Текст книги "За пять веков до Соломона (СИ)"
Автор книги: Александр Николенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 22 страниц)
– Неужто ты всерьез собираешься победить меня? Когда даже Господь-Яхве на моей стороне?
Иисус не отвечал. Ступня мягко нащупывала место поустойчивее среди камней, что норовили предательски скользнуть или подвернуться. Потом вес переносился на подрагивающую ногу, и вторая ступня продолжала движение по заколдованному кругу. Выбраться из которого суждено было только одному.
В руке Иисуса синей искрой сверкнул бронзовый нож. Моисей недобро засмеялся:
– Что, Осия, без оружия не одолеть старика? Только на остроту клинка остается надеяться? А сам уже ни на что не способен?
Молодой вождь гневно зарычал и отбросил нож в сторону. Глаза сами собой повернулись посмотреть, где холодный металл звякнул о серые скалы, а то ищи потом в темноте.
Иисус отвлекся всего на миг. В клепсидре даже песчинка не долетела бы до дна. Ресницы не успели бы согнать пылинку с ока. Стрекоза – и та лишь раз взмахнула бы крыльями. Но этого мига хватило Моисею. Ловко пущенный камень ударил в подбородок, голова молодого вождя откинулась назад, в глазах потемнело…
* * *
Костер поднатужился и выпустил в воздух сноп ярких искр. Огненные светлячки ухватились за гриву ветра, что грелся в теплом дыму, и весело понеслись вверх, меняя свой окрас с беспечно-рыжего на мудро-красный. А ветер, раззадорившись не на шутку, налетел на костер, распугал языки пламени, что поспешили спрятаться под мелкими кругляшами. Зато, потухшая было, зола радостно открылась навстречу порыву, страстно вспыхнув тысячами угольков. Тут и огонь осмелел, вылез из укрытия, поднялась синеватая голова, расправились жаркие плечи, и костер счастливо разгорелся, потрескивая от удовольствия.
– Ну как, Осия, убедился, что Моисей тебе не по зубам? – старик зашелся победным смехом. – А ты не прост оказался, ой не прост.
Моисей неспешно подошел и несильно пнул молодого вождя. Чтобы в чувство привести, не более.
– Сколько ты уже недоброе замышлял? Три дня, четыре? Когда смекнул, что это твой отец скрижали тесал? Или с самого начала все знал?
Иисус попробовал повернуться на бок, связанные его же рубахой руки больно оцарапались о камни.
– Молчишь. Ничего, по глазам вижу, что с детства подозревал. Давно уже, но все поверить боялся. Думал, будто благородный Моисей – посланник Господа – на такое неспособен. А как о Шаллуме, в жертву принесенном, услыхал, так и открылись глаза твои. Потом казнь сынов Каафа, что волю Аарона навсегда сломала, тебя в догадке утвердила.
Моисей замолчал, уставившись вверх. Иисус, с трудом повернув голову, проследил за взглядом старого вождя. Тот смотрел в темную вышину, где во мраке ночи перемигивались искорки-светлячки, улетевшие из костра и застрявшие в небесной тверди. Одни мерцали легкомысленным голубым огнем, другие надменно светились темно-бордовым. Осторожно вспыхивали молодые желтые, и страстно пылали огненно-оранжевые. А посреди всего великолепия блестел серебряным ободом огромный месяц. Холодный и властный, словно могущественный вождь звездного племени.
Моисей оторвался от великолепного зрелища, глаза уперлись в Иисуса:
– А ты, хитер, да, хитер, Осия. После десятой заповеди ни о чем не спрашивал, боялся себя выдать. Только я наготове был. Думаешь, не видел, как шрам свой трешь, в сомнения погружаясь? А ты тем временем без подсказок смекнул, что помощникам, в гонги стучавшим, нельзя было в живых оставаться, равно, как и каменщикам, что заповеди вырезали. Знаешь, вначале хотел я скрижали Бирзаифу поручить. Тому, который чашу с гепардами сотворил. Но потом жалко стало парня, которого я же вознес, на смерть посылать. Вот и попросил его привести резчика искусного для дела особого. Бирзаиф мне Навина посоветовал. Но что он Навин, я только сегодня от тебя узнал. После истории с Шаллумом старался я имен осужденных на смерть не спрашивать. Проще потом приговор исполнять.
