Текст книги "Генерал Деникин. Симон Петлюра"

Автор книги: Александр Козлов

Соавторы: Юрий Финкельштейн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 33 страниц)

Столичный Петербург поражал воображение провинциала, пробуждал в нем стремление максимально и реализовать свои возможности. Именно тогда Деникин потянулся к перу, к литературной работе. И написал рассказ по мотивам бригадной жизни. В 1898 году его опубликовал популярный военный журнал «Разведчик». Неутолимая жажда знаний лишала покоя, словно пружина толкала молодого офицера за пределы академии, к более широкому кругу общения, к столичной интеллигенции. Это позволяло ему узнать много нового, в том числе познакомиться с подпольными, антигосударственными изданиями, на которых воспитывались тогда широкие круги университетской молодежи. Повстречался он и с самими подпольщиками. Среди них увидел молодой Деникин и вполне искренних, одержимых идеями всенародного счастья молодых патриотов, проникся к ним сочувствием и уважением. И многие из новых знакомых поняли это.

Однажды к Деникину обратились две курсистки: у них на квартире ожидался обыск, и они просили его спрятать нелегальную литературу. Он согласился, но с условием, что просмотрит ее. Вечером притащили три тяжелых чемодана. Ознакомившись с их содержимым, слушатель Академии Генштаба пришел к твердому убеждению, что эта так называемая «литература» носит чисто пропагандистский характер и источает одну злобу, призывает только к разрушению. Критика подлинных пороков подменяется заведомой неправдой. И так во всех отношениях.

В рабоче-крестьянском вопросе царит сплошная демагогия, построенная на разжигании низменных страстей. В военной области – полнейшее незнание сущности армии. Особенно возмутили Деникина призывы и поучения Л. Н. Толстого: «Офицеры – убийцы… Правительства со своими податями, с солдатами, острогами, виселицами и обманщиками-жрецами – суть величайшие враги христианства…» Тягостное впечатление произвел на него журнал «Освобождение», издававшийся П. Б. Струве за границей и нелегально ввозившийся в Россию. Журнал А. В. Амфитеатрова «Красное знамя» вообще сразил молодого офицера: «Первое, что должна будет сделать победоносная социалистическая революция, это, опираясь на крестьянскую и рабочую массу, объявить и сделать военное сословие упраздненным…» Деникин спрашивал себя: Какую же участь готовит России «революционная демократия перед лицом надвигавшейся, вооруженной до зубов пангерманской и паназиатской (японской) экспансии?» Поиск ответа на этот и подобные ему вопросы требовали раздумий, неторопливого чтения. И ни с кем не поделишься своими сомнениями, однокашникам это не интересно…

Создание массовой профессиональной, технически оснащенной российской армии, начавшееся с принятием военной реформы 1874 года и введением в стране всеобщей воинской повинности, сопровождалось стремительным ростом численности офицерского состава. Резко возросла потребность в офицерах с высшим академическим образованием. Раньше эта категория военных пополнялась за счет дворянства, теперь же в училища, а затем и в академии хлынули разночинцы. С одной стороны, это усиливало тягу к знаниям, к службе, с другой – стимулировало развитие амбициозных, карьеристских настроений. Но, главное, приток свежих сил сделал армию более демократичной, терпимой к разномыслию в своей среде. Впрочем, офицерский корпус, включая его высшее академическое звено, был по-прежнему далек от политики и, по свидетельству генерала А. А. Брусилова, не примыкал ни к каким партиям, не интересовался никакими революционными идеями.

А. И. Деникин относился к той немногочисленной части российского офицерства, которая не плыла по воле воли, а пыталась осмыслить окружающую действительность. Уже на закате жизни он, в частности, откровенно писал о себе: «В академические годы сложилось мое политическое мировоззрение. Я никогда не сочувствовал ни «народничеству» (преемники его социал-революционеры) – с его терроризмом и ставкой на крестьянский бунт, ни марксизму с его превалированием материалистических ценностей над духовными и уничтожением человеческой личности. Я принял российский либерализм в его идеологической сущности без какого-либо партийного догматизма. В широком обобщении это понятие приводило меня к трем положениям: 1) конституционная монархия; 2) радикальные реформы и 3) мирные пути обновления страны. Это мировоззрение я донес нерушимо до революции 1917 года, не принимая активного участия в политике и отдавая все свои силы и труд армии».

