Текст книги "За пять веков до Соломона (СИ)"
Автор книги: Александр Николенко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц)
Моисей оперся на валун, голова запрокинулась назад, будто подставляя лицо скрывшемуся за горизонтом солнцу.
– А отыскал я ответ, только когда понял, как воспользоваться силой самого фараона. Давай вместе взглянем на все глазами Рамсеса.
Опять остановка. Долгая достаточно, чтобы молодой вождь успел над вопросом подумать.
– Смотри, Осия: худо ли бедно правит фараон Египтом, решает большие и мелкие проблемы. И тут вдруг является приемный брат и заявляет о заговоре, составленном верным Везиром. Что же делать Рамсесу?
– Гнать Везира чем подальше, а то и вовсе казнить, – резкие слова молодой вождь сопроводил красноречивым жестом.
– И тем самым нарушить баланс Сил. Признать правоту брата – значит возвысить его над другими. А ну как, наоборот, это навет клеветнический? Брат сам на престол метит? А историю о Везире для отвода глаз придумал? То-то и оно. Совсем непросто фараону. Но находит он блестящее решение. Дает брату непосильную задачу. А тот, вдруг, в течение очень короткого срока обретает огромную поддержку среди евреев-рабов. Не иначе, как загодя все подготовил. И понимает тогда Рамсес, что если хочет у власти остаться, должен брата обезвредить. Но как? Убить? Выслать? Не по царски это. Да и не по братски. И тут фараон находит точку опоры в брате – преступление, совершенное много лет назад. Не беда, что была объявлена амнистия – можно придумать другое обвинение. Не беда, что Бакенхонсу уже много лет, как в живых нет – ведь брат об этом не знает, и имя старого жреца на него прекрасно действует.
Пауза, долгий вздох, которого достаточно, чтобы Осия все понял, и сам закончил длинную мысль:
– Не учел он лишь одного: брат его больше был не сам. Вместе с ним жила Сила тысяч рабов, которых тот убедил и повел за собой. А здесь даже фараон оказался бессилен.
Моисей кивнул довольно:
– Следовать завету «Используй Силу людей» вначале совсем непросто: люди, сами того не осознавая, сопротивляются любым переменам. Но если отыщешь точку опоры, если сдвинешь камень с места, и он покатится по склону, то остановить сорвавшуюся лавину возможно уже только огромной Силой – в десятки и сотни раз большей. Применять которую открыто – опасно, особенно на глазах у простых людей, искренне верящих легендам о добром и справедливом правителе – посланнике Богов. Нет ничего страшнее, чем разрушить иллюзии. Именно поэтому и после нашего ухода Рамсес не решился употребить Завет Аменемхата. А до того очень мудро поступил, не ввязываясь в открытый конфликт с рабами на центральной площади. Вместо этого освободил меня и позволил уйти израильскому народу.
И тут Моисей удивил Осию. Сказал совсем не то, что ученик думал услышать:
– Но знаешь, Осия, Рамсес действительно сильный правитель. И я недооценил его хитрость и расчет. Даже за то малое время, что прошло между его пробуждением глубокой ночью и появлением в темнице, молодой фараон сумел составить великолепный план. Отпуская меня и еврейских рабов, Рамсес собирался одним махом решить сразу три проблемы: восстановить репутацию удачливого правителя, избавиться от брата и рабов, дерзнувших открыто угрожать фараону, а также от Везира, которому больше не мог доверять после моих слов. Суди сам. Вот что он задумал…
Глава Шестая
Удач остерегайся!
Когда же фараон отпустил народ, Бог не повел его по дороге земли Филистимской, потому что она близка; ибо сказал Бог: чтобы не раскаялся народ, увидев войну, и не возвратился в Египет.
И обвел Бог народ дорогою пустынною к Чермному морю. И вышли сыны Израилевы вооруженные из земли Египетской.
Книга Исхода, гл.13, 17-18
Остановку сделали только перед закатом. Израильтяне всем видом показывали, что готовы идти дальше, но слишком уж растянулась колонна из шести тысяч человек. С самого начала Моисей велел разделиться по родам, патриархи возглавили отряды, стараясь не отрываться более чем на две сотни локтей. Но уже через пять часов передние Рувимы шли в семи тысячах шагов от замыкающих Асиров.