– Кто же отца моего на смерть осудил, какой суд? А, Моисей?
– Самый высший, Осия, самый высший. Суд Господа.
– Как я мог забыть, что ты единственный пророк Господа Бога. Что прикажет, то и сделаешь. А может наоборот: что сделаешь, он потом оправдает?
Моисей не обиделся, кивнул, мол, может и так. Вместо этого старый вождь задумчиво поглядел Иисусу в глаза:
– Что мне делать с тобой, Осия? Избавиться от греха подальше? Или, как Аарона в свое время, пустыней закалить? Вот ведь вопрос. С одной стороны, жаль опытного вождя терять, на обучение которого столько времени и сил потрачено. С другой, ненависть твоя куда крепче, чем Ааронова. У того я лишь на сестре не женился, а у тебя – отца убил. Да и духом ты покрепче, не думаю, что удастся сломать легко. К тому же хитрости лидерские я сам перед тобою раскрыл. Вот и не знаю.
Моисей подкинул кругляшей в костер, пламя с жадностью накинулось на добычу, словно голодный гепард на сочный шмат антилопы. Огонь опять повеселел, завел трескучую песню. Подлетел любопытный ветер, помог жарким языкам взлететь повыше в воздух.
– Убить сразу или подождать чуток? Что скажешь, Осия?
В руке Моисея смертным приговором блеснул медный нож. На миг лицо старого вождя окрасилось в багровые тона, чтобы тотчас посветлеть в отблесках выплывшего из-за туч месяца.
– Ладно, утро вечера мудренее. Дождусь, пока солнце взойдет, тогда и решу. А до тех пор, чтобы мыслей глупых у тебя не возникало, давай-ка, поворачивайся лицом вниз…
* * *
Маленькая ящерка высунула мордочку из убежища, ноздри втянули воздух, принюхались. Морозный запах ночи и ничего больше. До восхода теплого солнышка еще ой как далеко. Придется отыскать камень побольше, что тепло дневное до самого утра сохранит, запрятаться поглубже и ждать, ждать, когда розовый рассвет позолотит край неба. Зато потом – выбраться на валун и греться, греться до самого вечера.
Ящерка ткнулась носом в одну каменную громадину – не то. Мало того, что холод до костей пробирает, так еще и сыро, как в горном ручье, хотя дождя уже месяца три не было. Юркнула к другой – вроде ничего, только края острые, так и до крови пораниться недолго. Опять прислушалась: что-то громко треснуло совсем рядом, полыхнуло не ласковым теплом – смертоносным жаром. Ящерка стремглав понеслась прочь, не разбирая дороги. Вдруг она со всего маху налетела на кучу камней и тотчас запищала от радости. Как раз, что надо. И сухо, и нагрето, да еще и скала с одной стороны мягкая да податливая, словно песок пустынный!
Ящерка проворно забралась поглубже, чуть поелозила (длинный хвост никак устроиться не хотел) и, наконец, замерла. Глаза закрылись от блаженства: часто ли ночью такое уютное пристанище отыщешь? Лапки расслабились, малышка приготовилась оцепенеть до утра, экономя силы, как вдруг теплая норка шевельнулась.
От былой беспечности не осталось и следа. Ящерка стрелой вылетела из коварного убежища и бросилась наутек. Некогда ей разбираться, что там случилось. То ли змея проползла, то ли проказник-ветер собрался такую кучу песка навалить, что потом и за день не выбраться. Малышка прожила долгую жизнь, чтобы понимать – ничего хорошего меж движущихся стен ее не ждало.
