Текст книги "Генерал Деникин. Симон Петлюра"

Автор книги: Александр Козлов

Соавторы: Юрий Финкельштейн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 33 страниц)

Для Деникина это был первый опыт самостоятельного командования значительной воинской группой, в которую входили полтора батальона пехоты, четыре казачьи сотни и горная батарея. Быстро оцепив обстановку, он развернул авангард прямо на передовой позиции. Левому крылу авангарда поставил задачу перекрыть вход в лощину Цинхеченя. Установил взаимодействие с Бугульминским полком подполковника Береснева, занимающим центр позиций Восточного отряда Ренненкампфа. Спешно принятые меры оказались как нельзя кстати. Уже вскоре на левый фланг и центр позиций всего отряда двинулась японская пехотная бригада с двумя батареями и несколькими конными эскадронами. Все ее атаки оказались безуспешными. Но японцы повторили их ночью.

25 ноября противник, увеличив силы, слова штурмовал позиции авангарда Деникина, теперь уже по всему фронту. Главный удар был нацелен на правый фланг, где господствовало возвышение, позволяющее просматривать передвижения всех войск японцев. Этот пункт защищала рота Чембарского полка. Командир ее, капитан Богомолов, ходил во весь рост вдоль цепи, проверяя прицелы винтовок. На замечание Деникина о необходимости соблюдать осторожность и пригнуться – ответил: «Нельзя, господин полковник, люди нервничают, плохо целятся». И таких командиров было много. Поэтому русских офицеров ценили враги и любили солдаты. Но, наверно, и поэтому – пришел Деникин к печальному выводу – в процентном отношении потери офицеров значительно превосходили солдатские. Такова цена далеко не всегда оправданного пренебрежения опасностью, подчас граничащая с показной бравадой.

29 ноября Ренненкампф двинул Восточный отряд в наступление, но на следующий день получил категорическое указание возвратиться на исходные позиции. Этим и закончился Цинхеченский бой, не очень заметный, хотя и трудный. В биографии Деникина он стал определяющим. В истории русско-японской войны бой этот отмечен, по заведенным правилам, памятными названиями: «Ренненкампфовская гора», «Бересневская сопка» и так далее. Значится там и его «Деникинская сопка».

Первый блин не стал комом. Командование почти целым полком на передовой линии фронта для подполковника Деникина оказалось этапным. Оно дало ему не только первые крупицы цепного собственного опыта, но и в глазах соратников окружило его ореолом славы. Это окрыляло и вдохновляло. Плох тот солдат, который не мечтает о жезле маршала! Деникин всегда носил его в своем ранце. Но душу все равно точило сомнение. Теперь, после жестокой сечи на той маньчжурской сопке, на морозе, ветру, оно исчезло. Очистилось подсознание. Окрепла вера в себя, в свои способности, свою звезду. Крупный военачальник, при наличии всех прочих качеств, без этого состояться не может.

Обретение фронтового опыта

18 декабря 1904 года Восточный отряд Ренненкампфа был преобразован в корпус. Забайкальскую казачью дивизию возглавил генерал Любавин, по отзыву Деникина, – простой, храбрый и честный уральский казак. Командир корпуса Ренненкампф приказал ей вести усиленную разведку по левому флангу фронта. Оставаясь по-прежнему начальником штаба дивизии, Деникин возглавил один из отрядов. Отбросил с ним японцев с перевала Ванцелин и двинулся в сторону Цзянчапа, важного узла обходных путей. Поддержанная Ренненкампфом, его просьба подкрепить это продвижение пехотой была отвергнута Ставкой главнокомандующего. Тогда же корпус посетил Куропаткин. При обходе почетного караула остановился против Деникина и несколько раз крепко пожал ему руку, сказав: «Как же, давно знакомы, хорошо знакомы». Но ни словом не обмолвился об обстоятельствах этого знакомства…