Уасет остался далеко позади. После недолгого раздумья Моисей повел израильтян не плодородными землями вдоль широкого Нила, а в сторону восточной пустыни. Через час привычная зелень полей сменилась желтыми песчаными дюнами, а когда солнце приблизилось к зениту, отроги каменистых гор преградили путь. Отряд резко свернул, оставляя гряду по правую руку. Моисей направлялся к долине на полуночи. Через нее пролегала дорога к Чермному морю.
Такой путь в Мадиамскую землю был чуть короче, чем по Нилу. Да и города с военными гарнизонами оставались в стороне. А главное – только безумец бы решился повести толпу беззащитных людей через бесплодные земли, где и колодцы-то встречаются не каждый день. Что-то подсказывало Моисею: не стоит полагаться на обещания Рамсеса. Лучше вести себя непредсказуемо, избегая людных мест и проторенных дорог.
Только сейчас Моисей полностью осознал, что затеял. Одно дело выступить на марш с обученной и дисциплинированной армией и совсем другое с сотнями семейств вчерашних рабов, что внезапно обрели свободу. Даже такое простое дело, как разбивка лагеря, затянулось на несколько часов.
Моисей полагал, что утомленные долгим переходом люди тотчас улягутся отдыхать, но к большому удивлению стан гудел и не думал засыпать. Широкие улыбки и радостные лица сопровождали Моисея, когда он проходил между сидящими прямо на земле израильтянами.
Казалось бы, вечерний зной, голая пустыня без единого деревца не располагали к ликованию. Но люди укладывали на песок нехитрые пожитки, а сами устраивались под покрывалами, что перекидывали через стоящих рядом буйволов. Стан израильтян ничем не напоминал военные лагеря, что не раз приходилось устраивать Моисею: ни строгого порядка, ни окриков десятников и сотников. Зато шум и гвалт, словно на праздничном рынке.
И чтобы подобие стало полным, в центре разгорелся высокий костер, а вокруг устроились музыканты. Моисей и не подозревал, сколько флейтистов было между рабами. Весело засвистела одна, вторая, третья дудочка, сложную мелодию подхватили арфы, потом вступили цитры – и вот радостная песнь поплыла над землею. Десятки барабанов разнесли ликование на сотни шагов, не оставив никого равнодушным. Израильтяне столпились в огромный круг, притопывая и похлопывая в такт задорной песне.
Невысокая женщина выступила вперед, трещотки-менат взлетели над головой, и изящное тело закружилось в танце. Стройный стан изгибался из стороны в сторону, повинуясь строгому ритму. Плавные наклоны сменялись крутыми поворотами на вытянутых носках. Трещотки стучали, словно пощелкивания бича, тысячи искр взлетали светлячками в вечернее небо.
Завороженный дивным танцем Моисей замер на месте. Очередной огненный сноп выхватил из темноты лицо танцовщицы, и Моисей с изумлением обнаружил знакомые большие глаза. А помолодевшая Мариам вдруг взметнула руку, музыка тотчас смолкла, повинуясь какому-то знаку.
– Я хочу посвятить этот танец человеку, который подарил нам самое ценное – свободу, – зазвенел чистый голос, за который десять лет назад Моисей был готов отдать, что угодно. – Моисей, это подарок тебе от всех нас!
Музыка грянула пуще прежнего, теперь она лилась отовсюду. Словно по волшебству в руках каждого израильтянина появились бубенчики-систры. В праздничной мелодии зазвучал грозный лязг бронзовых мечей на поле битвы, чтобы через минуту смениться счастливым перезвоном свадебного ожерелья, а затем мерным постукиванием люльки с ребенком.
Десяток молодых израильтянок окружили Моисея. Он и глазом не успел моргнуть, как оказался в самом центре праздника. Сначала девушки заколыхались, словно камыши под порывами ветра, потом бешено завертелись вокруг, подражая яростной схватке богов, где сверкали молнии и обрушивались скалы, чтобы еще через мгновение вознести Моисея подобно соколу в небесную высь.