Иисус застонал и почувствовал, как что-то холодное щекочет живот, прижатый к голой земле. Он попробовал шевельнуться, щекотка чуть усилилась, чтобы через миг исчезнуть совсем. Маленькая тень мелькнула у носа и скрылась в ночном мраке. И тут пришла боль.
Она ударила со всех сторон сразу, тысячи иголок пронзили заведенные за спину руки, искрами прошили занемевшую шею, отозвались болезненным эхом в вытянутых ногах. Иисус заскрежетал зубами и попробовал приподняться на коленях. Ноги напряглись, легкие с силой вытолкнули воздух, но тяжесть, внезапно навалившаяся на спину и плечи, не дала вдохнуть. Огонь полоснул изнутри, кашель захлебнулся в горле. От неловких движений стало совсем плохо: что-то прижимало сзади, не позволяя сделать ни движения. Иисусу показалось, что он распластался на животе посреди песчаной пустыни, а сверху насыпан холм, высотой в три роста человека, что давит, давит, давит.
Паника хлестнула тело липкой волной, захотелось заорать, но воздуха опять не хватило, и сорвавшийся было крик замер в испуге, превратился в отчаянное сипение. Темнота в глазах заплясала разноцветными сполохами, что кругами поплыли в разные стороны.
Что это? Тот свет? Но почему так больно?
Навин часто-часто задышал, стараясь привести в порядок сбивающиеся мысли. Это помогло. Он больше не пытался сделать вдох всей грудью, а втягивал воздух потихонечку носом и тотчас выталкивал через горящее горло.
Глаза освоились с ночной темнотой, предметы вокруг очертились серыми контурами. Одно Иисус знал точно: он лежал лицом вниз на твердой скале, ребристая поверхность которой больно впивалась в оцарапанную щеку, а сверху давил огромный груз, что не давал ни пошевелиться, ни вдохнуть. Заведенные за спину руки отчаянно ныли.
Навин попробовал подвигать пальцами. Те нехотя послушались, не преминув наказать хозяина очередным залпом тысяч крошечных стрел. И на том спасибо. Теперь развести руки в стороны, отжаться, чтобы набрать, наконец, воздуха в легкие. Но локти разошлись всего на ладонь и остановились.
Что это? Веревка? Откуда? Пальцы лихорадочно теребили узлы.
Нет, что-то другое. Ткань, рубаха? Его рубаха?
Моисей! Навин вспомнил ночную борьбу на вершине горы, насмешки старого вождя, приказание лечь лицом вниз.
Только сейчас Иисус понял, что на тело со связанными за спиной руками навалена тяжеленная груда камней…
* * *
Чудеса волшебной ночи продолжались. Сколько юный камень себя помнил, ему приходилось двигаться всего раз в жизни. Когда суровый мороз превратил воду из трещины в лед, и камень вдруг откололся от матери-скалы. До сих пор его содрогали образы ужасного мига рождения: черный мрак вокруг, тихий треск, перерастающий в оглушающий грохот, и чувство холода, что полоснуло по обнажившейся сердцевине. Потом долгое падение – локтей десять, не меньше – сокрушительный удар о валуны внизу, стоивший большого куска с правой стороны. Хорошо еще, весь не рассыпался.
После этого юный камень лежал на одном месте долгие столетия. Два-три раза в год приходил дождик, смывавший накопившуюся пыль, и сын скалы чувствовал себя помолодевшим и посвежевшим. Порывами налетал бродяга-ветер, полируя бока и превращая камень из угловатого недоросля в округлого юношу. Иногда ветер приносил с собой горсть легкомысленных песчинок, и те устраивались ненадолго поболтать с камнем. Ласковое солнце нагревало за день так, что тепло оставалось всю морозную ночь, до самого рассвета. Что ни говори, а одиноким камень себя не чувствовал.