По общему уровню развития, образования и культуры Антон Иванович значительно превосходил своих сверстников, хотя по формальным показателям учебы отставал от многих из них. Один из товарищей Деникина по академии так (критично, по, кажется, справедливо) отозвался о нем: «В академии Антон Иванович учился плохо; он окончил ее последним из числа имеющих право на производство в Генеральный штаб. Не потому, конечно, что ему трудно было усвоение академического курса», хотя он и «был очень загроможден. Академия требовала от офицера, подвергнутого строгой учебной дисциплине, всего времени и ежедневной регулярности в работе. Для личной жизни, для участия в вопросах, которые ставила жизнь общественная и военная вне академии, времени почти не оставалось. А по свойствам своей личности Антон Иванович не мог не урывать времени у академии для внеакадемических интересов в ущерб занятиям. И если все же кончил ее, то лишь благодаря своим способностям».

Воистину, человек не знает, где потеряет, а где найдет. В отличие от многих сверстников, Деникин прочно стоял на грешной земле и уверенно шагал без каких-то особых зигзагов и колебаний, хотя путь его был усеян не столько розами, сколько шипами. Подниматься из самых низов, без всякой поддержки сильных мира сего – всегда нелегкий удел.

«…За характер». Царская немилость

Слова о плохой учебе Деникина в академии не следует понимать буквально. Они верны лишь в том смысле, что его общий выпускной балл оказался самым низким в группе лучших выпускников, рекомендуемых на службу в системе Генштаба.

По давно установившимся и тщательно соблюдавшимся в академии правилам, ежегодно подсчитывался средний балл заканчивающих обучение. Эти данные публиковались. Общий средний балл выводился из средних баллов по теоретическим курсам первых двух лет обучения и трем диссертациям за третий курс. У Деникина он равнялся 11-ти, что ставило его в число замыкающих примерно первой полсотни, причисляемой к корпусу Генерального штаба. Столько же следовавших за ним отправлялись в части, из которых они поступили в академию.

Весной 1899 года всех, кто направлялся в Генштаб, пригласили в академию и поздравили с этим событием. После торжественной церемонии у лучших выпускников начались практические занятия по будущей службе. И тут выяснилось, что несколько отпрысков знатных родов остались за бортом первой половины выпускников, а значит, лишились престижного назначения в Генштаб. Угодничая, начальник академии генерал Сухотин, вопреки правилам и тенденциям, в обход Генштаба, но с ведома Куропаткина, изменил порядок определения среднего балла. Теперь он был выведен из четырех слагаемых. Прежним оставался лишь балл за первые два курса, баллы же за каждую диссертацию подсчитывались по отдельности. Это повлекло за собой серьезные перестановки в списке. Несколько офицеров не попали на заветные вакансии и были заменены другими. Руководство вывесило новый список рекомендуемых в Генштаб.

Эта новость поразила всю академию. Дело усугублялось тем, что, как выяснилось, в новый список попали опять не все вельможные выпускники. Сухотин произвел еще один перерасчет, введя в подсчет среднего балла пятый коэффициент – балл за «полевые поездки» отдельно, хотя он уже и входил в подсчет балла за два курса. Кстати, эту оценку слушателям академии выставляли достаточно произвольно, без строгих критериев, и потому она именовалась «благотворительной». По неписаному правилу, если не хватало «дробей», она почти всегда поднималась. Теперь такие добавки отменили. Четыре офицера и в их числе Деникин были выведены из третьего списка причисленных к Генштабу. Через несколько дней начальство еще раз изменило порядок подсчета баллов. В четвертом списке, составленном, как и последние три, по новым «специальным» правилам, Антона Ивановича и его троих товарищей тоже не оказалось.

Академию охватила нервная лихорадка. Выпускники не знали, что их ожидает завтра. «Злая воля, – считал Деникин, – играла нашей судьбой, смеясь и над законом, и над человеческим достоинством». Самому ему казалось, что все кончено. Четверка неудачников в полной растерянности. Обращение к академическому начальству не дало никаких результатов. Один из пострадавших попытался пробиться к военному министру, но без разрешения академического начальства его даже не пустили на порог кабинета. Другой, пользуясь личным знакомством, попал на прием к начальнику канцелярии военного министра, известному профессору Ридигеру. Тот развел руками: «Ни я, ни начальник Главного штаба ничего сделать не можем. Это осиное гнездо опутало совсем военного министра. Я изнервничался, болен, и уезжаю в отпуск».

