять лет назад – сразу после того, как ты нас покинул. – Моисей отметил это деликатное «покинул». – И даже дозволил свой гарем заиметь! Номинально он указы подписывал, но на самом деле все решения только мною принимались. Поэтому я считал, что со всем без труда справлюсь. Как я тогда ошибался! Только оставшись один, я понял насколько важно иметь за собой кого-нибудь, кто пусть и формально, но все же несет весь груз ответственности. Насколько проще отдавать приказания, когда знаешь, что еще кто-то, как минимум, просмотрит и проверит их…
Моисей кивнул, хорошо понимая Рамсеса: ведь он и сам был на похожем положении в Мадиамской стране. Где Иофор в последние годы только наблюдал за решениями Моисея, лишь иногда вмешиваясь. Но без подобных вмешательств Моисею было бы намного сложнее решаться и действовать.
А Рамсес продолжал:
– После смерти отца, я, как положено, совершил обряды, принес богатые жертвы богам, дабы даровали счастливое правление и процветание Египетской земле под моим руководством. В первый год все было хорошо. А потом пошло-поехало. Сперва Нил не разлился, – большой палец выпрямился, показывая, что это самое начало долгого повествования. – Ил не попал на поля, солнце высушило землю и колодцы. В тот год мы собрали настолько скудный урожай, что его с трудом хватило на три месяца. Но склады с запасами были полны, и мы особо не переживали.
Рамсес надолго умолк, через чело его пролегла складка точь-в-точь, как у Сети. Моисей, очень хорошо помнил это выражение, которое появилось на лице у фараона. Следовало ожидать вспышки гнева.
Моисей ошибся. Рамсес только горько вздохнул и тяжело продолжил:
– Моисей, я был молод и наивен. И очень хотел что-то делать. Помнишь, как Уратиру нас учил? Действуй! Но сейчас не было рядом мудрого учителя, кто бы юношеский пыл остудил. Я придумал план – и искренне верил, что хороший план. Несколько жрецов пытались отговорить, но разве кто указ воплощению Богов на Земле? По моему распоряжению в верховья Нила отправилось несколько больших отрядов. На границе с Нубией они весь сезон Перет валили деревья, лепили кирпичи из соломы и глины, чтобы в сухой сезон Шему построить огромную запруду, перекрыв течение Нила у второго катаракта.
– Я не желал рисковать, Моисей. Мне так хотелось, чтобы люди запомнили меня, как самого успешного фараона, а время моего правления – как эпоху расцвета Египта. У меня было столько планов! Достроить Ипет-Сут, сделав его еще краше. Соорудить большой храм Амону на границе с Нубией. Даже идея возникла: четыре гигантские статуи Амона, по пятьдесят локтей каждая, и между ними небольшой вход в храм в скале. Сделанный так, чтобы только раз в году – в день моего восшествия на престол – лучи солнца проникали внутрь и освещали ярким светом красочную роспись на стене. Повествующую о славных деяниях величайшего из фараонов – Рамсеса Второго…
– После первого голодного года, я делал все, чтобы беда не повторилась. Тот план казался таким совершенным, наверняка сулящим высокий урожай. Задержать воду в верховьях, а затем с утроенной силой выплеснуть на поля. Самое печальное, что план удался…
– В начале сезона Ахет мы вознесли жертвы в три раза больше обычных. Отряды у катаракта расчистили завалы, перекрывавшие течение. Вода хлынула вниз, на этот раз Нил разлился широко и мощно – нашей радости не было предела. Но знаешь, что произошло? Вода осталась на полях не один месяц, как обычно, а целых четыре!
К вытянутому большому пальцу добавился указательный:
– Что урожая не видать, стало ясно сразу – мы тотчас отправили купцов во все стороны, привезти зерна из соседних стран. Но чтобы не было мало – в Ниле размножились красные речные водоросли.
Средний палец выпрямился вслед за братьями:
– Не качай головой, Моисей, ты этого не видел. Тебе кажется, что красные водоросли – это ничего особенного. А ведь они пострашнее засухи и наводнения оказались. Притом что воды не портили, вкуса не меняли. Да только кто-то пустил слух, что боги разгневались и превратили воду в кровь!