Зато сегодня начались чудеса. Вначале юный камень ощутил, как его подняли и понесли по воздуху. Сторону, хранившую тепло непрестанного прикосновения земли, обожгло сырым воздухом. Прогулка оказалась недолгой, и уже через миг камень ощутил под собой что-то восхитительно мягкое и горячее. Вот это да! Неужели здесь ему предстоит провести следующую тысячу лет? Наверное, так должен выглядеть рай: ни одного твердого края, что так натирают бока за долгую неподвижную вечность, а еще – тепло, как от жарких лучей, хотя морозная ночь вокруг. Камень приготовился впасть в приятную спячку, предвкушая новую жизнь в благости.
Конечно, будь он хоть немного помудрее, понимал бы, что такие вещи не случаются сами по себе. И что удача имеет обыкновение отворачиваться от тех, кто всю жизнь лежит на боку. Но пока юный камень наслаждался обретенным счастьем и ни о чем не думал.
Иисус резко открыл глаза, горло опять сжало спазмом удушья. Молодой израильтянин уже знал, что резко вдыхать нельзя – только хуже выйдет. Освободить бы грудь от тяжкого бремени, сразу полегчает. Мелкие камушки больно впивались в щеку, прижатую к земле, взгляд открытого глаза метался по черному небу.
Иисус резко шевельнул всем телом, пытаясь сбросить груз валунов. Зубы сцепились, шея и плечи напряглись так, что очи полезли наружу, сдавленный крик вырвался изнутри, но ничего не произошло. (Только юный камень обрадовался в полудреме: оказывается, в раю еще и покачивают, чтобы спалось лучше.)
Иисус резко поджал колени – похоже, там, у ступней, Моисей сделал насыпь чуть меньше. Несколько голышей скатилось вниз. Отлично! Еще рывок, еще и еще! Ноги и ягодицы отозвались радостной легкостью, почувствовав свободу.
Первая победа ободрила, Иисус опять рванулся, силясь привстать на коленях, но спина, оторвавшись всего на ладонь, выстрелила такой острой болью, что в глазах потемнело. Тело обессилено рухнуло, грудь, зажатая между землей и камнями, исторгла последние остатки воздуха, сознание улетело прочь и потерялось в звездной ночи.
Как назло, погасла заслоненная облаками луна. Серебряное свечение сменилось непроглядным мраком.
Молодой вождь долго приходил в себя. Втягивал воздух через тоненькую трубочку губ, медленно, не до отказа, чтобы не захлебнуться. Сердце стучало так, что, казалось, все тело трясется, а камни на теле дрожат в такт его ударам.
Нет, нужно, что-то делать, иначе он просто задохнется под этой грудой. Сил оставалось совсем мало. Похоже, у него есть всего одна попытка. Надо хорошенько собраться.
Дыхание, наконец, успокоилось, а сердце больше не отзывалось эхом в пятках и плечах.
Что же, пора. Иисус поднатужился, медленно сдвинулся, привстал, еще и еще. Вот скользнул один из камней, что прижимал плечи, вот освободилась шея. Хорошо, но почему так медленно?
Валуны на спине не думали сдаваться, а силы быстро гасли.
Высоко в небе над Иисусом шла своя борьба. Полный месяц пытался показаться из-за туч. Вначале выбился краешек, что неуверенно замерцал на фоне движущихся облаков. Тучи поспешили разделаться с непокорным светилом, набросились скопом, но месяц, призвав на помощь ветер, опять вырвался наружу. Вот тучи разошлись чуть шире, полная половинка появилась в просвете, чтобы через миг выскользнуть серебряным солнцем и засиять во всей красе. Радужный ореол украсил мрачные облака, празднуя окончательную победу. Казалось, месяц подмигивал Иисусу: смотри, я смог, выбрался, а что же ты?
Иисус напрягся из последних сил: красное лицо вздулось буграми сосудов, на шее жилы задрожали так, словно собрались вот-вот лопнуть. Он уже почти стоял на четвереньках.
– А-а-а-а! – крик разорвал обоженное морозным воздухом горло. Спина выгнулась натянутым луком, но камни оказались тяжелее.
Неужели все напрасно? Ничего не выйдет? Моисей победит и на этот раз?