1 января 1905 года, после 233-дневной стойкой обороны, пал Порт-Артур. Под его стенами полегло 110 тысяч японцев. Защитники из 34-х тысяч потеряли убитыми ровно половину. Упреждая возможность японского наступления, в рейд по их тылам был брошен конный отряд генерала Мищенко, в составе 77 эскадронов и сотен и 22 орудий, но результат оказался неудачным. Тем не менее русские войска развернули подготовку к наступлению. Силы противников были почти равными (220–240 тыс. штыков). Однако начало боевых операций с первого шага сопровождалось невообразимой путаницей. Дело дошло до того, что Куропаткин лично указывал по телеграфу, где расставлять роты и куда их перемещать, куда направлять разведывательные группы. В конце концов наступление вылилось в разрозненные вылазки, что позволило японцам захватить инициативу в свои руки. Общее наступление русских армий не состоялось, хотя в боях они потеряли 368 офицеров и 11 364 солдата, японцы же – около 8 тысяч. Командующий 2-й армией генерал Гриценберг, сославшись на болезнь, обратился к военному министру за разрешением уехать в Россию. Государь потребовал шифром изложить подлинные причины просьбы. Генерал ответил: «Причины, кроме болезни… полное лишение меня предоставленной мне законом самостоятельности и инициативы…» Но он не указал, что и сам грешил подобным образом не меньше по отношению к подчиненным. Генерал Каульбарс был перемещен с 3-й армии на 2-ю в качестве командующего.

Куропаткин назначил на 25 февраля повое наступление. Но дней за пять до его начала японцы подбросили записку с предупреждением: «Нам будет плохо, по и вам нехорошо». Начальником рейдового отряда по тылам противника Главком срочно назначил Ренненкампфа, который пригласил к себе и Деникина в качестве начальника штаба Урало-Забайкальской казачьей дивизии. Однако японцы, упредив своего противника, первыми перешли к боевым действиям и на ряде направлений добились успеха. Куропаткин отменил срок наступления, хотя войска были готовы, и произвел очередную перетасовку генералов: Ренненкампфа возвратил в Восточный отряд, а на его место поставил Грекова, Урало-Забайкальскую дивизию поручил, вместо болевшего Мищенко, донскому казаку Павлову.

В сражении, известном как Мукденское (19 февраля – 10 марта 1905 года), на фронте в 150 км и глубиной 80 км, с обеих сторон сошлись свыше 560 тысяч штыков и сабель, 2 500 орудий и 256 пулеметов (соответственно с русской – 293 тысячи, 1 494, 56 и с японской – 270 тысяч, 1 062, 200). По замыслу, осуществлению, размаху и продолжительности (19 суток) оно носило черты фронтовой операции. Русские войска широко использовали полевые укрепления, что послужило новым толчком к развитию позиционных форм обороны, зародившихся во второй половине XIX века.

Смятение, охватившее верхи командования с самого начала сражения, по мере его развертывания и натиска противника все более возрастало и перекидывалось в нижестоящие командные инстанции, а от последних – в войска, нередко перерастая в панику. Урало-Забайкальская дивизия, сражавшаяся на правом фланге фронта, к концу боев оказалась раздерганной: ее полки воевали на девяти участках, далеко отстоящих друг от друга. Управление дивизией как единым целым, было утрачено. Генерал Павлов получил четыре приказа из разных инстанций, в том числе главкома и командующего армией, противоречивших друг другу. 3 марта дивизия вообще распалась. Но штаб продолжал получать приказы. Солдаты и офицеры, несмотря на усталость и охватившие их сомнения, не пали духом и продолжали ждать приказа к наступлению на слабеющего врага. Но Куропаткин 6 марта приказал 1-й и 3-й армиям начать отход к реке Хупье, а в ночь на 10 марта – остальным соединениям на высоту Хушития. В центре японцы прорвали фронт и устремились к Мукдену, загнав русские войска, словно в суживавшуюся бутылку. Находясь с конницей в том месте, Деникин впервые с горечью наблюдал картину паники войск.