Гремели трещотки-менат, звенели бубенцы систр, стучали барабаны, радостно пели флейты и арфы. Мелькали девичьи тела, смотрели, не отрываясь, полные любви глаза Мариам, звучали крики и аплодисменты.
У Моисея выступили слезы, он перестал видеть, только яркий огонь костра проступал сквозь туманную пелену. Горло сузилось, стало размером с игольное ушко, и дыхание с трудом прорывалось сквозь распахнутый рот. В то же время тело наполнилось такой легкостью, будто и не было бессонной ночи и тяжелого дня.
– Слава Моисею! – выкрикнул кто-то.
– Слава! Слава! Слава! – подхватила толпа, скандируя в такт музыке.
Ради этого стоило сносить все невзгоды последних недель! Вот оно настоящее счастье! Жить ради других и чувствовать, что они это понимают и ценят! Моисей молча упал на колени и поклонился в ноги людям, что непрерывно выкрикивали его имя…
* * *
Улыбки встретили Моисея и позднее, на совете вождей. Открытая детская радость так явственно светилась на лицах седых патриархов, что Моисей и сам просиял.
Аарон, как обычно не стал дожидаться, пока все рассядутся:
– Мы сделали! Моисей, мы свободны!
– Да, Аарон, мы это сделали, – Моисей надолго замолчал, чтобы улыбнуться и кивнуть каждому из сидящих в кругу. Внутри все клокотало, хотя внешне казался спокойным. – Мы сделали первый шаг, но еще далеко не свободны. Свобода ждет в Мадиамской стране, до которой только предстоит добраться. Знаю, это не будет просто: впереди долгие дни пути по пустыне от колодца к колодцу, по крутым горам и каменистым долинам. И пока не выберемся из Египетского царства, не думаю, что можем чувствовать себя спокойно.
– Почему, Моисей? – спросил старейшина из рода Неффалимов. – Разве не уверял ты, что Рамсес слово дал на волю нас выпустить?
– Истинно так. Слово-то он дал, но не знаю, насколько слову тому доверять можно. А ну как хватится он завтра и решит все назад поменять? И войско за нами пошлет?
– А мы с войском тем также расправимся, как ночью на площади! – улыбки патриархов одобрили громкое восклицание Аарона.
– На площади нам внезапность и темнота помогли, а теперь Рамсес заранее подготовится.
– Моисей, ты ведь рассказывал, что не в почете у правителей Египетских коварство проявлять. Ты же сам из-за этого в немилость к Сети впал и от возлюбленной бежать был вынужден, так?
Патриархи с интересом следили за спором между Моисеем и Аароном. Нового вождя они почти не знали и с жадностью ловили каждую кроху правды о нем.
Моисею совсем не понравилось, куда идет разговор. Он до сих пор не нашел времени объясниться с Мариам и вовсе не желал посвящать остальных в подробности своей личной жизни.
– Аарон, ты прав. Я не помню случая, чтобы фараон нарушал данное им слово. Но, – поднятая рука прервала довольные возгласы, – помнит ли кто из вас, чтобы фараона принуждали отпустить на волю тысячи рабов?
– Моисей, люди устали, им нужен отдых. Пусть попразднуют денек – не так много счастья выпадало на их долю, – и опять кивками старейшины поддержали предложение патриарха Симеонов.
Вроде бы все правильно. Людям нужно дать передышку, дать насладиться победой, набрать сил для долгого пути. Почему же так тревожно на душе, словно он совершает огромную ошибку?
– Ладно, один день, – неохотно уступил Моисей. – Послезавтра с рассветом пустимся в путь…
* * *
Послезавтра никуда не двинулись. Патриархи трех родов принесли просьбу людей, провести обряд очищения от грехов. Мол, без этого тяжело в дальней дороге придется. Скрипя сердцем, Моисей согласился. Да и просто любопытно было, как еврейские рабы богам служат.
Приготовления заняли все утро. Священники долго ходили между шатрами, выбирая подобающую жертву. Наконец, придирчиво осмотрев со всех сторон, остановились на черном, без единого светлого пятнышка, козле. А с другой стороны вели точно такого же зверя, только полностью белого.