– Нет! – тело осело, словно шатер с подрубленной опорой, и Навин упал обратно на землю. Последнее, что он смог сделать – это перевернуться на бок. Голыши наказали упрямца болезненными ударами по ребрам, но в то же время Иисус почувствовал себя намного лучше. Несколько долгих мгновений молодой вождь не понимал, что изменилось, пока не почувствовал, что камни больше не зажимают грудь, и он может дышать! Легкие жадно наполнялись животворной прохладой. Вдох тянулся целую вечность и отзывался райским блаженством в руках и ногах, воздух вливал столько энергии, что Иисус чувствовал, как тысячи мурашек разносят силу ко всем мышцам.
В голове возникла небесная легкость, на очередном выдохе ноги сами ударили пружиной, плечи рванулись вперед, и тело змеей выскользнуло из-под каменной груды.
Юный камень вдруг почувствовал, как теплая подстилка потащила его вперед, выволокла из кучи собратьев, чтобы через мгновенье сбросить на холодную землю. Камень покатился вниз по склону, изо всех сил пытаясь зацепиться хоть за что-то на гладкой поверхности, пока не налетел на древний утес, дремавший на самом краю обрыва. Огромная глыба (то ли сестра, то ли племянница матери-скалы) спросонья рассердилась на дальнего родственничка и зло осветила мрак снопом искр, чтобы получше рассмотреть, кто не дает спать по ночам. Но юный камень так обрадовался встрече, что подскочил вверх, словно ребенок, и снова ткнулся в утес. Тут случилось непредвиденное. Глыба, что довлела над пропастью, наверное, с начала веков, внезапно дрогнула и сдвинулась на палец ближе к обрыву, опасно зависнув на краю. Ей почти удалось удержать равновесие, когда сверху налетел ветерок, тоже разбуженный ночным шумом. Хватило совсем слабого толчка, чтобы громадина не выдержала и рухнула вниз.
А в двадцати локтях от юного камня, что теперь гордо покоился на месте древнего утеса, стоял Иисус, покачиваясь на дрожащих ногах. Голыши из насыпи стучали друг о друга, постепенно успокаиваясь в вечной неподвижности, а Иисус не сводил дикого взгляда с каменного холма, что едва не стал его могилой.
Изодранные в лохмотья веревки все еще связывали руки за спиной, но Иисус больше не обращал на них внимания. Звериный рык слился с грохотом обрушившейся скалы и окончательно разогнал ночную тишину. Ветхая ткань старой рубахи не выдержала мощного рывка, и освобожденные руки молодого вождя взлетели над головой, приветствуя серебряный месяц. Тот по-дружески подмигнул в ответ.
Сзади подскочил заспанный Моисей, но Иисус свалил его одним ударом…
* * *
Посерел край неба, вспыхнула отчаянным светом Утренняя Звезда. Ветер, угомонившийся было к полуночи, просыпался с рассветом. Он забрался в самую высь – выше облаков, схватил первый лучик, метнулся назад. Земля спросонья потянулась под ласковым прикосновением. Одинокое дерево приветственно взмахнуло ветвями и опять погрузилось в дрему. Ветру это не понравилось. Он надулся изо всех сил и пронесся холодным вихрем над землей. Сорванные с места камни покатились по склонам, чтобы через мгновенье отозваться далеким гулом со дна ущелий. Дерево проснулось окончательно и завертелось под резкими порывами, словно разминаясь перед долгим днем.
Иисус поежился: ветер крепчал, и голое тело совсем озябло. Рубаха, что надежно защищала от утренних заморозков все эти дни, теперь туго пеленала руки и ноги Моисея. Тот лежал, не двигаясь, и глядел на молодого израильтянина.
– Ну что, Осия, веришь теперь, что не просто вождю выбор сделать? Понимаешь мои мучения, когда не знал, как с тобой поступить?
В голосе учителя звучала ехидная насмешка.
– Или ты сейчас заповеди про себя повторяешь? Скрытый смысл ищешь, что поможет выход найти?
