Текст книги "Генерал Деникин. Симон Петлюра"

Автор книги: Александр Козлов

Соавторы: Юрий Финкельштейн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 33 страниц)

2) Установление на местах органов власти и суда, независимых от самочинных организаций.

3) Война в полном единении с союзниками до заключения скорейшего мира, обеспечивающего достояние и жизненные интересы России.

4) Создание боеспособной армии и организованного тыла – без политики, без вмешательства комитетов и комиссаров и с твердой дисциплиной.

5) Обеспечение жизнедеятельности страны и армии путем упорядочения транспорта и восстановления продуктивности работ фабрик и заводов; упорядочение продовольственного дела привлечением к нему кооперативов и торгового аппарата, регулируемых правительством.

6) Разрешение основных государственных, национальных и социальных вопросов откладывается до Учредительного собрания».

Это была «Программа Быхова». Одпако публикация ее под таким названием могла вызвать новый, чрезвычайно опасный взрыв. Поэтому в печати она, утвержденная Корниловым, появилась под видом программы прошлого его выступления. В действительности она была обращена в будущее и звала всех ее сторонников к объединению для предстоящей борьбы теперь уже с большевизмом. Ради того, чтобы не дискредитировать движение, быховцы решили отказаться от побега и ждать суда с целью полной реабилитации. Возможность побега допускалась лишь при усилении угрозы неминуемого самосуда. На этот случай были заготовлены револьверы, поддельные документы, штатская одежда, по два – три конспиративных адреса, приняты меры к постепенному освобождению арестованных. К началу ноября в тюрьме остались только Корнилов, Деникин, Лукомский, Романовский и Марков. Большое затруднение создавало отсутствие денег. Москва прислала 40 тыс. рублей, по их хватило для удовлетворения лишь самых неотложных нужд. По предложению В. С. Завойко, Корнилов согласился подписать письма к двенадцати крупнейшим финансистам страны с просьбой жертвовать средства для борьбы с большевизмом, в том числе к А. И. Путилову – Русско-Азиатский банк, А. И. Вышиеградскому – Международный банк, Д. Н. Шаховскому – Русский торгово-промышленный банк, А. И. Камипке – Азово-Донской банк, В В. Тариовскому – Сибирский банк и другим. В этих целях образовали «единую центральную кассу в Новочеркасске. Особого комитета и контроля для распоряжения этими (собираемыми) деньгами и наблюдения за их использованием». Но крупная буржуазия, которую считают вдохновительницей антисоветского и антибольшевистского движения, не особепно-то раскошелилась.

При необходимости решено было уходить, естественно, на Доп. Там был атаман Каледин, сам проходивший по делу Корнилова. Главное, по-прежнему внушало доверие казачество. На этом настаивал и совет Союза казачьих войск, непрерывно поддерживавший связь с быховцами, который, как и вся казачья старшина, как оказалось, оторвался от казачьей массы и не имел реальной силы над нею. В отношении казачьих частей пребывала в заблуждении и Ставка, планировавшая с их помощью приостановить поток бегущих с фронта. Лишь Каледин, чутко улавливавший психологический настрой казаков, в письмах предостерегал от иллюзий в отношении них. На прямой вопрос, даст ли Дон быховцам убежище, атаман ответил утвердительно, по с оговорками о сложности своих отношений с Временным правительством и о чрезвычайной и противоречивой обстановке в области.