Оставалось одно – официальная жалоба. Дисциплинарный устав допускал ее подачу. Но так как нарушение прав произошло с ведома военного министра, то обжаловать его действия предстояло перед самим государем – ведь только ему и подчинялся министр. Товарищи по несчастью отказались писать такую бумагу, дабы не усугублять возникшую ситуацию и не подвергать испытаниям свою дальнейшую судьбу. В самом деле, роптать на высокое начальство – такое в офицерской среде было не принято. И тем не менее, после долгих колебаний, Деникин решился на этот шаг. Он знал – общественное мнение академии, Генерального штаба, а также Канцелярии военного министра на его стороне. Конверт с жалобой был опущен в ящик «Канцелярии прошений, на Высочайшее имя подаваемых», висевший на наружной стене здания.

Это был взрыв в стоячем болоте. Многие считали, что даром он для Сухотина не пройдет. Администрацию академии охватило смятение. Для возмутителя же спокойствия наступила пора мытарств. Каждый день его вызывали на всевозможные беседы и проверки, каждый его шаг контролировался и рассматривался сквозь увеличительное стекло. Разговоры велись в нарочито грубой форме: надеялись, что Деникин не выдержит, сорвется и тем даст повод для отчисления его из академии. Как из рога изобилия, на Антона Ивановича сыпались обвинения. Дошло даже до угроз предать суду за нарушение закона, не предусматривавшего подачу жалобы без разрешения того должностного лица, на которое оно подается. Но штабс-капитан Деникин стоял на своем.

Военный министр приказал провести академическую конференцию и осудить на ней «преступление» этого безумца, дабы преподать урок на будущее всем остальным. Но, к чести своей и неожиданно для самоуверенного начальства, конференция постановила: «Оценка знаний выпускных, введенная начальником Академии, в отношении уже окончивших курс незаконна и несправедлива, в отношении же будущих выпускников нежелательна».

Такой вердикт оказал Деникину огромную моральную поддержку. Спустя несколько дней его и остальных «потерпевших» вызвали в академию. Беседовать с ними поручили заведующему курсом выпускников полковнику Мошнину. «Ну, господа, – сказал он, – поздравляю вас: военный министр согласен дать вам вакансии в Генеральный штаб. Только, – помедлив, продолжал он, обращаясь к Деникину, – вы, штабс-капитан, возьмете обратно свою жалобу, и все вы, господа, подадите ходатайство, этак, знаете, пожалостливее. В таком роде: прав, мол, мы не имеем никаких, по, принимая во внимание потраченные годы и понесенные труды, просим начальнической милости».

Совершенно ясно, что наверху пытались замять скандальное дело, представив жалобу Деникина ложной. Смысла этого начальственного маневра Антон Иванович сразу не понял. Но унизительность ситуации его покоробила. Порозовев от волнения, едва сдерживая себя, он четко заявил: «Я милости не прошу. Добиваюсь только того, что мне принадлежит по праву». Ответ не заставил себя ждать: «В противном случае нам с вами разговаривать не о чем. Предупреждаю вас, что вы окончите плохо. Пойдемте, господа». С этими словами, придерживая за талию товарищей Антона Ивановича, Мошнин увел их за собой, а всем остальным объявлял: «Дело Деникина предрешено: он будет исключен со службы».

Но упрямец не сдавался, не оставлял надежды на справедливость монарха. После беседы с Мошниным он отправился на прием к директору Канцелярии прошений с просьбой ускорить запрос военному министру. В приемной застал немало озабоченных своими бедами людей. К нему подсел артиллерийский капитан и начал, с трудом подбирая слова, путаясь, рассказывать, что намерен сообщить самому царю важную государственную тайну, которую у него всячески выпытывают высокопоставленные чиновники. Когда пригласили в кабинет, Деникин оставил собеседника с облегчением.

Стоя в глубине большой комнаты, у одного конца длинного письменного стола, директор указал ему на стул с противоположной стороны. Присутствующий курьер напряженно следил за движениями вошедшего. Хозяин кабинета стал задавать какие-то странные вопросы. Сообразив в чем дело, Деникин сказал: «Простите, ваше превосходительство, по мне кажется, что здесь происходит недоразумение. На приеме у вас сегодня два артиллериста. Один, по-видимому, ненормальный, а перед вами – нормальный».