Моисей вышагивал вдоль границы лагеря, когда вдруг наткнулся на невысокую фигурку, что пристально вглядывалась вдаль, словно ждала чего-то. Моисей подошел поближе и остановился рядом.
Мариам! Он так и не поговорил с ней! В пылу дел и забот, обрушившихся тяжелым бременем, Моисей не нашел времени объясниться с той, кто была так дорога десять лет назад. А может прямо сейчас взять ее, отвести подальше в пустыню, где никто не потревожит, и рассказать все? О Сепфоре, о детях. Куда тянуть дальше?
Рука, едва поднявшись, наткнулась на теплую ладонь, что тотчас отозвалась крепким пожатием. Мариам, почувствовав, прикосновение, повернула голову и улыбнулась краешками губ. И таким счастьем светились ее глаза, с такой любовью смотрели на Моисея, что он никак не мог решиться.
– Моисей, идем, все мужчины уже собрались. Сейчас очищение начнется, – на этот раз Аарон появился совсем некстати.
Тем временем израильтяне радостными криками приветствовали приход священников и четвероногих тварей.
Моисей сразу же заскучал и пожалел, что не настоял на немедленном уходе. Все это он видел сотни раз. Белого козла сейчас убьют, выпотрошат и сожгут. Лишь для того, чтобы добрые Боги умилились кровавой жертве, возрадовались и впредь были милостивы к бедным и честным людям. Потом черед черного настанет. Только тот к темным демонам отправится.
Все-таки насколько похожи обряды разных народов, как одинаково люди во всем мире в чудеса верят. Как любят эффектные представления. Чтобы обязательно с перепачканными кровью руками, курящимся дымом, доносящим вонь горелого мяса. И для пущей страсти голоса жрецов заунывные, будто Богам сладостно предсмертный вой слушать да благостно паленую шерсть вдыхать!
А люди простые к представлениям настолько привыкли, что жить без них не могут. Без очищения грехов, видите ли, тяжело придется. Нет, чтобы к внутреннему Богу обратиться, научиться слушать советы мудрые. Понятное дело – куда легче на жрецов надеяться, чем самим решать.
Словно в подтверждение его правоты, священник развернулся и одним движением перерезал горло белому козлу. Тот и брыкнуться не успел, только захрипел протяжно и на землю свалился. Священник времени зря не терял: загодя подготовленная чаша быстро наполнялась кровью, длинный нож ловко разделывал тушу, и уже через минуту теплые сердце и печень лежали на высоком жертвеннике. Священник воздел руки и запел. Красивый голос разлился над толпою, все подхватили простой мотив и медленно закачались в такт.
Моисей почувствовал, как люди подступили ближе, плечи оказались вплотную прижаты к соседям справа и слева. Поневоле Моисею пришлось подстраиваться под их мерные движения. Люди раскачивались едва-едва, словно огромные волны бескрайнего моря под порывами летнего ветерка. Незатейливая мелодия завораживала, покачивание успокаивало, мысли сами собой уносились прочь, и становилось так легко, будто все внутри пело. Восторг разливался по телу, по рукам и ногам, а, заполнив до самых краев, рвался наружу. Моисей неожиданно обнаружил, что поет в полный голос, и все люди вокруг тоже счастливо вторят священнику.
Моисей ощутил себя частичкой чего-то огромного, бескрайнего, необъятного, бесконечно мудрого и доброго. Но это не пугало, нет, наоборот, заряжало такой энергией и радостью, что, казалось, никакие преграды не страшны!
Так вот что они чувствовали там, на площади! И понятно, почему фараона и стражи вооруженной ни капли не боялись!
Пение затихло, люди застыли на месте. Но живые цепи не распались, остались стоять вплотную, видно, что-то еще должно было произойти. Судя по довольным возгласам что-то важное и необыкновенное. Моисей открыл глаза и обнаружил рядом счастливую улыбку Аарона.