О происходящем в действующей армии столица располагала исчерпывающей информацией. Но только 13 марта состоялось совещание под председательством царя Николая II, определившего на пост главнокомандующего генерала Линевича. 17 марта он вступил в должность, а Куропаткину было поручено командование 1-й армией. Перемены эти многими расценивались как проявление кризиса в верхах, ибо новый главком, будучи добрым человеком, не обладал, однако, необходимой стратегической подготовкой. И, действительно, в дальнейшем он не сумел обеспечить коренного перелома на фронте.

В Мукденском сражении русская армия потеряла 89 тысяч человек, а японская – 71 тысячу. Его итоги, в сущности, предрешили исход всей русско-японской войны. Последующие сражения не сумели изменить хода событий, хотя некоторые из них были достаточно крупномасштабными и свидетельствовали о том, что русские войска располагают значительным потенциалом. В частности, весьма результативно воевал Конный отряд 2-й армии, который возглавил по выздоровлении боевой генерал Мищенко. В него входили пополненная Урало-Забайкальская казачья дивизия, Кавказская туземная бригада и Кавказская дивизия в составе кубанских и терских казачьих полков.

17 мая конный отряд, имея 45 сотен и 6 орудий, выступил в рейд по тылам противника. За четыре дня он углубился в тыл японцев на 170 км. Деникин, находившийся в составе отряда, считал действия его командира весьма поучительными. Прежде всего, впечатляющей оказалась забота Мищенко о выносе с поля боя убитых и раненых. Генерал считал подобные действия нравственным долгом живых и здоровых, важным психологическим фактором. К тому же сами казаки ревниво следили за тем, как это исполняется. Сами они считали бесчестием попасть в японский плен. Примечательно, что казаки подбирали не только своих, но и японских раненых. В ряде случаев Мищенко, вопреки благоразумию, шел с ними в одной цепи, отвечая тем, кто пытался его остановить: «Я своих казаков знаю, им, знаете ли, легче, когда они видят, что и начальству плохо приходится».

В майском походе отряд Мищенко разгромил две дороги со складами, запасами, телеграфными линиями, увел 200 лошадей, свыше 800 повозок с ценным грузом, взял 234 человека в плен (5 офицеров), вывел из строя не менее 500 штыков и сабель. Сам же отряд потерял 187 бойцов убитыми и ранеными. Этот успех был важен и в психологическом отношении, ибо показывал не только отряду, но и всей армии, что она еще может не просто бороться, но и побеждать.

Но уже в начале лета появились грозные признаки поражения в войне. С середины июля по фронту поползли слухи, что американский президент Теодор Рузвельт предложил Петербургу свое посредничество в организации переговоров с Токио. Это омрачило настроение боевых офицеров. А в августе чувствовалось, что война уже заканчивается. 5 сентября в Портсмуте было заключено перемирие. 14 октября 1905 года последовала ратификация позорного для России договора.

Согласно советской историографии, поражение России явилось показателем обреченности строя, его неспособностью обеспечить для ведения армию войны армию всем необходимым, получавшую вагонами иконы вместо техники. Однако непосредственному участнику тех событий многое представлялось в ином свете, далеко не столь вульгарно и упрощенно. А. И. Деникин считал, что русская действующая армия, как никогда до этого, по боеспособности значительно превосходила японскую. Ее численность возросла до 446,5 тысяч бойцов, она была глубоко эшелонирована, свыше половины состава находилось в резерве, что исключало случайность и создавало возможность активных действий. Значительно возросла техническая оснащенность армии, причем в качественном отношении – за счет гаубичной артиллерии и особенно пулеметов (в 10 раз, с 36 до 374). Улучшилось снабжение. Теперь стали приходить не три, а двенадцать пар поездов. Заработала телеграфная связь. Омолодился состав армии. Пополнение поступало грамотное, боевое. Японская армия уступала русской по всем перечисленным параметрам. По численности – на треть. Среди пленных японцев встречались старики и дети. Пал боевой дух армии. В целом Япония исчерпала свои людские ресурсы. Несмотря на неурядицы в командовании русских войск, японцы, несомненно, осведомленные о них, после Мукденского сражения, однако, так и не решились на новое широкое наступление.