Узники волновались. Только Корнилов не терял надежды, считая пессимизм Каледина проявлением его субъективной неуверенности. Тем более что уже пробравшийся на Дон неутомимый В. С. Завойко, его поверенный советник, слал оттуда Корнилову весьма оптимистические письма, вселявшие уверенность. Тут, писал он, «…Ваше имя громадно, его двигает вперед уже стихия; за ним стоят не отдельные силы или люди, а в полном смысле слова – стихия». Правда, оговаривался: «Здесь на Дону Ваше имя и значение – бельмо на глазу Богаевского (М. Богаевский – товарищ (помощник) атамана войска Донского. – А.К.); он полностью забрал в свои руки Каледина и в этом направлении влияет на него; здесь политика по отношению к Вам – двуличная и большая личная ревность. Боятся, что Вы будете наверху, боятся, что Вы не позволите пожить на счет других…». В другом письме Завойко слал еще более горячие заверения: «…Помните, что стихия за Вами; ничего, ради Бога, не предпринимайте, сторонитесь всех; Вас выдвинет стихия; Вам не надо друзей, ибо в должный момент все будут Вашими друзьями… За Вами придут – это делаю и я…».

1 ноября Керенский бежал из Гатчины, бросив казаков Краснова, который заключил перемирие с матросом П. Е. Дыбенко. Ставка заняла примиренческие позиции и отказалась от активной борьбы с большевиками. Ведя переговоры с Советом казачьих войск, Довбор-Мусницким и Калединым, 1 ноября Корнилов направил письмо Духонину с призывом покончить с нерешительностью, подчеркивая: «Положение тяжелое, но еще не безвыходное. Но оно станет таковым, если Вы допустите, что Ставка будет захвачена большевиками, или же добровольно признаете их власть». Чтобы этого не случилось, считал Корнилов, необходимо прочно обеспечить Ставку, для чего срочно перевести в Могилев Чешский и Польский полки; занять войсками польского корпуса, усилив их артиллерией казачьих батарей фронта, Оршу, Смоленск, Жлобин, Гомель, перебросить на эту линию Чехословацкий корпус, Корниловский полк, одну – две казачьи дивизии из наиболее надежных; сосредоточить в Могилеве волонтеров из числа офицеров и вооружить их; установить прочную связь с атаманами Донского, Терского и Кубанского казачьих войск. Духонин высказал ряд сомнений по устойчивости войск, но, тем не менее, верховное командование принял на себя. 2 ноября генерал Алексеев прибыл в Новочеркасск. 7 ноября СНК предписал Духонину приостановить военные действия на фронте и начать переговоры с немцами. Поддерживая идею скорейшего заключения мира, Духонин, однако, заявил, что это может сделать только центральная власть при поддержке страны и армии. СНК расцепил это как неповиновение и сместил его с должности Верховного, назначив на нее своего комиссара по военным делам прапорщика Н. В. Крыленко (1885–1938). Духонин, опираясь на Общеармейский комитет, отказался оставить свой пост. Но целые соединения начали переходить на сторону большевиков или объявлять себя «нейтралами». Крыленко на фронте 5-й армии вступил в переговоры с немцами и двинулся с эшелоном матросов в Могилев, где Общеармейский комитет, социалисты В. М. Чернов, М. И. Скобелев, Н. Д. Авксентьев и другие бесплодно спорили о создании нового правительства. Духонин пытался удержать на месте большевизированную армию, чтобы обеспечить его созыв. Первым делом, следовало из воззвания уже смещенного Верховного, правительство провозгласит мир и даст «исстрадавшейся земле Русской… власть всенародную, свободную в своих началах для всех граждан России и чуждую насилия, крови и штыка». Теперь правительство замышлялось как однородное коалиционное из социалистов, включая большевиков, во главе с Черновым. Но в таком виде его не хотели ни захватившие уже власть большевики, ни либералы, ни правые силы.

Быховцам стало ясно, что Ставка не способна стать организующим центром борьбы. Но они, находясь в плену иллюзий, были убеждены, что большевизм, будучи злокачественным нарывом на теле революции, не далее как недели через две вскроется и оздоровит отравленный организм страны. Однако большевистский переворот послужил импульсом к ускорению еще до него наметившихся процессов сепаратизма и федерализации, выяснения пограничных споров, национализма и шовинизма. В территориальных, областных, национальных рамках возникла тенденция отгородиться от большевизированных районов. Произошла перегруппировка политических сил. Образовалось три лагеря: большевистский с примыкающими к нему левыми из других социалистических течений; стан его противников – кадеты, народные социалисты, кооператоры, правые социалисты, большинство профсоюзов; лагерь сторонников соглашения с большевиками.