Тем временем священник окропил черного козла кровью и зачем-то положил руки на рогатую голову. Жалобное блеянье, трясущаяся борода, шальной взгляд. Видать почувствовал зверь обреченный, что жить недолго осталось. Или видел, что с собратом белым случилось. Потом широкая спина в простом одеянии, так не похожем на роскошные облачения египетских жрецов, закрыла темное животное.
– Боги праотцов Израиля, вам исповедую все грехи и преступления наши, – твердый голос разнесся над толпой. Козел испуганно тряс головой, но священник рук не снимал.
Израильтяне стояли, потупив головы. И улыбались! А священник все говорил и говорил. Моисей с удивлением почувствовал, как на душе опять становится легче, будто и впрямь черный козел принимает на себя все провинности.
Вот оно как! Оказывается не обязательно тащить все на себе. Можно груз забот разделить с другими! Или если совсем невмоготу станет, тревоги и волнения на жертвенное животное перенести.
Или это лишь иллюзия?
Тут священник замолчал, повернулся к израильтянам.
Сейчас он достанет нож, брызнет кровь, и все закончится.
Но козел вдруг дернулся, резво скакнул в сторону и быстро побежал в пустыню. Только копыта зацокали по мелким камням.
Его что, связали плохо? Стой, куда, убежит!
Моисей дернулся вдогонку, но Аарон задержал за рукав.
– Так надо, – прошептал одними губами. – Это козел отпущения – его положено отпустить. Он все грехи наши с собою прочь, в пустыню, уносит.
Моисей залился краской – ведь сколько раз доводилось слышать об обряде таком, и вот – попался, словно дитя малое. Вдобавок ко всему, вокруг раздалось хихиканье, что через мгновенье переросло в безудержный хохот. Смеялись все: и малые, и дети.
– Это они надо мной? – осторожно спросил Моисей. И тут же пожалел – губы Аарона растягивались в улыбке.
– Нет, что ты, – успокоил тот. – Просто кто-то заметил, что черный козел, когда в пустыню улепетывал, бородой тряс точь-в-точь, как перепуганный фараон ночью на площади. И блеял также жалобно!..
* * *
Туча мелкого песка, поднимаемого длинным караваном, была видна за тысячи шагов. Люди шли неторопливо, размеренно – темп задавали молодые вожди согласно полученным от Моисея указаниям: не спешить, но и не останавливаться. Только сохраняя неизменный спокойный ритм можно было проходить по тридцать тысяч шагов за день.
Моисей взобрался на скалу в стороне и оглядел нескончаемый отряд израильтян, медленно проходивших под ним. Вспомнился летний ручей, что также неспешно тек по каменистым склонам Мадиамских гор.
Молодые поддерживали пожилых, дети, что поменьше беспокойно вертелись на руках у родителей, а что постарше помогали взрослым гнать вперед коров, коз да овец или тащить на себе нехитрый скарб. Небольшие группы сливались в отряды, возглавляемые и замыкаемые молодыми вождями. Патриархи шли в центре, подбадривая отстающих и успокаивая озорных юнцов, что и под грузом домашней утвари ухитрялись найти время для шалостей.
Впереди отряда двигалась повозка с жаровней, куда время от времени подкидывали зеленых пальмовых листьев. Сырые ветки горели плохо, зато дымили замечательно. Дымный столб виднелся на многие тысячи шагов. Поэтому даже замыкающие семейства не могли оторваться от израильского отряда, потеряться в бескрайней пустыне. Если приходилось идти ночью, вместо зеленых листьев кидали свежих фиников, что взрывались и уносились светлячками ввысь. Моисей несколько раз слышал, как идущие позади евреи, говорили, что это Боги указывают путь израильскому народу столбами дыма и огня.
Моисей чувствовал гордость – гордость за людей, что не убоялись пуститься в далекое путешествие в неведомый край. Решились покинуть пусть опостылевшую, пусть неласковую, но все же родную египетскую землю. Гордость сменилась тревогой: справится ли? Он, взваливший на себя ответственность за судьбы тысяч людей? Хотя и не впервой – приходилось повелевать и целой египетской армией, но там все просто и понятно: есть командиры, и есть солдаты, слово командира – закон, а за неподчинение немедленное и жесткое наказание. А здесь? Да, его признают вождем, но о каком подчинении можно говорить со вчерашними рабами, едва вкусившими свободы? Попирать принципы, которые он сам всего три дня, как яростно проповедовал?