Антон Иванович был твердо убежден, что война проиграна главным образом по трем причинам. Первая заключалась в слабости верховного руководства русских войск на Дальнем Востоке. И Куропаткин, и сменивший его Линевич как полководцы оказались несостоятельными. Не обладая способностью стратегического мышления, они не сумели организовать, мобилизовать, вдохновить войска на победоносное наступление, обеспечить грамотное руководство ими. Вторая причина – дряблость высшего руководства страны. Царь и его окружение, или Петербург, как обтекаемо, заметил Деникин, «устали» от войны больше, чем действующая армия. Террористические акты, аграрные беспорядки, волнения и забастовки, развернувшиеся в стране с начала 1905 года, парализовали их волю, лишили решимости и дерзания. Третья причина – революция, вызвавшая в стране серьезную дезорганизацию и общее расстройство, что повергло элиту страны в состояние паники. Потерпели в войне поражение, убежден был Деникин, не Россия и не армия, ибо они еще обладали потенциалом для ее победоносного завершения, а все те, кто обязан был обеспечить твердость руководства ею.

Деникинские размышления носили здравый смысл, были свободны от озлобления. Да и обижаться ему было не на что, ибо в личном плане, по его собственному признанию, он от участия в войне получил полное моральное удовлетворение.

Вступив в нее безвестным капитаном, закончил полковником, начальником штаба дивизии. В высочайшем приказе от 26 июля 1905 года указывалось, что Деникин производится в полковники «за отличие в делах против японцев». И шел ему тогда 33-й год. Такие чины к возрасту Христа, на пятнадцатом году службы в русском офицерском корпусе, считались редкостью.

Познание смысла революции

По окончании русско-японской войны Ставка дальневосточного командования телеграфно запросила Управление Генштаба о предоставлении полковнику Деникину должности начальника штаба дивизии в Европейской России. Однако ответ задерживался. Воспользовавшись начавшейся эвакуацией войск в центр страны и ссылаясь на последствия травмы ноги, Деникин выехал в Петербург.

В Харбине, откуда шло прямое железнодорожное сообщение с центром страны, в момент, когда царь своим манифестом в октябре 1905 года даровал России конституцию, Деникин неожиданно для себя столкнулся с морем выплеснувшейся солдатской стихии, с революцией. Подогреваемые мощной пропагандой социалистических партий, революционные организации единодушно выставили лозунг «Долой!», призывавший к свержению самодержавия и передаче всей власти народу. По всей Сибирской дороге возникли всевозможные комитеты, советы рабочих и солдатских депутатов, отстранявшие от власти местные и военные органы и захватывавшие поезда, паровозы, станции. Солдаты, пропив выданные им на руки дорожные деньги, в дальнейшем, добывали себе пропитание грабежами и погромами вокзалов, буфетов, пристанционных поселков. Противоречивые распоряжения Иркутской, Красноярской, Читинской и других «республик», возникших вдоль железнодорожной магистрали, расстроили ее работу. Эшелоны продвигались со скоростью 100–150 км в сутки. Четыре полковника, включая Деникина, организовали охрану эшелона, платя солдатам по 60 копеек суточных за несение службы, прицепили его к исправному паровозу и, преследуемые «революционерами», безостановочно покатили на запад. Деникин сделал вывод, что горсть смельчаков способна пробиться на тысячи километров сквозь хаос, безвластие, враждебную стихию попутных «республик» и озверелых толп.