Обстановка вопреки надеждам быховцев продолжала резко ухудшаться. Корнилов активизировался, проявил стремление вырваться на свободу. Генералы были против. Поручили Деникину переговорить с ним. Лавр Георгиевич пообещал повременить с уходом из Быхова, но подготовку продолжил, намереваясь двинуться на Дон вместе с текинцами. Приступили к сборам и остальные. По предложению Совета казачьих войск, Каледин обратился к Ставке с просьбой отпустить узников на поруки Донского войска, обещая предоставить им станицу Каменскую. Ставка колебалась, но к середине ноября поступили сведения о приближении к Могилеву эшелонов Крыленко. Сторонники быховцев в Ставке назначили на 18 ноября отправку их, текинцев и полуроты георгиевцев специальным поездом на Дон.

Антон Иванович принял меры к отправке Ксении Васильевны в Новочеркасск. Известил об этом Каледина, дал ей письмо к Алексееву. Он просил их оказать его невесте помощь и содействие. Оба генерала отнеслись к Ксении Васильевне трогательно и заботливо. Каледин поселил ее в доме своих друзей.

Однако Духонин отменил отъезд генералов, сказав, что для него это будет смертным приговором. Но утром 19 ноября Духонин передал узникам, что через четыре часа прибывает Крыленко и Ставка будет сдана без боя, и чтобы они немедленно покинули Быхов. Корнилов приказал коменданту тюрьмы тотчас освободить генералов, а текинцам – подготовить к походу на 12 часов ночи. Командиры ударных батальонов предложили Духонину защищать Ставку. Общеармейский комитет, самораспускаясь, запретил это делать. Духонин ответил командирам: «Я не хочу братоубийственной войны. Тысячи наших жизней будут нужны Родине. Настоящего мира большевики России не дадут. Вы призваны защищать Родину от врага и Учредительное собрание от разгона… Я… имею тысячи возможностей скрыться. Но я этого не сделаю. Я знаю, что меня арестует Крыленко, а может быть, меня даже расстреляют. Но это смерть солдатская». На другой день озлобленные матросы на глазах у Крыленко растерзали генерала Духонина и жестоко надругались над его трупом.

Тем временем генералы попрощались с Корниловым до встречи в Новочеркасске и под доброе напутствие тюремщиков-георгиевцев – «Дай вам Бог, не поминайте лихом…» – покинули тюрьму и на квартире ее коменданта переоделись, сильно изменив свою внешность. Лукомский преобразился в «немецкого колониста», Марков – в типичного солдата с разнузданными манерами «сознательного товарища», Романовский лишь поменял погоны генерала на прапорщика, а Деникин обрел облик «польского помещика». И все расстались, решив добираться каждый самостоятельно. Антон Иванович отправился в польскую дивизию, где ему выдали удостоверение на имя «помощника начальника перевязочного отряда Александра Домбровского». Случайно к нему присоединился подпоручик Любокопский, который заботился о нем на протяжении почти всего пути. Чувствовал Деникин себя скверно. Оказалось, что он совсем не приспособлен к конспирации. Разговаривая с подпоручиком по-польски, на вопрос солдата: «Вы какой губернии будете?» отвечал машинально по-русски: «Саратовской». Потом сбивчиво объяснял, как это он, поляк, оказался в этой губернии.