Пока все идет великолепно: люди в эйфории от обретенной воли. Нет хозяев, не надо исполнять опостылевшие приказы. Надсмотрщики, кнуты и побои – все осталось в ненавистном прошлом. Но что ждет в будущем? Что будет, когда новизна свободы исчезнет? Когда голод и лишения возьмут свое?
Вчерашний обряд и порадовал, и огорчил Моисея. С одной стороны, он узнал, как великолепно чувствовать себя частью могучего и великого целого. А с другой… Кто бы мог подумать, что от любви до ненависти такой малый шаг? Эти люди всего неделю назад боготворили фараона, всерьез считая его наместником Амона-Ра на земле. А вчера – злобно высмеивали, сравнивая с дрожащим черным козлом. Не случится ли то же самое и с ним? Не придут ли на смену вчерашнему вознесению ярость и гнев разочарованных людей?
Путь до Мадиамской страны – не легкая прогулка, а полный опасностей и забот переход. Надо решать тысячи вопросов. Через пару дней закончатся запасы воды. Через неделю встанет вопрос с едой, как для людей, так и для скота.
Воду можно набирать в колодцах, что разбросаны по пути. Придется создавать отряд разведчиков, что будут каждый день выезжать вперед и искать оазисы. Пропитание можно выменивать у кочевников – потребны торговцы. Или наловить рыбы в море – значит, нужны рыбаки. А это – те самые приказы и распоряжения, от которых израильтяне надеются, что избавились навсегда.
Кроме того, надобно думать на счет оружия: вдруг Рамсес решит договор расторгнуть и рабов назад вернуть? Тогда без сражений не обойтись. И без обученной армии с жесткой дисциплиной тоже. Как быть?
Размышления Моисея прервал Аарон, который громко кричал и отчаянно жестикулировал у подножия скалы. Моисей поспешил вниз.
– Моисей, там египетский военный отряд дорогу перегородил, – на одном дыхании выпалил молодой израильтянин…
* * *
Неужто вот оно? Так сразу, прямо сейчас?
– Колесницу, – коротко бросил Моисей, не замечая, что отдает приказания совсем, как в армии.
Подогнали колесницу, запряженную одним гнедым конем (второго у израильтян просто не нашлось). Моисей вскочил на ходу, перехватил поводья у молоденького возничего. Уверенная рука послала жеребца вперед, повозка понеслась в голову колонны, поднимая за собой длинный шлейф пыли.
Плана не было никакого – вначале стоило понять, кто и зачем преграждает путь. Может и не войска вдогонку посланные, а обычный отряд, проверяющий, что за толпа движется по пустыне внутри Египетской страны.
А вот и египетские воины. Поводья натянулись, конь громко заржал, но покорно остановился. Сотня египетских воинов стояла пятью колоннами – видать только с марша. Но Моисей знал: стоит отдать приказ, и тотчас рассеются тремя линиями, готовыми к бою. Луки не на взводе, но в руках – готовы по первой же команде пустить тучи стрел. Мечи и копья неровно поблескивают на солнце – волнуются воины, а значит, неспокоен и командир. Видать и вправду не ведает, кто идет, тучи песка и пыли поднимая.
Моисей гордо расправил плечи, сам собою поднялся подбородок, поводья негромко щелкнули, и конь зашагал медленной поступью навстречу египетянам. Видя, что нападать никто не собирается, сотник, впереди отряда стоящий, чуть успокоился, меч к земле опустил, хотя команды луки отложить не отдал.
– Кто и по чьему велению навстречу мне идет?
Моисей перевел дух: обычная фраза приветствия подтверждала, что намерения у египетских воинов невраждебные.
– Моисей, брат Рамсеса Солнечного, правителя Верхнего и Нижнего Египта, сын Сети Менмаатра, победитель нубийцев и прочих племен варварских, – перечисление титулов действовало безотказно. – А кто на пути моем стоит?