Петербург, придя в себя, двинул друг другу навстречу воинские отряды: из Москвы на восток генерала Меллера-Закомельского, из Харбина на запад – генерала Ренненкампфа. Последний вел переговоры с бунтарями, а в тех случаях, когда они не давали результатов, приступал к жестким силовым действиям: зачинщиков отдавали под суд, обеспечивая в нем обвинение и защиту. Приговоры к расстрелу тотчас приводились в исполнение. Но такие действия вызвали недовольство Меллера-Закомельского. В донесении царю он указывал: «Ренненкампфовские генералы сделали крупную ошибку, вступив в переговоры с революционерами… Бескровное покорение взбунтовавшихся городов не производит никакого впечатления». Сам он, подчеркивал Деникин с осуждением, прошел 6 тысяч километров от Москвы до Читы с огнем и мечом, повсюду учиняя жестокую расправу. Но кровь рождает только кровь, и в результате «террор вызывал ответный террор, самосуд – ответный самосуд».

Деникин пристально вглядывался в революцию. Ее давно уж предрекали, и вот, на его глазах, она стала реальностью. Он пытался понять смысл этого явления. Правы ли горячие поборники и «буревестники» революции, утверждающие, что она – праздник угнетенных? Деникин видел: народные массы участвуют в революции не столько по политическим, сколько по прагматическим мотивам.

Крестьяне, грабя помещичьи имения и захватывая их угодья, пытались таким образом разрешить исключительно аграрную проблему – покончить с малоземельем и низким уровнем земледельческой культуры. В Прибалтике, кроме того, большую роль играл национальный вопрос – извечная вражда между латышскими и эстонскими крестьянами, с одной стороны, и помещиками немецкого происхождения – с другой. Под национальным флагом, но при полном безучастии народа, боевая организация польских социалистов во главе с Пилсудским развернула широкий террор, ограбление банков. В Финляндии бурлившие массы, получив конституционные гарантии, успокоились. Рабочие выставляли преимущественно экономические требования, только некоторая их часть поддерживала лозунги социалистов, учиняя беспорядки и участвуя в Московском восстании.

Естественно, особенно пристально Деникин анализировал солдатские бунты. По его мнению, они происходили под воздействием революционной пропаганды, из-за казарменных трудностей и плохого отношения офицеров к солдатам. «Четыреххвостка» – всеобщее, равное, прямое и тайное голосование – соседствовала с требованиями солдат «стричься бобриком, а не под машинку», улучшить питание, обмундирование, выдавать столовые приборы, постельное белье, подушки, одеяла, своевременно доставлять их письма. Добивались также свободы собраний, регулярных увольнений в город, открытия библиотек, хорошего обращения командиров с рядовым составом. В случае отказа начальства идти на уступки, солдаты иной раз переходили к насилию против офицеров, священников, выйдя из-под контроля, участвовали в погроме евреев, а заодно и агитаторов. Матросы Кронштадта, начав с требования созвать Учредительное собрание, перешли затем к погрому магазинов и лавок. Неорганизованные и эпизодические бунты подавлялись законопослушными частями. Так это было на Черноморском флоте и в ходе Московского восстания. Случалось, мятежные подразделения и полки, одумавшись, переходили на сторону власти и выступали против бунтарей. Впоследствии многие из них кляли большевиков, своих вчерашних кумиров, приходили к запоздалому заключению, что «революции не стоило делать».

А когда власти улучшили положение в армии (увеличили солдатское жалованье, учли некоторые требования солдат), атмосфера в казармах начала быстро разряжаться. За участие в отрядах по наведению порядка солдатам были установлены суточные в размере 30 копеек (немалые вполне ощутимые, деньги по ценам того времени). И тогда от желающих попасть в карательные отряды не стало отбоя, установились очереди, ревниво контролировавшиеся самими солдатами.