Путешествие совершалось без особых осложнений. На остановке читали приказы о бегстве Корнилова и генералов и о необходимости их задержания. Под Сумами поезд остановился в чистом поле, кто-то объяснил причину необходимостью проверки пассажиров – кого-то ищут. Екает сердце, рука в кармане сжимает револьвер, как оказалось потом, изломанный. За Славянском долгое лежание Деникина на верхней полке кому-то показалось подозрительным. Солдаты заговорили: «Полдня лежит, морды не кажет. Может быть, сам Керенский? (следует скверное ругательство). Поверни-ка ему шею!» Дернули за рукав. Повернулся и свесил голову. Солдаты рассмеялись, не установив никакого сходства, но за беспокойство угостили чаем. Никогда Деникин не соприкасался с гущей революционного народа и солдатской толпой так близко, как теперь, когда никто на него не обращал внимания, а он для окружающих был просто «буржуй», которого толкали и ругали – иногда злобно, иногда просто походя. «Теперь, – писал он потом, – я увидел яснее подлинную жизнь и ужаснулся».

В «Очерках русской смуты» Антон Иванович проникновенно запечатлел исключительно яркие по выразительности, горькие и печатаные картины драм и трагедий периода революции, о которых советская историография, с ног до головы опутанная идеологизированной методологией, предпочитала ничего не говорить, но его, наблюдавшего их воочию, они потрясли на всю жизнь. «Прежде всего, – писал Деникин, – разлитая повсюду безбрежная ненависть – и к людям, и к идеям. Ко всему, что было социально и умственно выше толпы, что носило малейший след достатка, даже к неодушевленным предметам – признакам некоторой культуры, чуждой или недоступной толпе. В этом чувстве слышалось непосредственное, веками накопившееся озлобление, ожесточение тремя годами войны и воспринятая через революционных вождей истерия. Ненависть с одинаковой последовательностью и безотчетным чувством рушила государственные устои, выбрасывала в окно вагона «буржуя», разбивала череп начальнику станции и рвала в клочья бархатную обшивку вагонных скамеек. Психология толпы не обнаруживала никакого стремления подняться до более высоких форм жизни: царило одно желание – захватить или уничтожить. Не подняться, а принизить до себя все, что так или иначе выделялось. Сплошная апология невежества. Она одинаково проявлялась и в словах того грузчика угля, который проклинал свою тяжелую работу и корил машиниста «буржуем» за то, что тот, получая «дважды больше жалованья», «только ручкой вертит», и в развязном споре молодого кубанского казака с каким-то станичным учителем, доказывавшим довольно простую истину: для того, чтобы быть офицером, нужно долго и многому учиться.

– Вы не понимаете и потому говорите. А я сам был в команде разведчиков и прочесть, чего на карте написано, или там что – не хуже всякого офицера могу.

И еще одна зарисовка талантливого очевидца и наблюдателя, выдающегося исследователя русской смуты: «Говорили обо всем: о Боге, о политике, о войне, о Корнилове и Керенском, о рабочем положении и, конечно, о земле и воле. Гораздо меньше о большевиках и новом режиме. Трудно облечь в связные формы тот сумбур мыслей, чувств и речи, которые проходили в живом калейдоскопе менявшегося населения поездов и станций. Какая беспросветная тьма! Слово рассудка ударялось как о каменную стену. Когда начинал говорить какой-либо офицер, учитель или кто-нибудь из «буржуев», к их словам заранее относились с враждебным недоверием. А тут же какой-то по разговору полуинтеллигент в солдатской шинели развивал невероятнейшую систему социализации земли и фабрик. Из путанной, обильно снабженной мудреными словами его речи можно было понять, что «народное добро» будет возвращено «за справедливый выкуп», понимаемый в том смысле, что казна должна выплачивать крестьянам и рабочим чуть ли не за сто прошлых лет их протори (устаревшее: расходы, издержки. – А. К.) и убытки за счет буржуйского состояния и банков. Товарищ Ленин к этому уже приступил. И каждому слову его верили, даже тому, что «па Аральском море водится птица, которая несет яйца в добрый арбуз и оттого там никогда голода не бывает, потому что одного яйца довольно на большую крестьянскую семью». По-видимому, впрочем, этот солдат особенно расположил к себе слушателей кощунственным воспроизведением ектиньи «на революционный манер» и проповеди в сельской церкви:

– Братие! Оставим все наши споры и раздоры. Сольемся воедино. Возьмем топоры да вилы и, осеня себя крестным знамением, пойдем вспарывать животы буржуям. Аминь.