Директор с облегчением засмеялся, сел в кресло, прямо напротив усадил Деникина (курьер тем временем исчез). Выслушав подробный рассказ горемыки, он посочувствовал ему и согласился, что закон нарушен, чтобы, как сам же предположил «перетащить в Генеральный штаб каких-либо маменькиных сынков». Деникин, скорее для порядка, пытался отрицать подобное предположение. В итоге директор пообещал в течение двух-трех дней разобраться с этим делом. Тогда же Деникин посетил Главное артиллерийское управление, упреждая угрозу Мошница об увольнении со службы. Генерал Альтфатер успокоил его, заявив, что во всяком случае в рядах артиллерии он останется, и обещал доложить обо всем главному артиллерийскому начальнику Великому князю Михаилу Николаевичу.

Действительно, вскоре дело было передано в Главный штаб, где его внимательно изучили. Деникину стали известны закулисные перипетии. Оказалось, генерал Мальцев, представитель Генштаба, возглавивший следствие по «преступлению» выпускника академии, поддержал решение конференции академии о незаконности манипуляций со списком выпускников и в действиях штабс-капитана не усмотрел состава преступления. Над заключением канцелярии работали юрисконсульты Главного штаба военного министерства. Однако Куропаткин порвал оба варианта его проекта, каждый раз со словами: «И в этой редакции сквозит между строк, будто я не прав».

Между тем «дело» Деникина стремительно разрасталось. Без его решения задерживалось представление государю выпускников всех четырех академий. Проходили педеля за неделей. Исчерпались кредиты по содержанию офицеров (месячное жалованье – 81 рубль). Прекратилась выдача добавочного жалованья и квартирных денег по Петербургу. Многие, особенно семейные, оказались в бедственном положении. Начальники других академий требовали от Сухотина покончить с инцидентом как можно быстрее. И дело сдвинулось с места. Государю был предъявлен на подпись Высочайший приказ о производстве выпускников в следующие чины «за отличные успехи в науках». Неожиданно для себя получил производство в капитаны и Деникин. Товарищи искренне поздравили его. На общем обеде выпускников Академии Генштаба 1899 года опальному капитану выразили публичное сочувствие, а заодно, в очень резких формах, был заявлен протест против режима, установленного в академии новым начальством. Однако на представлении выпускников военному министру Куропаткин, обходя строй, остановился перед Деникиным и прерывающимся голосом произнес: «А с вами, капитан, мне говорить трудно. Скажу только одно: вы сделали такой шаг, который не одобряют все ваши товарищи».

В день представления выпускников академии царю их доставили особым поездом в Царское Село. Академическое начальство поглядывало на Деникина испытующе, беспокойно, а то и откровенно враждебно, опасаясь, вероятно, как бы не вышел скандал во время торжественного приема. Всех построили в порядке последнего, незаконного, списка старшинства в одну линию по анфиладе залов дворца. После беседы Сухотина с Куропаткиным троих офицеров, подавших заявление с просьбой о милости и стоявших в списке ниже Деникина, полковник Мошнин переставил на более почетные места; сам же Деникин оказался среди не причисленных к Генштабу. Группы отделялись одна от другой интервалом в два шага. Теперь все стало ясно. Великий князь Михаил Николаевич подошел к Деникину и сказал, что он, согласно информации генерала Альтфатера, доложил государю его дело во всех подробностях. Во время представления царь обошел шеренгу из нескольких сот офицеров от начала до конца, согласно ритуалу, останавливаясь перед каждым стоящим в строю, задавая ему вопросы и говоря что-либо приветливое. Деникину показалось, что при этом царь был весьма смущен, его добрые глаза выражали тоску, в разговоре возникали томительные паузы, а аксельбант нервно подергивался. За ним следовали Куропаткин, Сухотин, Мошнин. Когда государь подошел к Деникину, последний как полагалось, назвал свой чип и фамилию, после чего завязался короткий диалог:

– Ну, а вы как думаете устроиться? – задал царь свой дежурный вопрос. И получил необычный ответ:

– Не знаю. Жду решения Вашего Императорского Величества.