Иисус посмотрел на Моисея, и тот сразу умолк. Во взгляде ученика сквозил не липкий страх, не взрывной гнев, а тихая жалость, какой родственники награждают смертельно больных.
– Знаешь, Моисей, два дня назад, когда открылась правда об отце, я хотел убить тебя. Еще вчера больше всего желал, чтобы твое имя стерлось из памяти последнего еврея. А сегодня понял, что тебя невозможно ни убить, ни забыть. Моисею суждено жить вечно в благодарных воспоминаниях миллионов потомков тех, кого ты вывел из Египта, кого ты сделал навсегда свободными. И я не вправе, да и не в силах, отбирать у израильтян народного героя. Но я хочу, чтобы тебя запомнили именно таким: мудрым, решительным, свободолюбивым. Человеком, что подарил чудо общения с Господом. Вождем, что сделал наш народ избранным.
Утренний ветерок нашел новое развлечение. Он с разбегу налетел на шевелюру Иисуса, черные локоны встрепенулись не хуже ветвей дерева. Но ученик не обратил внимания на проказника, продолжая говорить:
– А ведь есть и другой Моисей. Тот, кто безжалостно расправился со всеми непокорными, включая верных помощников. Кто, не моргнув глазом, послал на смерть простых людей, только для того, чтобы остальные никогда не прознали о дешевых трюках и хитроумных манипуляциях. Кто казнил невинных израильтян, чтобы не пошатнуть свой авторитет.
Черные очи Моисея не отрывались от Иисуса. Казалось, он впервые видит настоящий облик ученика.
– Еще год-два, и евреи доведались бы об этих злодеяниях. И знаешь, что тогда бы случилось, Моисей? Они бы прокляли тебя. Сначала тихонько, шепчась по углам, со временем – громче и громче, после твоей смерти – открыто и шумно. А заодно бы радостно растоптали все, к чему ты стремился. Включая внутреннюю свободу, о которой решили бы, что это – сказка, придуманная для прикрытия твоих изуверств.
Моисей делано закатил глаза, но Иисуса это не смутило.
– Что не веришь? А ведь такова доля всех великих людей и империй. Что ты знаешь о Саргоне, что правил Аккадией еще тогда, когда даже деда Пепи Первого на свете не было? А о самой Аккадии? Что случилось с могущественными империями Хуфу и Хефрена? Куда делись мудрые амориты после смерти Хаммурапи? Молчишь?
Податливая прическа Иисуса быстро наскучила беззаботному ветерку. Он попробовал пройтись по голове Моисея, но лишь оцарапался о седую шапку жестких волос. Старый вождь даже не шелохнулся, внимая словам молодого израильтянина.
– Знаешь, мне кажется, двенадцатой должна быть совсем другая заповедь. Хотя в одном ты прав, она – самая главная, и все остальные вместе связывает. А звучит совсем незатейливо. Удивительно даже, как быстро вожди и правители ее забывают. «Помни о людях вокруг!»
Моисей презрительно хмыкнул и, наконец, промолвил:
– Значит, все, что задумываешь, сначала с людьми обсуди, и только потом делай?
Как-то само собой получилось, что учитель с учеником поменялись местами. Теперь Иисус терпеливо отвечал на вопросы старого вождя.
– Нет, не стоит каждый шаг со всеми сверять. Иначе никакой ты не лидер, что вперед ведет. Если нужно – двигайся наперекор толпе, если без того не обойтись – будь жестким, даже жестоким. Но помни о людях вокруг. Помни, для кого все делаешь. Тогда любовь и уважение не только при жизни окружат, но и после смерти не исчезнут. А главное – помыслы и стремления будут последователями подхвачены и продолжены.
Голос Иисуса окреп, загремел над притихшей вершиной:
– Трижды прав был Иофор, советуя не оглядываться по сторонам, а строить собственные правила для избранного народа. Жаль, что ты его не послушал. Но еще ничего не потеряно. Я не хочу, чтобы еврейский народ распался на части, когда ослабеет жесткая рука Моисея. Не хочу, чтобы люди разочаровались в свободе, чтобы забыли о великой цели. Поэтому сейчас наилучшее время все исправить.