Толпа гоготала. Оратор ухмылялся – работа была топкая, захватывающая наиболее чувствительные места народной психики».

И следующий сколок. Железнодорожник упрекает солдат за бегство с фронта. Солдат оправдывается:

– Я, товарищ, сам под Бржезанами в июле был, знаю. Разве мы побежали бы? Когда офицеры нас продали – в тылу у нас мосты портили! Это, брат, все знают. Двоих в соседнем полку поймали – прикончили.

Меня передернуло. Любоконский вспыхнул:

– Послушайте, какую вы чушь песете! Зачем же офицеры стали бы портить мосты?

– Да уж мы не знаем, вам виднее…

Отзывается с верхней полки старообразый солдат – «черноземного» типа:

– У вас, у шкурников, всегда один ответ: как даст стрекача, так завсегда офицеры виноваты…

– Послушайте, вы не ругайтесь! Сами-то зачем едете?

– Я?.. На, читай. Грамотный?

Говоривший, порывшись за бортом шипели, сунул молодому солдату засаленный лист бумаги.

– Призыва 1895 года. Уволен вчистую, понял?… Да ты вверх ногами держишь!

Солдаты засмеялись, но не поддержали артиллериста.

– Должно быть «шкура»… (так солдаты называли сверхсрочников. – А.К.), – процедил кто-то сквозь зубы».

А тем временем генерал Корнилов следовал в том же направлении, на Дон, во главе Текинского полка походным порядком, прямиком, проселочными дорогами, целиной, по сугробам и болотам, в мороз. Тысячеверстный путь сокращался медленно. За первую неделю прошли 300–350 верст, без дневок, по двое суток не сходя с седел. Выбились из сил и кони, и люди. Передохнуть негде – повсюду, если не враждебное, то неприязненное отношение. Бесконечные стычки. 26 ноября напоролись на бронепоезд. Под Корниловым убит копь. Настроение всадников падало, стали говорить своим офицерам: «Ах, бояр! Что мы можем делать, когда вся Россия – большевик…». Среди стойких и верных текинцев пошли разговоры о сдаче большевикам. Указание офицеров на то, что тогда расстреляют генерала, не меняло настроений. Тогда к текинцам обратился сам Корнилов: «Я даю вам пять минут на размышление; после чего, если вы все-таки решите сдаваться, вы расстреляете сначала меня. Я предпочитаю быть расстрелянным вами, чем сдаться большевикам». Подействовало. Но через день Корнилов решил оставить полк, считая, что без него ему будет легче пробиваться на юг. Переодевшись в штатское платье, он в сопровождении офицера и двух всадников отправился на поезд. Командир полка телеграфировал Крыленко. «Корнилов пропал без вести, полк ожидает распоряжений». А бывший Верховный под видом хромого старика, в старой заношенной одежде и в стоптанных валенках, по паспорту Лариона Иванова, беженца из Румынии, пробивался на юг, к Дону.

Туда же со всех концов страны стекались в это время офицеры, юнкера, кадеты, частично старые солдаты. В одиночку и целыми группами. Из развалившихся воинских частей, бежавшие от большевиков. Пробивались через советские кордоны. Неудачники оказывались в тюрьмах, заложниками красногвардейских отрядов или и вовсе погибали. Но это не останавливало беглецов. Через сплошное большевистское море они рвались на Дон, где вековые традиции казачьей вольницы и громкие имена казачьих вождей, уже 25 октября выступивших против большевистского переворота и поднявших знамя борьбы, служили для них яркими маяками. Добирались оборванные, голодные, измученные, по не павшие духом.