– Тебе приходилось пить воду, Моисей, а чувствовать на губах солоноватый вкус крови? Разумом понимать, что все обман, что неверные глаза вводят в заблуждение, и, тем не менее, кривиться от каждого глотка, силой заставляя себя сделать еще один? Содрогаться от липкой тошноты, а потом бежать на улицу, чтобы вывернуть желудок! И опять смотреть на кровавую кашу под ногами. Это было со мной, Моисей, со мной, который знал правду о красных водорослях! А что говорить о простых людях?
– Моисей, мне пришлось использовать армию, успокаивая людей. Я чувствовал: еще чуть-чуть и простые Египтяне, что всего три года назад носили меня на руках, провозглашая своим фараоном, эти самые Египтяне пустят мне кровь на молитвенном алтаре, чтобы высокой жертвой смилостивить всемогущих богов!
– Тогда я, наивный, считал, что хуже быть не может. Что нужно переждать пару месяцев и все образуется. Тем более что вернулись караваны с хлебом, и голод больше не грозил! Я ездил по всему Египту, вел длинные речи с правителями номов, раздавал бесплатно хлеб. И постепенно возвращал доверие. Как это было тяжело, Моисей. Убедить одного человека, главу селения, занимало порой несколько дней. Но постепенно, я это видел и чувствовал, люди опять начинали верить. В засушливый Шему мы вновь устроили запруды, намного меньше прежних. И когда наступил Ахет, Нил разлился ровно столько, сколько было нужно. А ровно через месяц спал! Нашей радости не было предела.
Фараон тяжело вздохнул, чуть помолчал и продолжил:
– Но одновременно с этим появились тучи мошкары. Опять ничего необычного – во время прошлогоднего разлива Нила, когда красная река была повсюду, личинки комаров, растущие в воде, имели достаток и жилья, и корма в виде водорослей.
Уже четыре пальца вытянулись – лишь мизинец оставался прижат.
– Все доверие, которое я с трудом завоевывал пол года, исчезло за две недели. Крестьяне боялись выходить на поля – повсюду были комары. И не просто мелкие насекомые, а настоящие черные тучи, что облепливали и людей, и животных, покрывая тело тысячами мелких укусов. Хвала Богам, войско оставалось по-прежнему верным. Пришлось ввести армию во все номы и селения, запретить свободно ездить по стране, конфисковать запасы продовольствия, чтобы потом централизованно распределять между жителями.
Пять – все выпрямленные пальцы показывали число напастей, обрушившихся на Египет.
– К счастью, мошки через два месяца исчезли. Но знаешь, что случилось дальше? Жабы. На смену пришли жабы! Имея избыток мошкары для прокорма, они размножились в таком количестве, что уже не помещались в водоемах – и вылезли на сушу. Улицы, поля, дороги, прибрежные пески – все было покрыто этими мерзкими, слизкими тварями. Даже, я, фараон, не мог спокойно пройти по дворцу без риска поскользнуться на одной из холодных жаб, что, несмотря на каждоденные уборки, забирались в самую глубь царских покоев!
– Видишь, Моисей, у меня уже не хватает пальцев, чтобы пересчитать все, что нам довелось пережить… Долго продолжаться это не могло. Жабам просто не хватало еды – всю мошкару они давным-давно слопали! Жабы принялись дохнуть! Моисей, стоял такой смрад, что я не мог провести и пяти минут на улице! И естественно на лакомый пир слетелись миллионы мух. Казалось, они прибывали изо всех окрестных стран. Мухи размножились также быстро, как до того мошкара, а позднее жабы! На дворе звенел непереносимый гул, толстые, гнусные создания носились повсюду, сверкая жирными зелеными и фиолетовыми телами.
– А дальше произошло то, что предсказывали жрецы. Мухи разнесли трупную заразу по всей земле. Первыми начали падать овцы. Потом коровы и люди. Мор. Черный мор. Описанный в легендах, и не приходивший уже почти сто лет. Моисей, в эту зиму умер каждый пятый Египтянин! Каждый пятый! Нет ни одной семьи, где бы не оплакивали утрату! Поднялся такой стон над нашей землей, что даже я, закрывшись во дворце в Уасете, слышал его! Моисей, моли всех Богов, чтобы тебе не довелось прожить ничего подобного.