Услышав стандартный ответ, сотник тоже расслабился:
– Манитон с сотней из личной тысячи фараона, что направляется в Уасет.
И добавил от себя, уже не по уставу:
– С возвращением, мой господин. Рад Вас снова видеть.
Моисей пригляделся внимательнее. Что-то неуловимо знакомое проступало в грубых чертах бывалого вояки. Где-то они уже встречались, только тогда морщин на лице Сотника поменьше было. Вдруг Моисей вспомнил: перед ним постаревший на десять лет Манитон – тот самый военачальник, что спорил с Моисеем в памятной битве с нубийцами.
– Я тоже рад тебя видеть! Как жизнь твоя сложилась после нашей победы? Погоди, ты вроде тысячником был? Что случилось? Как в сотниках оказался?
Манитон вздохнул:
– Длинная история, господин. Долго рассказывать.
– Ничего, время у нас есть. Солнце садится, все равно пора на ночлег устраиваться. Давай лагеря рядом поставим, а с утра путь продолжим. Каждый в свою сторону.
* * *
Израильтяне со ставшими уже привычными песнями и музыкой устраивались на ночь. Моисей в стороне от всеобщего ликования грустно смотрел на соседний египетский лагерь. Шатры встали, как по команде, ровной линией, воины молча сошлись у центрального костра, кроме часовых, что мерно вышагивали вдоль палаток, зорко всматриваясь в темную синеву.
Моисей повернулся к Аарону, следовавшему по пятам:
– Смотри, как ладно у них получается. Боюсь, если придется в схватке смертельной сойтись, не выстоять нам против обученного египетского войска.
Аарон сильно изменился за этих несколько дней. Перестал соскабливать щетину с щек, и она теперь курчавилась редкими волосками жидкой бородки. («Оно и к лучшему, – подумалось Моисею. – Может хоть прыщи исчезнут».) На собрания старейшин юноша надевал специальные сандалии на подошве в три пальца толщиной – небось, на базаре в Уасете за них не меньше четверти дебена меди отдал. К тому же Аарон постоянно вытягивал шею вверх, чтобы казаться еще выше. Но в глазах, нет-нет, да проскакивала неуверенность, особенно когда глядел на Моисея, словно Аарон молча выспрашивал: ну как, выгляжу опытным командиром? И только оставаясь наедине с вождем, Аарон расслаблялся и опять превращался в себя самого: веселого и беспечного юношу.
И сейчас Аарон беззаботно хмыкнул:
– Зато у нас вера есть. В свои силы. И чувство свободы. За нее теперь любой, не задумываясь, жизнь отдаст. Три последних дня стоили многих лет прежней жизни. Думаю, они принесли больше, чем месяцы уговоров и убеждений. А еще у нас есть ты, Моисей. Смотри – одного твоего слова оказалось достаточно, чтобы египетские солдаты тебя послушали. Пока ты с нами, никакая опасность не грозит.
Польщенный Моисей улыбнулся:
– Ладно, идем ужинать, мой бесстрашный помощник. До ночи хочу я еще историю Манитона услышать.
* * *
Моисей долил пива в глиняную кружку. Жбан, прихваченный по знакомству на кухне фараона, жалобно булькал остатками пены, едва покрывавшей дно. Но Моисей не скупился, знал: любые сведения изнутри египетского войска втройне окупятся.
Выпили, как полагается, за здравие посланника богов на земле – Рамсеса, за душу отца его Сети – да будет ей дарована жизнь счастливая в царстве Осирисовом. Подняли бокалы за былые походы, за ратную доблесть, за скорейшую смерть врагов египетских, в особенности нубийцев темнокожих. Моисей заметил, что за дела прошлые да правителей почивших Манитон куда охотнее бокал поднимает, чем за фараона правящего.
– Манитон, как так получилось, что не услужил ты Рамсесу? – попытал счастья Моисей.
Захмелевший вояка со всего маху саданул кружкой по столу, звякнула тихонько посуда, расплескавшаяся пена повисла белыми клочьями на груди Манитона.
– Не услужил. Верно, не услужил. И это я – верой и правдой тридцать лет! И Рамсесу Первому – деду, и Сети – отцу – хорош был. А вот сыну не услужил.