Огромные надежды возлагали на Дон Алексеев и его соратники. Они смотрели на него как на базу с большим экономическим и людским потенциалом, позволяющим развернуть армию, достаточную для возрождения рухнувшего порядка в России. Алексеев уже знал, что казаки, слывшие стойкой структурой российской государственности, теперь заболели самостийностью и сепаратизмом и не хотят идти в центр страны для ее усмирения, но он полагал, что родной донской край они будут защищать от нашествия большевиков. Однако обстановка оказалась куда сложнее. Каледин, ознакомившись с планом и просьбой Алексеева «дать приют русскому офицерству», в принципе согласился, по, исходя из настроений на Дону, посоветовал ему не задерживаться в Новочеркасске более недели и перенести реализацию своих планов за пределы области, например, в Ставрополь или Камышин. Но, невзирая на это, неугомонный Алексеев горячо взялся за дело. В Петроград полетели условные телеграммы о направлении в Новочеркасск добровольцев и денег, один из лазаретов по улице Барочной уже переоборудован для них в общежитие, ставшее колыбелью добровольчества.

Но ни лозунгов, ни целей стекавшихся волонтеров Алексеев не провозглашал. О направленности создававшейся им организации говорило лишь его имя. И повсюду пошли слухи о съезде «контрреволюционных офицеров» в Новочеркасске, вызывая недовольство и опасения, разжигавшиеся большевистской печатью. Заволновались рабочие Ростова и Таганрога. Степенное казачество усмотрело в нем причину, которая спровоцирует большевистское нашествие. А казаки-фронтовики, только что вернувшиеся в родные курени, которым опостылела война, враждебно встретили появление офицеров, боясь быть вовлеченными в «новую бойню». Только старинная казачья формула «С Дона выдачи нет» поддерживала самолюбие казаков и позволяла Каледину оправдывать свое «попустительство». Атаман то и дело просил Алексеева ускорить переезд своей организации и вести свое дело предельно тайным образом. Без средств в такой обстановке становилось все тяжелее. Только Каледин и его жена тайком, в порядке благотворительности «беженцам», оказывали помощь добровольцам. Алексеев выбивался из сил. Положение несколько поправилось, когда 20 ноября атаман решил разоружить два большевистских запасных полка, но поддержки со стороны донских частей не получил, после чего он обратился за помощью к Алексеевской организации, которая незамедлительно оказала ее. И тогда Новочеркасск впервые увидел добровольческий боевой офицерский отряд.

К этому времени Деникин уже приближался к цели своего путешествия. На Харьковском вокзале он случайно встретился с Романовским и Марковым. Пробились в один вагон поезда, следовавшего на Дон. На душе стало спокойнее. Марков, «денщик» Романовского, на короткой ноге с «товарищами», на остановках бегает за кипятком, ведет беседы самоуверенным топом, ежеминутно сбиваясь то на митинговую, то на культурную речь. Какой-то молодой поручик посылает его за папиросами, а потом нерешительно мнет бумажную купюру – дать или не дать ему на чай? Потом расспрашивает Романовского. Последний шепчет Деникину: «Изолгался я до противности».

К вечеру 21 ноября путешественники, наконец, вполне благополучно добрались до Ростова. Марков ушел к родственникам, а Деникин и Романовский двинулись в Новочеркасск. В столицу казачьего войска Донского. Под утро прибыли в гостиницу «Европейскуя». Мест не оказалось. Но в списке проживающих они увидели фамилию полковника Лебедева. Послали к нему заспанного швейцара.

– Как доложить?

– Скажите, что спрашивают генералы Деникин и Романовский.

– Ах, Иван Павлович! Ну и конспираторы же мы с вами!..