Однако, заметил Деникин, сановники, высший командный состав, да и многие рядовые офицеры исповедовали культ силы, считали жестокие расправы вернейшим средством борьбы с бунтарством. Государь, принимая решения, сильно колебался, накладывал на документах противоречивые резолюции. По одному докладу, предлагавшему суровые репрессии, царь высказался весьма взвешенно: «Строгий внутренний порядок (в армии, – А.К.) и попечительное отношение начальства к быту солдат лучше всего оградят войска от проникновения пропаганды в казарменное положение». Власти сделали эту резолюцию достоянием гласности, тиражируя и пропагандируя ее. Но на практике они руководствовались резолюциями иного рода, хранившимися в тайне: применять к мятежникам решительные репрессии, «каждый час промедления может стоить в будущем потоков крови». Жестокость при этом практиковалась не только вынужденными обстоятельствами, но и бесцельно, ради устрашения. Нередко подавляемые тоже отвечали жестокостью. В Курляндии были сожжены солдаты драгунского разъезда. Революционеры обрушили террор на государственных вельмож. Воистину действие равно противодействию!

Деникин, как и многие другие, считал, что революция в России – следствие отсталости в ее развитии, а не происков каких-то злоумышленников, хотя они были и причиняли стране вред. «Нет сомнения, – подчеркивал он, – что самодержавно-бюрократический режим России являлся анахронизмом. Нет также сомнения, что эволюция его наступила бы раньше, если бы не помешало преступление, совершенное в 1881 году революционерами-«народовольцами», убившими императора Александра II, после великих реформ, им произведенных, и накануне привлечения представителей парода (земств) к государственному управлению. Это преступление на четверть века задержало эволюцию режима». При всей ограниченности, половинчатости, ущербности еще только зарождавшегося парламентаризма, считал он, царский манифест 1905 года заложил «прочное начало правового порядка, политической и гражданской свободы» и открыл «пути для легальной борьбы за дальнейшее утверждение подлинного народоправства».

Но российская элита, сожалел Деникин, не проявила необходимого здравомыслия и, расколовшись, встала на путь противоборства, обескровливая себя и разрушая Россию. Радикально-либеральная интеллигенция отказалась от сотрудничества с правящей бюрократией, потребовав ее отставки и замены всего правительственного аппарата своими людьми. А государь не пожелал ограничить свою власть в пользу оппозиции, исключил возможность обновления правительства представителями, пользовавшимися «общественным доверием». «В результате, – заключил Деникин, – радикально-либеральная демократия, не желавшая революции, своей собственной оппозицией способствовала созданию в стране революционных настроений, а социалистическая демократия всеми силами стремилась ко 2-й революции».

Деникинский взгляд на революцию по сути своей был весьма близок воззрениям центристской части либералов, ратовавших за царский манифест, созыв «бессословного народного представительства» с «правами высшего контроля законодательства и бюджета», за равенство всех перед законом и политические свободы, хотя и без всеобщего избирательного права.

В какой-то мере Деникин разделял и точку зрения большинства либеральных деятелей, выражавших интересы средних слоев городской интеллигенции и резко критиковавших самодержавный строй, прикрываясь при этом лозунгом конституционной монархии. Главная их цель сводилась к установлению всеобщего избирательного права, «ничем не стесняемой личной и общественной самодеятельности», ибо это позволит русскому пароду «поднять до надлежащей высоты свой культурный уровень и укрепить свое донельзя расстроенное хозяйство». Такие либералы отвергали революцию, по предупреждали самодержца, что «Русская монархия будет конституционной или ее не будет вовсе», что «есть лишь один мирный выход – открытое призвание правительством обществен-пых сил к коренному преобразованию государства». Но монарх упорно стоял на своем и тем самым подталкивал либеральную интеллигенцию к революционным течениям социалистического толка.