– Не проходило и дня, чтобы я не приносил обильные жертвы Богам. Это была первая зима, когда мы по-настоящему голодали. Запасы продовольствия подходили к концу слишком быстро. И я впервые применил силу. Велел каждого чиновника, каждого писца, кто будет замечен в мошенничестве с зерном и кормом для животных, казнить прямо на месте. Дня не приходило, чтобы на кол не усаживался один из них. Но искушение оставалось слишком велико. Пришлось ввести контроллеров, потом контроллеров над контроллерами!
– Весной, молились все. И, казалось уже, Боги сменили гнев на милость. Нил разлился, а через месяц спал. Не было ни мошкары, ни жаб, ни мух. Черный мор тоже ушел, забрав с собой десятки тысяч жизней. Все оставшиеся в живых работали на полях. Мы посеяли последние остатки зерна. Каждый день я лично ходил смотреть, как из земли вылезают первые зеленые росточки. Как тянутся вверх, навстречу солнцу. Как потихоньку расправляют стебелек, выпускают один, потом другой листочек. Я знаю, что был не один. Многие встречали рассвет на полях, а то и проводили там весь день. Впервые не воздавались молитвы во здравие фараона. Может это и неправильно, но я вовсе не обижался. Наши помыслы были об урожае. Только урожае. И все шло хорошо. До середины лета.
Моисей тихо смотрел на царственного брата. Увидев, как в глазах Рамсеса блеснули слезы, он просто подошел и обнял фараона. Так они простояли минуту или две. Потом Рамсес осторожно отстранился, шумно вдохнул воздух и с грустной улыбкой поглядел на Моисея:
– Знаешь, как трудно, быть все время сильным? Не иметь возможности проявить ни капельки слабости? Потому что всем им, – широкий жест рукой, – им не нужен слабак. Они хотят видеть фараона, способного защитить и оберечь от бед. И до последнего момента я чувствовал, что могу это сделать. Я считал, что все испытания ниспосланы Богами, чтобы сделать нас сильнее. Помнишь, как Уратиру и остальные, учили этому?
Моисей кивнул. Кто-кто, а он знал очень хорошо. Иофоров урок о силе и слабости навсегда запечатлелся в памяти. Он собирался добавить, что совсем не обязательно быть все время сильным, особенно снаружи, что гораздо важнее Сила внутри, но Рамсес уже продолжал другим тоном:
– Все было хорошо до середины лета. Пока два месяца назад не пришла саранча. Помнишь, Моисей, как мы в детстве любили ловить больших кобылок, случайно залетевших в наши края, и засушивать на палочке? Но на этот раз все было по-другому. Это оказалось хуже и мух, и жаб, и мошек вместе взятых. Тучи прожорливых насекомых, вмиг накрывали целое поле. Чтобы всего через пол часа переместиться на соседнее. И оставить за собой – голую землю.
– Это была полная катастрофа, Моисей. Я сломался. Нет, я по-прежнему делал все необходимое. Опять посылал караваны за хлебом, отдавая последнее золото из казны. Как и ранее, истово молился Богам. По привычке собирал советы старейшин. Но внутри, внутри я уже не верил. Что все это когда-то закончится. И я почувствовал: пришла пора принимать крайние меры.
– Люди жаждут крови, Моисей. Я должен показать им действие, если уж не способен обеспечить результат. И такое действие, которое они запомнят надолго. К тому же, кто-кто, а ты знаешь подробности расчетов. Поэтому я все решил и три недели назад подписал закон Аменемхата!
Моисей побледнел, лицо окаменело и походило на известняковую статую.
– Когда? – одними губами прошептал он. Тем не менее, Рамсес услышал.
– Через две недели. Мне нужно подготовить войска.
– Ты же понимаешь, они встанут на защиту, а потом просто начнут мстить.