После почти трехмесячных злоключений обстановка свободы ударила по нервам. Возникла масса новых впечатлений. В них трудно было разобраться, по одно бросалось в глаза: «Большевизм далеко еще не победил, по вся страна во власти черни. И не видно или почти не видно сильного протеста или действительного сопротивления. Стихия захлестывает, а в ней бессильно барахтаются человеческие особи, не слившиеся с нею». В памяти Антона Ивановича вдруг, но по ассоциации, вспыхивает сцепа: проход вагона забит серыми шинелями, высокий, худой человек в бедном потертом пальто, смертельно уставший от долгого изнурительного стояния в нестерпимой духоте и всевозможных издевательств своих спутников, истерически кричит:

– Проклятье! Ведь я молился на солдата… А теперь вот, если бы мог, собственными руками задушил бы!..

Странно, – недоумевал генерал, – его оставили в покое.

Парадоксы сопровождали повсюду и встречались на каждом шагу. По приезду в Новочеркасск Деникин не застал Алексеева, который находился в Екатеринодаре на заседании правительства перед тем возникшего Союза пародов Юго-Востока России. Антон Иванович, едва отдохнув и приведя себя в порядок, поспешил в атаманский дворец к Каледину. Тот одиноко сидел в своем огромном кабинете, осунувшийся, с бесконечно усталыми глазами. Сначала не узнал, но потом обрадовался. Знакомя с обстановкой на Дону, подчеркнул: ни власти, ни сил пет; казачество заболело; большевики наседают со всех сторон – Крыленко отправил карательную экспедицию, Черноморский флот требует признания власти СПК и его тральщики доставили большой отряд матросов в Ростов, эсминец стоит в Таганроге; ВРК ростовских большевиков призвал к открытой борьбе «с контрреволюционным казачеством»; казаки бороться не хотят, сотни, посланные им в Ростов, отказались входить в город; в ответ на призыв атамана в ходе беседы с батарейцами один казак нагло перебил его: «Да что там слушать, знаем, надоели!», и казаки разошлись. По звонившему телефону Каледин отдает приказания. Положив трубку, замечает: «…Знаю, что почти ничего исполнено не будет. Весь вопрос в казачьей психологии. Опомнятся – хорошо, нет – казачья песня спета». А на вопрос о добровольцах прямо ответил: «На Дону приют вам обеспечен. Но, по правде сказать, лучше было бы вам, пока не разъяснится обстановка, переждать где-нибудь на Кавказе или в кубанских станицах…

– И Корнилову?

– Да, тем более.

И снова недоумевал Деникин: все услышанное напоминало ему положение общерусской власти, возникшее из-за слабости ее руководителей, но тут-то стоит, несомненно, сильный, мужественный и государственный правитель, а результат один и тот же, в чем же дело?

С этим вопросом, не дававшим ему покоя, Антон Иванович, второпях повидавшись с Ксенией Васильевной и убедившись в ее устроенности, вместе с Марковым отправился на Кубань. Неделю провел в станице Славянской, а потом по паспорту Домбровского перебрался в Екатеринодар. Увиденное там, еще более сложное и противоречивое, чем на Дону, совсем повергло его в недоумение. Но ему бросилось в глаза, что если Дон разорвал государственные связи с центром в ответ на большевистский переворот, то Кубанская казачья рада еще при Временном правительстве объявила Кубанскую область самостоятельной республикой – «равноправным, самоуправляющимся членом федерации пародов России». Но право выбора органов ее управления получили, однако, лишь казаки, горцы и частично коренное крестьянство. Иногородние, почти половина всего населения Кубани, оказались лишенными избирательного права. И это несмотря на то, что большинство рады составляли представители социалистических течений (эсеры, меньшевики и др.).

Против этого выступили казаки-фронтовики, иногородние и коренные крестьяне, последние отказались даже от участия в раде. Эти элементы составляли большинство и обладали буйной натурой, выступали против земельных и политических привилегий казаков. Большевизм упал на благодатную почву. Казачья же фронтовая молодежь не испытывала к нему внутренней тяги, но ее толкали к нему главным образом психологические мотивы: усталость от войны и неприятие вооруженной борьбы в любых ее формах; назойливая и широкая большевистская агитация, угрожавшая казакам расправой в случае их сопротивления и обещавшая им сохранение уклада, землевладения и имущества при их покорности. К концу 1917 г. большевизировалось 25 станиц.