Иисус посмотрел в глаза Моисею и твердым голосом вынес приговор:
– Для этого тебе придется исчезнуть.
– Ты не посмеешь, Иисус, вернуться без меня, – впервые Моисей произнес им же дарованное имя.
– Почему? Я объявлю, что Господь разгневался на малодушие Моисея и предсказал, что тот не войдет с израильтянами в землю обетованную. Сам ведь учил, что воле Господа люди простые охотнее подчинятся.
– Так что, убьешь прямо здесь? И чем ты тогда лучше?
Иисус покачал головой:
– Нет, Моисей. Никто, даже Господь, не давал мне права твоей судьбой распоряжаться. Потому отдаю тебя на волю Божьему Суду. Пусть он все решит…
* * *
Ветерок ненадолго угомонился, решил дождаться, пока солнышко не поднимется повыше, и тогда уже пошалить на славу, выгоняя холодный воздух из темных ущелий. А пока стоило поднакопить сил для решающего рывка. В низинах заклубился туман, тоже правильно, пусть станет погуще, тогда и играть с ним веселее будет. Размазывать по склонам, гонять по небу. А еще… Ветерок аж заурчал тихонько, предвкушая любимое развлечение: умыть заспанные вершины холодной влагой утренней росы.
Моисей лежал без движенья. Зачем? Все и так решится. Уже скоро. Ветер притих всего на миг. Сейчас он задует снова, и тогда…
Внезапно, старику стало страшно. А если на этот раз он проиграет? Что если слепая судьба распорядится иначе? Что если мальчишка прав?
Горькие думы не давали покоя, но усталость брала свое. Моисей забылся в полусне.
Посреди темной ночи горел костер. Высокий, слепящий, но не дающий жара. Точь-в-точь, как на кусте несгорающем. Потом над огнем начали вырисовываться тени.
Первым явился Неферперит, сын верховного жреца Бакенхонсу. Языки холодного пламени отразились на высоком лбу, заплясали на щеках и носу. Только очи оставались темными, словно и не было огня, бросающего яркие отблески. Неферперит молча подошел к Моисею, заглянул прямо в глаза и будто душу вынул. Моисей почувствовал, как озноб ударил по всему телу, когда черные, словно два бездонных колодца, глаза без зрачков уставились на него. Моисею захотелось кричать, но даже хрипа не раздалось из скованного спазмом горла.
Тень жреческого сына отодвинулась и на ее месте возникла голова с приплюснутым носом и бритым затылком на толстой шее.
– Манитон, и ты здесь? – сам Моисей не разобрал ни слова в сипении, что сорвалось с занемевших губ.
Пустые глаза египетского сотника затягивали вовнутрь, высасывая остатки уверенности и поселяя в душе Моисея беспробудный ужас.
Крепкая рука подвинула Манитона, и в темноте высветился силуэт Шаллума. Но не того хлипкого старика, что пал под хопешом Аарона, а полного сил статного красавца, что не побоялся спорить с самим Моисеем.
Мир перед Моисеем закружился, и тени пошли сплошной чередой. Сменили друг друга семеро сынов Каафа, потом литейщики, что создавали статую Нехуштана, помощники, что били в гонги, резчики, что тесали каменные скрижали. «Вот этот, высокий, наверное, и есть Навин», – мелькнула на краю сознания мысль, чтобы тотчас захлебнуться в волне липкого страха.
Одна из теней остановилась прямо перед Моисеем и заглянула в лицо старому вождю. Глаза без зрачков надолго уставились на Моисея. Холодный пот залил спину, ладони сделались липкими и модрыми.
– Прости, Махли, – раздался едва слышный шепот. – Я не хотел, понимаешь, я не знал…
Фигура мертвого сотника только удручено махнула трехпалой рукой и пошагала прочь. На его месте тотчас возникла тень Авиуда, что укоризнено качала головой.