– Я же говорю – нужно подготовить войска.
– Но ведь это истребление целых народов!
– Моисей, у меня нет выбора.
* * *
Моисей, как когда-то давно, сидел на берегу и бросал камушки в воду. Только в отличие от того раза он не поддавался горю, а напряженно размышлял. Выход должен был существовать. Или мог существовать? Какая разница! Главное – Моисею предстояло его найти.
За десять лет многое изменилось в Уасете. Ипет-Сут стоял почти завершенный. Центральный зал сиял сотней расписанных колонн, унося ввысь резной потолок, украшенный яркими рисунками из жизни Амона и Сети. Перед залой лежали прямо на песке, готовые к установке, огромные статуи Рамсеса. Фараон изображался во весь рост, с традиционно скрещенными руками. Конечно, размеры статуй были не сравнимы с «поющими» колоссами Аменхотепа, видневшимися на Западном берегу. Но пока Рамсес жив, у него – все впереди.
Моисей перевел взгляд за реку. Поющие статуи высились на привычном месте. Каждое утро, стоило первым лучам солнца коснуться исполинов, как те начинали издавать долгие, протяжные, полные скорби звуки, словно оплакивая своего господина. Говорят, отец Рамсеса обещал огромную награду тому из мастеров, кто сможет сотворить подобное чудо, естественно, с его, Сети, портретом. Но, несмотря на посулы несметного богатства, смельчаков не находилось. Результата гарантировать никто не мог, а просто так испортить огромную каменную глыбу никому не хотелось. И дело было не столько в сочувствии рабам, кольями и водой выкалывавшим под палящим солнцем гранит в каменоломнях, сколько в немыслимом штрафе, что пришлось бы заплатить горе-мастеру за порчу фараонова имущества.
От храма Амона к месту, где сидел Моисей, тянулась длинная аллея сфинксов. Чудища с телами львов и головами баранов грозно смотрели на каждого, кто осмеливался вступить меж них, провожая недобрым взглядом до самого входного пилона – единственного незавершенного во всем храме. Работы вокруг великолепных ворот велись и сейчас, несмотря на все напасти последних лет.
Еще один камушек с тихим плеском ушел под воду. А почему он? Откуда уверенность, что он способен решить безнадежную проблему? Зачем он внезапно сорвался из дому, зачем покинул новую родину?
Моисей не знал ответов на эти вопросы. Только одно – за десять лет, проведенных в Мадиамском краю, он научился слушать Бога в своей душе. И сейчас Господь советовал находиться здесь и делать все, чтобы предотвратить смертельную опасность, нависшую над Египтом. По сравнению с которой, беды, обрушившиеся за последние годы на страну его детства, казались не такими уж большими несчастьями.
Моисей вспомнил прощальный разговор с Иофором:
– Моисей, не знаю, сможешь ли ты что-то сделать. Но если чувствуешь, как сердце велит вмешаться и не дать пролиться невинной крови, поступай по его зову. Ты многому научился за десять лет. Возмужал, обрел опыт зрелости, а главное – начал верить самому себе: и быстрым мыслям, и гибкому телу, и проницательному знанию, исходящему от внутреннего Бога. Ты обрел собственную Силу и больше не боишься ударов судьбы. Снаружи можешь быть твердым или мягким, но истинная Сила поможет выстоять в любой ситуации. Достаточно найти точку опоры для приложения Силы.
И осеняя отцовским благословением, Иофор повторил:
– Ищи точку опоры, Моисей. Найди ее, приложи Силу и добьешься, чего желаешь.
* * *
Когда-то давно, лет семьсот назад, во времена Аменемхата Второго – внука основателя Двенадцатой династии – случился великий голод. То ли Нил не разлился, то ли, наоборот, наводнение слишком сильным оказалось. Не помогли ни истовые молитвы, ни обильные жертвы Богам. С соседними странами тогда предпочитали не торговать, а воевать. Потому и помощи ждать не приходилось.
Тогда фараон Аменемхат отправился к самым верховьям Нила для долгой беседы с Богами. Пробыл там целый месяц, когда вернулся, придворные его не узнали. Вместо отчаявшегося молодого человека, появился полный решимости государь, твердо знавший, как надобно действовать.