Манитон говорил на удивление чисто, язык не заплетался, что, учитывая опорожненный жбан пива, вызывало уважение. Только голос звучал чуть резче. Да и вряд ли бы на трезвую голову воин старый на речи крамольные решился.
– Что ж такого Рамсесу не по нраву пришлось? Я-то тебя помню, как воина верного и честного.
– В том и беда, что привык я правду открыто в глаза говорить, – Манитон остановился, а Моисей только кивнул – и через десять лет свежо было воспоминание о споре по поводу отосланных колесниц.
– Когда Рамсес на совете заявил, что пришла пора Заветом Аменемхата воспользоваться, – продолжал Манитон, – я сперва ничего не сказал. Но как узнал, что за речами красивыми стоит, тотчас заявил, что видать боги с ума сошли.
Моисей затаил дыхание: вот кого он должен благодарить за нечаянные слова пред сотником Ауригом, что через торговца хитрого аж до Мадиамской земли добрались!
– Так это ты! – только и смог вымолвить.
– Я, а кто же еще? – машинально отвечал Манитон, погруженный в грустные воспоминания. – Да только ни к чему все. Рамсес разозлился, отправил на границу с ханаанейцами сотней командовать. А сейчас назад в столицу зовет. Видать таки решился на дело богопротивное. А куда мне деваться? Если откажусь младенцев убивать, на кол посадят. А на задание кого другого пошлют. Вот и выходит, что как ни крути, а нет выхода: и детей не спасу, и жизнь потеряю. Хотя по мне лучше голову сложить, чем потом тельца детишек во снах кровавых видеть.
Моисей с трудом сглотнул твердый комок, слезы намочили кончики глаз: нет, не перевелись в земле египетской люди, для которых честь значила больше жизни.
– Манитон, не печалься, – голос дрожал, а лицо кривилось в гримасе. – Не будет Рамсес Завет Аменемхата применять. Точно мне это ведомо.
Настал черед Моисею рассказывать свою историю. И чем дольше говорил, тем больше преображался Манитон. Казалось, хмель выходил вон с каждым словом Моисея, тело выпрямлялось, словно невидимая ноша становилась все легче. К концу рассказа глаза Манитона горели веселым огнем, отражая беспечные языки костра. Чело расправилось, будто сбросило десятка два лет.
Едва дослушав, старый сотник подскочил к Моисею и обнял изо всех сил. Так и стояли они, молча, долгие минуты, два воина, объединенные общей бедой и общей победой.
– Не знаю, Моисей, зачем Рамсес мой отряд в Уасет вызывает. Может замышляет что против рабов израильских, правителя всемогущего своей воле подчинивших, – говорил Манитон через час, когда чувства утихли. – Но совсем не лишним для вас будет оружие раздобыть. На всякий случай, вдруг фараоново слово не таким крепким окажется, как в прежние времена.
Старый воин точь-в-точь повторял мысли Моисея!
– Это я к тому, – продолжал Манитон, – что в двух днях пути отсюда стоит небольшая крепость. Держат ее как вторую линию, если неприятель через границу вглубь страны Египетской прорвется. Гарнизон там всего человек двадцать, зато мечей, щитов и луков со стрелами воинов на пятьсот. Я это наверняка знаю, потому как случись война, предписано мне в ту крепость направляться, гарнизон пополнять. Такие же указания другие четыре сотни имеют.
– Только, Моисей, – добавил Манитон перед тем, как в лагерь египетский темной ночью возвращаться, – надеюсь на твою сообразительность. И верю, что если решишь оружием тем завладеть, то хитрость применишь, а не силу. Иначе буду чувствовать себя предателем, что двадцать воинов беззащитных на верную смерть отправил…
* * *
И опять Моисей твердой рукой держал поводья, не давая резвому жеребцу сорваться в галоп. Конь лишь удила кусал, но, чувствуя уверенного возничего, смирно шагал впереди отряда из двадцати израильтян. Рослые мужи-левиты показались Моисею самыми ловкими, самими подходящими для непростого задания.