Царь, повернувшись, вопросительно посмотрел на Куропаткина. Тот, низко склонившись, доложил:

– Этот офицер, Ваше Величество, не причислен к Генеральному штабу за характер.

Нервно обдернув аксельбант, государь обернулся к капитану и спросил, долго ли он на службе и где расположена его бригада. Затем, для порядка, приветливо кивнул ему и пошел дальше. Лица академического начальства заметно просветлели, некоторые в свите заулыбались. А в душе капитана Деникина пронеслась молниеносная буря. Долгое и мучительное ожидание этого разговора с надеждой на справедливость, мгновенно сменилось глубоким разочарованием в монархе и в «правде его воли». Угасла вера, которая в Антоне Ивановиче взращивалась и лелеялась с детских лет.

Капитан Деникин направился на лагерный сбор одного из штабов Варшавского военного округа. Начальник штаба этого округа генерал Александр Казимирович Пузыревский (1845–1904), известный также как военный историк и теоретик, в прошлом профессор Академии Генштаба, проявил к нему большое внимание. Он оставил опального капитана в своем штабе на вакантной должности Генерального штаба, а вскоре послал в столицу лестную аттестацию и трижды возбуждал ходатайство о переводе своего подчиненного в систему Генерального штаба. Но только на третье из них пришел ответ: «Военный министр воспретил возбуждать какое бы ни было ходатайство о капитане Деникине». Вскоре и Канцелярия прошений сообщила Деникину: по докладу военного министра о вашей жалобе «Его Императорское Величество повелеть соизволил – оставить ее без последствий».

Существовало неписаное правило: отслужив недолгое время на стороне, все закончившие когда-либо Академию Генштаба, независимо от полученного среднего балла, переводились в состав Генерального штаба. Все, кроме… Деникина! Этот удар окончательно развеял теплившиеся иллюзии. И, несмотря на уговоры остаться на положении прикомандированного при штабе Варшавского округа, Антон Иванович не захотел больше пребывать в тягостной раздвоенности, плавая между двумя берегами: не «пристав» к Генеральному штабу, отбиваться от строевой службы. Весной 1900 года капитан Деникин возвратился в свою 2-ю Артиллерийскую бригаду.

Закончился важнейший этап в жизни Деникина. В годы пребывания в академии завершилось формирование его внутреннего и внешнего облика. По словам знавших его в те годы, он был ниже среднего, скорее низкого роста, крепкого, коренастого телосложения, склонен к полноте. Густые нависшие брови, умные проницательные глаза, открытое лицо, большие усы и клипом подстриженная борода. Когда стали редеть волосы на голове, Деникин начал брить ее наголо. Обладал низким и звучным голосом, покрывавшим большое пространство, что при его незаурядном ораторском таланте имело большое значение. Был содержательным человеком, склонным к анализу жизненных явлений, не уклонялся от обсуждения актуальных военных и политических вопросов. Своим обаянием притягивал к себе людей. Многие ходили в компании специально «на Деникина».

Невзирая на все испытания, обрушившиеся на Антона Ивановича в Академии Генштаба, в целом он сохранил к своей alma mater добрые чувства и признательность: именно здесь неизмеримо расширился его кругозор, здесь он постигал нелегкое военное искусство, здесь, наконец, стал по-настоящему работать и учиться у жизни – по убеждению Антона Ивановича, главного учителя.

Вместе с тем он нередко повторял в раздумье, возвращаясь мысленно к былому времени: «Каким непроходимым чертополохом поросли пути к правде!» По свидетельству близких людей, молодой капитан очень болезненно переживал незаслуженно нанесенную ему обиду. Больше того, по их наблюдениям, след этого чувства сохранился у него до конца дней. «И обиду с лиц, непосредственно виновных, перенес он – много резче, чем это следовало – на режим, на общий строй до самой высочайшей, возглавляющей его вершины».

Скорее всего, такой вывод о Деникине мог сделать лишь самый ярый монархист. Сам Антон Иванович, по его же собственным словам, отнюдь не был столь прямолинейным поборником абсолютизма. Однако, как уже указывалось, вплоть до Февральской революции Деникин не отрицал монархии как таковой, правда, считал, что она должна носить ограниченный характер, быть конституционной.

Думается, это точнее, справедливее отражает его тогдашние воззрения и настроения, определившие отношение к жизни и к службе. А вот обида в душе, действительно, осталась, он так никогда и не забыл о ней.