Горские народы с консервативным укладом жизни, внутри которого не было заметно выраженного социального и земельного неравенства, не питали особого интереса к идеям большевизма, по быстро и охотно восприняли его прикладные стороны, в особенности его призывы к насилию и грабежам («грабь награбленное»). Они быстро обрели оружие либо посредством покупки у проходивших через их территории частей развалившегося Кавказского фронта, либо их разоружения. Полки и батареи возвратившегося после неудавшегося корниловского выступления Кавказского Туземного корпуса послужили базой для создания национальных формирований Северного Кавказа.

А. И. Деникину казалось, что наиболее спокойным оставался лишь Дагестан. Но и там вскоре развили бурную деятельность панслависты и турецкие силы влияния. Против большевиков, группировавшихся преимущественно вдоль железной дороги Баку – Порт-Петровск, развернулась партизанская борьба. Но дагестанцы не проявляли враждебности к казакам и служилым русским людям.

Куда более напряженной представлялась Деникину политическая обстановка в Чечне и Ингушетии. В Чечне она была следствием внутренней междоусобицы, возникшей между 50–60 враждующими партиями по числу влиятельных шейхов. Одни из них склонялись к турецкой ориентации, другие – к большевизму. Но все они объединялись в борьбе против русских колонизаторов. Чеченцев поддерживали вайнахи, собратья ингуши. Общая идея чеченцев и ингушей заключалась в том, чтобы отбросить терских казаков и часть осетин за Суижу и Терек, овладеть их землями и, уничтожив чересполосицу, связать прочно в районе Владикавказа горную и плоскогорную Ингушетию с одной стороны и Чечню с Ингушетией – с другой. В конце декабря 1917 г. крупные силы чеченцев обрушились на соседей. Грабили, жгли, разоряли цветущие селения, хутора, экономии особенно в Хасав-Юртовском округе, казачьих станицах, на железнодорожных станциях, в Грозном и на нефтяных промыслах. Организованно действовали и ингуши. Созданный ими сильный вооруженный отряд разорял казаков и осетин. Враждуя с большевиками по большому счету по тактическим соображениям, они одновременно вместе с ними держали в страхе Владикавказ, а в январе 1918 г. захватили его и подвергли жесточайшему разгрому. Чеченцы и ингуши стремились вытеснить старинные казачьи станицы Сунженской линии за ее пределы. Для начала они обложили со всех сторон станицу Фельдмаршальскую, подожгли и разрушили ее.

Осетины, считал А. И. Деникин, в основном выдержали искушение большевизмом, хотя определенная часть местной интеллигенции и склонялась к нему. Но в целом они питали враждебные чувства к ингушам и большевикам. Несмотря на остроту споров с казаками по земельному вопросу, осетины поддерживали казачий антибольшевизм. Кабардинцы, отобрав земли помещиков (узденей), старались держаться нейтралитета и балансировать между враждующими силами. Терские казаки, оказавшись в водовороте межнациональных страстей, раскололись. Чтобы спасти свою жизнь, одни переходили к большевикам, другие вступали в союз с теми или иными горскими объединениями.

К началу декабря 1917 г. в Новочеркасск съехались многие последовательные приверженцы идеи общероссийской государственности. Среди них были известные политики М. В. Родзянко, М. М. Федоров, Н. Н. Львов, В. В. Шульгин. 6 декабря, после тяжелого и опасного странствия, туда добрался и Ларион Иванов – Лавр Георгиевич Корнилов. Над столицей донского казачества взвился флаг общероссийского единства, что послужило дополнительным импульсом к развертыванию объединенческих тенденций на всем разношерстном Юге Европейской России.