А люди все шли и шли. Куда столько? Я не убивал их всех! Откуда этот египетский мальчик, что весело гоняет палочкой обруч? Я не причинял ему никакого вреда! А девочка с синими глазами, что грустно копается в песочке – я ее в жизни не видел! Уйдите, я вас не знаю! Что вы здесь делаете?
Детей становилось больше и больше. Они заполонили сначала вершину, потом весь склон горы. Десятки, сотни, тысячи. Каждый просто смотрел на Моисея. Пустыми очами смерти. Они сливались вместе, но стоило Моисею отвернуться в другую сторону, как там уже ждали миллионы немигающих глаз без зрачков. И вдруг старый вождь понял: перед ним нерожденные потомки казненных людей.
Ниоткуда раздался знакомый голос Мудреца:
– Как могло случиться, что Моисей, еще вчера благородно желавший спасти детей рабов от Завета Аменемхата, сегодня безжалостно отправил на смерть сотни израильтян?
– Не поступи я так, погибло бы еще больше! – голос дрожал и ломался, Моисей не верил сам себе.
– Ой ли? О том, что могло бы быть, никто с уверенностью заявлять не вправе. Тысячи путей перед нами, сотни дорог и перекрестков. А сзади только один. Впереди – открытые возможности, позади – застывшее знание. Не будь столь категоричен в том, что ни тебе, ни кому другому совершенно не ведомо.
– Ты обвиняешь меня в жестокости? По-твоему лучше было ничего не делать, ждать пока израильтяне перемрут в пустыне от голода или поубивают друг друга в междоусобной войне?
Мудрец ответил совсем тихо:
– Нет, Моисей. Вождь должен уметь и твердость, и решительность проявить. Но плохо, когда он контроль теряя, начинает себя выше Бога мнить. И с легкостью вершит судьбы людей, забывая, что в каждом человеке живет целая Вселенная. Со своими звездами и планетами. Со своими обитателями, бедами и радостями.
Старый вождь замотал головой, пытаясь прогнать наваждение, но Мудрец не сдавался:
– Недаром старая еврейская мудрость гласит: кто спасет одного человека, тот спасет целый мир.
Пустоглазые лица закружились бешеным хороводом. Замелькали длинноносые и широкоротые, большелобые и скуластые. Все – с очами на пол лица.
Издали доносились слова Мудреца:
– А теперь посмотри, сколько миров ты погубил!
Вихрь подхватил Моисея, вознес над землей, окунул в дышащий смертью мрак…
Собрав всю волю, что еще оставалось в напуганном до смерти сознании, Моисей заставил себя очнуться. Рубаха, мокрая от пота, противно липла к дрожащему телу, дыхание сбивалось так, будто самому довелось из лагеря на вершину с посланием бежать. Глаза дико вращались, связанные руки-ноги тряслись.
Несколько глубоких вдохов-выдохов успокоили мысли, чуть уняли сердце, что рвалось из груди.
Небо совсем посерело. Мертвая тишина, что всегда наступает перед рассветом, давила хуже пустых глаз. Только слева, на самой верхушке валуна – снизу никак не дотянуться – тихонько позвякивал, покачиваясь на ребре камня, медный нож. Клинок радостно блистал в первых утренних лучах, острие клонилось к Моисею, даря зыбкую надежду, рукоять перевешивала с другой стороны, рискуя сорвать нож в пропасть.
Казалось, достаточно дунуть, чтобы клинок свалился вниз.
Весь вопрос на какую сторону.
А в ушах все звенели прощальные слова не по годам мудрого Иисуса:
– Молись Господу, Моисей. Теперь твоя судьба в его руках. Захочет – освободит тебя, решит иначе – накажет страшной смертью. Если ветер с выхода подует, нож прямо тебе под ноги упадет. Зато если Господь решит западный ветер послать, нож в пропасть улетит. Тогда, Моисей, останется тебе лежать и просить беспощадное солнце, чтобы остатков разума лишило да муку страшную прекратило. Молись Господу, Моисей. И за ветром следи. С выхода придет или с запада…