Постижение искусства управлять

Капитан Деникин не согнулся под тяжестью обрушившихся на него невзгод. Не сдался и не сломался. Наоборот, закалился. На 28-м году жизни, придя к заключению, что путь в Генштаб для него закрыт, он решил приступить к освоению строевой службы, искусства не просто командовать, а управлять. Тем более, что во 2-й Артиллерийской бригаде за время его отсутствия произошли добрые перемены. Командиром ее стал генерал Завацкий, по характеристике Деникина, отличный строевик и выдающийся воспитатель войск. Повезло капитану и в том, что его непосредственным начальником оказался подполковник Покровский, великолепный мастер орудийной стрельбы, опытный хозяйственник, командир 3-й батареи, в которую он получил назначение на должность старшего офицера и заведующего хозяйством.

Зорким молодым глазом присматривался Деникин к их методам руководства, перенимая все лучшее и усваивая его на всю жизнь. Приняв бригаду, изрядно расстроенную предшествующим самодуром, Завацкий начал с того, что проговорил наедине с поручиком Ивановым, адъютантом, умным и порядочным человеком, около трех часов кряду. А потом, исподволь, приступил к налаживанию дел. Питаясь первое время в столовой офицерского собрания, он одинаково приветливо разговаривал со всеми, независимо от чина. В беседах подчеркивал роль офицера в обучении подчиненных: «А если офицера нет, так лучше бросить совсем занятие».

В отсутствие того или иного офицера вел занятия сам. А когда тот появлялся, нотаций ему не читал: «Ничего, мне не трудно. Я по утрам свободен». Такой незамысловатый педагогический прием возымел действие: уже недели через две даже самые нерадивые офицеры стали аккуратно по утрам являться на занятия. Повел Завацкий решительную борьбу и с азартными играми. Проведя беседу об их вреде, предупредил, что в противном случае они лишатся аттестации. И постепенно игры прекратились. Требовательный в вопросах службы, он вместе с тем вникал во все мелочи быта. Добился благоустройства лагеря, помещения бригадного собрания, открытия солдатских лавочек, постройки в городе Белу первой гарнизонной бани; искоренил «помещичью психологию», когда командиры смотрели на батареи как на свое имение.

Была сломана традиция наложения ареста на офицеров за незначительные проступки. В основе этого лежал далеко не всеми разделявшийся метод генерала Мевеса, командира XX корпуса, который, в свою очередь, исходя из указа Петра I («Всех офицеров без воинского суда не арестовывать, кроме изменных дел»), усматривал в аресте офицера «высшую обиду личности, обиду званию нашему». В отношении последнего, считал Завацкий, допустим только выговор начальника и воздействие товарищей. «Если же, – говорил он, – эти меры не действуют, то офицер не годен, его нужно удалить». Провинившегося Завацкий приглашал на беседу. В безупречно корректной форме целый час мог доказывать подчиненному, что тот – лентяй, позорит свои погоны. Побывавшие у него вздыхали: «Лучше бы сесть на гауптвахту». В бригаде установилась спокойная и здоровая обстановка.

В батарее капитан Деникин имел успехи в строевой подготовке, считался авторитетом в области тактики и маневрирования, правда, чувствовал некоторое отставание в артиллерийской службе. В вопросах хозяйства не разбирался вовсе, ибо ни в училище, ни в академии этому, в сущности, не учили. Между тем батарейное хозяйство – по охвату и отчетности – было аналогично полковому. Обучая своего помощника, подполковник мало-помалу передавал в его подчинение всю материально-техническую часть подразделения. Эта школа, считал Деникин, помогала ему в последующей службе на всех должностях, позволяла осуществлять контроль за интендантами.

Офицеры не придавали значения «изгнанию» Деникина из Генштаба, относились к нему с уважением, ценили его теоретическую и штабную подготовку. Избрали его в состав бригадного суда чести и председателем Распорядительного комитета бригадного собрания. Не тяготила Антона Ивановича и атмосфера бельского захолустья. Он посещал офицерское собрание, был вхож в две-три интеллигентные семьи, регулярно наносил визиты семье Чиж, баловал быстро подраставшую Ксению.