Он тут же собрал совет правителей номов и поведал, что велели сделать всемогущие Боги, чтобы отвести от Египетской земли страшные кары. И случилось невиданное: совет не поддержал решения фараона. Впервые за долгие столетия Египетские управители выступили против посланника Богов. Но Аменемхат подготовился к такому повороту. По его приказу тут же во дворце самые ярые противники лишились голов. Это положило конец колебаниям большинства старейшин, и на новом совете те выражались намного благоразумнее, подчиняясь воле фараона.
Требование Богов выражалось предельно просто:
УБИТЬ ВСЕХ МАЛЬЧИКОВ МЛАДШЕ ДЕСЯТИ ЛЕТ!
Единственное, что удалось сделать правителям, это уговорить фараона отнести требование Богов только к рабам, пощадив детей свободных египтян. Аменемхат, сам имевший троих малолетних сыновей, охотно пошел на уступку.
По всему Египту пронесся страшный стон. Военные отряды действовали быстро и жестко. Ночью они окружали очередную деревню, утром прочесывали каждый дом и умерщвляли всех отпрысков мужского пола. Пощады не было никому – залогом верной службы являлись собственные семьи. Аменемхат пообещал принести их в жертву, ослушайся хоть один солдат приказа.
Трупики детей сбрасывали в Нил. И великая река окрашивалась в кровавый цвет – и в тот раз виною тому не были безобидные красные водоросли.
Кое-где рабы сопротивлялись, и тогда убивали всех. Даже простые египтяне, которых не коснулось это бедствие, поражались жестокости богов, потребовавших такой жертвы, и беспощадности фараона, согласившегося исполнить их желание.
И только небольшая группа жрецов, почти месяц убеждавшая фараона в необходимости крайней меры, знала в чем дело.
За всем стоял строгий деловой расчет. Истребление малых детей резко сокращало число едоков на ближайшие десять-пятнадцать лет. Появлялся шанс выжить остальным. Убийство именно мальчиков не создавало проблем в будущем. Девочки-то не трогались.
Ведь когда они повзрослеют достаточно, чтобы рожать детей, недостатка в желающих стать отцами не будет. Даже если никого из сверстников в живых не останется…
* * *
Моисей расслабился и погрузился вовнутрь себя, как тысячи раз за долгие годы, проведенные в Мадиамской стране. Вначале тело налилось теплом, чтобы через мгновение унестись потоком куда-то вдаль. Но к удивлению Моисея, он не отправился путешествовать по неведомым землям и солнечным полям, как это бывало обычно. Вместо этого увидел себя на берегу Нила – в том самом месте, где находился физически. Краешек сознания, оставленный на воле, отметил это удивление, чтобы позже было над чем подумать.
Только краски, окружавшие Моисея, казались неестественно бледными и спокойными, да иной предмет, бывало, вздрагивал, словно живой. Больше ничто не выдавало присутствия в том, а не настоящем мире. Ничто кроме звуков. Их здесь попросту не было. Светлые, колеблющиеся картинки, полные движения и перемен, но совершенно безмолвные. Чем-то похожие на сон, но намного ближе действительности.
Моисей по опыту знал, что лучше всего дать свободу телу и пойти куда-нибудь. Неважно куда. Более того, если ни о чем не думать, ступни быстрее найдут правильную дорогу. Совсем как в известной мадиамской поговорке: в ногах – разума нет.
Моисей шел некоторое время, что опять не имело никакого значения здесь, во внутреннем мире. Случалось, за пару минут он оказывался в днях пути, а иногда за несколько часов передвигался всего на сотню локтей. Почему так выходило, Моисей не знал, да особо и не задумывался. За эти годы он научился доверять внутреннему голосу.