Антон Деникин снова занялся литературной работой. Очерки из военного быта посылал в знакомый ему «Разведчик», а рассказы и статьи военно-политического содержания публиковал под псевдонимом «И. Ночин» и в «Варшавском дневнике», единственном русском журнале в Польше. Один из рассказов наделал в Белу немало шума. В основе его лежала всем известная история о том, как некий Пижиц, наживавшийся на подрядах военного ведомства и имевший «руку» в штабе Варшавского округа и у губернатора, решил откупить своего сына от солдатской службы и с этой целью сделал денежные «подношения» генералам на призывном пункте. Подкупленный доктор-окулист научил призывника, как вести себя и что отвечать на вопросы при прохождении комиссии по зрению. Вечером, подвыпив в ресторане, доктор, однако, проболтался обо всем своему приятелю, а тот своему… Слух дошел до начальства, и сынок отправился служить за Урал.

Хотя персонажи фигурировали под вымышленными фамилиями, всем стало попятно, о ком идет речь. Произошел переполох. Гневался губернатор, полковника, ведавшего в штабе учетом запасных, перевели в другой округ, докторша перестала со всеми здороваться. Сам Пижиц педели две не выходил из дома, а его конкурент по бизнесу Финкельштейн, который и подложил ему свинью, разгуливал по городу и совал знакомым номер газеты: «Читали? Так это же про нас с Пижицем написано!»

Два года пролетели незаметно. Скоро исполнится тридцать, думал капитан, а по службе, хоть она и идет своим чередом, особых успехов нет и не предвидится. С горечью наблюдал он, как однокашники по академии продвигались по служебной лестнице, получали новые чипы и очередные воинские звания. Так уж устроена армейская служба, она приносит офицеру удовлетворение, если его добросовестность и рвение своевременно отмечаются старшими командирами и соответственно поощряются. Порой Деникина охватывало уныние, когда он видел, что значительно уступавшие по общей подготовке и культуре обходят его. На душе начинали, скрести кошки, хотя «черной» зависти он не испытывал, да и боль, причиненная ему в академические годы, потихоньку проходила, теряла былую остроту.

Причисление к Генштабу

Особенно угнетающе действовали унылые осенние вечера. Тянуло к уединению, раздумьям. В один из таких вечеров 1901 года, взяв перо и лист бумаги, – будь что будет, – он начертал: «Алексею Николаевичу Куропаткину». Так начиналось его письмо военному министру России. В нем были вот такие строки: «А вот с вами мне говорить трудно». С такими словами обратились ко мне Вы, Ваше Превосходительство, когда-то на приеме офицеров выпускного курса Академии. И мне было трудно говорить с Вами. С тех пор прошло два года, страсти улеглись, сердце поуспокоилось, и я могу теперь спокойно рассказать Вам всю правду о том, что было». Далее в письме излагалась известная уже история со списками. В свое время она наделала немало шума, так что Куропаткин ее вряд ли забыл. Во всяком случае, как потом узнал Деникин, министр сразу же направил его письмо в Академию Генштаба, где Сухотина уже не было.

Конференция Академии Генштаба подтвердила справедливость письма. Куропаткин, к чести его, при первом же посещении царя, «выразив сожаление, что поступил несправедливо», попросил разрешения причислить капитана Деникина к Генеральному штабу. Буквально за несколько дней до нового, 1902-го, года от друзей из штаба Варшавского округа поступила телеграмма. В ней было поздравление «причисленному к Генеральному штабу капитану Деникину». Вот уж сюрприз! По правде герой-именинник давно утратил всякие надежды на перемены в судьбе…

Новый год Деникин отметил с исключительным подъемом. А через несколько дней, распрощавшись с бригадой и друзьями, прибыл в Варшаву и представился по месту повой службы. Летом 1902 года получил назначение в Брест-Литовск, в штаб 2-й пехотной дивизии. Однако задержался там недолго, ибо как раз к тому времени подоспела пора командовать ротой, в соответствии с цензом.

Согласно существовавшему порядку, это была обязательная ступенька для любого выпускника Академии Генштаба, без прохождения которой он не мог продвигаться дальше по службе. Рота – важнейшее звено в многообразной армейской цепи, своего рода модель всех более крупных воинских подразделений. Командир ее обязан в совершенстве владеть искусством управления. Самое же главное, начальствуя над ротой, напрямую сталкиваешься с солдатом, изнутри познаешь его службу, особенности его армейского быта. Только пройдя через это, офицер становится подлинным профессионалом.