Продолжая движение, Моисей осмотрелся по сторонам – предоставленные сами себе ноги завели на край города, в узкую тенистую улочку. Он сделал еще несколько шагов вдоль прямоугольных домов-коробок и остановился. Внутренний голос раздвоился: одна часть требовала идти вперед, другая – стоять на месте. Моисей решил этот вопрос просто – свернул в сторону, в один из небольших уютных двориков, скрытых высоким забором. Едва войдя вовнутрь, он увидел, что территория по ту сторону намного больше, чем казалось снаружи. Еще одна из шуток внутреннего мира. А в самом центре плескался прохладой квадратный пруд – один в один, как в доме хозяина Мариам.
Сходство было настолько сильным, что Моисей зажмурил глаза. Здесь все и произошло. Тут стояла Мариам, когда он ее видел в последний раз. Здесь находился сын Бакенхонсу. Моисею показалось, что открой он глаза – и опять увидит надменное насмехающееся лицо сына Верховного жреца. Вновь услышит горькие слова, кровь ударит в голову и…
Моисей поспешно разлепил тяжелые веки. Незачем представлять, что произойдет дальше. И тут же подскочил на месте – перед ним действительно кто-то стоял!
Ему и ранее приходилось встречаться здесь с людьми – внутренний мир имел еще двоих обитателей. Моисей успел хорошо познакомиться с ними за долгие десять лет. Чаще всего попадался тот, кого Моисей окрестил Мудрецом – обычно после таких встреч к Моисею приходило понимание, что и как следует делать. Иногда встречался Воин, с коротким мечом и холодным бронзовым блеском в глазах. Очень-очень редко обитатели внутреннего мира нарушали одиночество друг друга. Всего на памяти Моисея это происходило два раза. Когда Мудрец с Воином семь лет назад пришли сообщить, что у него родится сын. Когда спустя три года они посоветовали выставить сторожевые отряды в пустыне с полуночной стороны от поселка. Эта предосторожность помогла загодя обнаружить дикое кочевое племя, решившее напасть на мадиамян, прельстившись источниками воды и тучными стадами коз и овец.
Последняя встреча состоялась всего две недели назад – сразу после разговора с заезжим купцом, первым принесшим новости о Завете Аменемхата. Когда перед Моисеем предстали одновременно и Мудрец, и Воин, молодой мадиамский вождь сразу понял, что именно ему доведется отправиться в Египетское царство, чтобы остановить безумие Рамсеса. Используя даже силу, если другие способы не помогут.
И на этот раз Моисей вошел во внутренний мир, надеясь получить совет от Мудреца или, в крайнем случае, от Воина. Но к большому удивлению Моисея, перед ним стоял не мужчина, не один из старых знакомых, а умудренная годами женщина. Поседевшие волосы, крупные морщины на лице, опущенные краешки губ. И крупные черные глаза, единственные, в ком сохранился блеск жизни. Веселые и озорные глаза, которые он так хорошо знал! Глаза – Мариам.
– Что они с тобой сделали? – прошептал Моисей, но Мариам ничего не ответила. Вместо этого она медленно подошла, заглянула в лицо Моисею и застенчиво улыбнулась. Моисея передернуло: всего десять лет назад он был готов отдать что угодно на свете за эту улыбку, а сейчас – стало просто грустно. Так бывает при встрече со старым знакомым, в изменившемся лице которого, словно в зеркале, отражаются годы, пролетевшие с момента расставания.
И вдруг он услышал. Это не было явственным звуком, как и все во внутреннем мире. Скорее шепотом жаркого пустынного ветра, шелестом пожелтевшей листвы на высоких пальмах, шуршанием сухого тростника, наполовину выступавшего над водой. Или выдохом последней надежды человека, уставшего ждать и больше не верящего в свои мечты.
– Ты пришел, Моисей! Ты пришел исполнить клятву, да? – облик Мариам начал таять, зелень вокруг сереть, будто закрываясь густым туманом, пока все пространство вокруг не превратилось в однородное белое сияние.
Моисей тряхнул головой и открыл глаза. Переход из темноты в день оказался слишком резким: от яркого света перед глазами поплыли разноцветные круги, а еще через миг мир вокруг расцвел яркими красками. Нил стал насыщенно-зеленым, песок – солнечно-желтым, а небо – глубоко-голубым. Он по-прежнему сидел на берегу Великой реки, где прошло его детство.