Деникин сожалел, что Манифест от 17 октября 1905 года был дарован пароду царем не по внутреннему его убеждению, а под напором революции в качестве вынужденной меры. Являясь вторым крупнейшим шагом после реформ Александра II, он переводил Россию на правовой путь развития, но делал это с очень большим запозданием и потому вызвал противоречивую реакцию. Носители революционной идеи оцепили его как обман народа и призвали к усилению борьбы. Либеральная общественность, к которой относился и Деникин, приветствуя Манифест, считала, что фактически он не закрепляет принципов конституционной монархии. Недовольство выражали и монархисты, проправительственные силы, полагая, впрочем, и не высказываясь открыто, что документ этот означает крушение исконной власти царя, хотя он и подписан им самим.

Все это раскалывало общество, отодвигало решение коренных проблем страны посредством реформ, обостряло борьбу и подвигало Россию к новой революции. Деникин относился к тем, кто ясно сознавал такую перспективу и испытывал внутреннее беспокойство, теряя порой устойчивое равновесие.

Армейские будни

По возвращении с Дальнего Востока Деникин не получил предполагаемой должности начальника штаба дивизии, поскольку Генштаб на столь привлекательные посты уже назначил тех, кто пребывал в тылу, поближе к высокому начальству. Антону Ивановичу пришлось временно довольствоваться более низкой должностью штаб-офицера 2-го кавалерийского корпуса, расквартированного в Варшаве. Служба была необременительная, даже скучноватая, зато – нет худа без добра – он смог воспользоваться заграничным отпуском, побывать в качестве туриста в Австрии, Германии, Франции, Италии и Швейцарии; удавалось также ездить по гарнизонам, выступая в офицерских собраниях с докладами о русско-японской войне.

Больше времени стал он уделять и литературной работе. В военных журналах вновь замелькали его статьи. В центре внимания Деникина-публициста была перестройка всей армейской жизни, развернувшаяся сразу по завершении войны. Выступления вызвали заметный отклик в офицерской среде. И это понятно: бесславные итоги дальневосточной кампании не оставили никого равнодушным.

В чем же все-таки причины поражения? Пытаясь теперь оправдаться, неудачливый военачальник Куропаткин отвечал на этот вопрос достаточно полно и объективно. И Деникин, в частности, был согласен с ним в том, что в русской армии вверх по служебной лестнице нередко продвигаются не наиболее сильные и самостоятельные офицеры, а те, кто послушно исполняют чужую волю. С ними у начальства меньше хлопот, они удобнее. Так было до войны, так продолжается и поныне. Кроме того, мало внимания уделяется учебе офицеров. Уровень училищной подготовки явно недостаточен. Современная военная наука требует куда более глубоких знаний. Необходимы, конечно, и периодические проверки профессиональной подготовленности офицеров, а это ими воспринимается чуть ли не как оскорбление.

В 1906 году по высочайшему повелению установили обязательное обучение высшего командного состава, от командиров частей до командиров корпусов, что по цепочке распространилось и на нижестоящие чины. Стали проводиться в классных и полевых условиях военные игры. Не обходилось и без попыток уклонения от них, в том числе на высшем уровне. Но в первой половине 1914 года в Киеве Генштаб провел военную игру с участием самого царя как будущего главнокомандующего и предполагаемых командующих армиями. Деникин принял в ней участие в качестве начальника одного из авангардных отрядов.

Были введены новые пенсионный устав, аттестационные правила и проверки знаний командиров. В 1906–1907 годах получили отставку и замену 50–80 % офицеров от командиров полков до командующих округами. В 1910 году был введен в действие, приостановленный в 1906 году Закон о предельном возрасте. Это омолодило офицерский корпус и подняло его образовательный уровень. В 1912 году 55,2 % генералов имели академическое образование. Вместе с тем тогда обозначилась нехватка офицерского состава.

В прогрессивном и популярном журнале «Разведчик» Деникин вел постоянную рубрику «Армейские заметки». Он критиковал некоторые стороны армейского быта, порядки управления, командования, правительственные распоряжения и военные реформы. В печати европейских стран такой свободы суждений не допускалось. Генерал Цепелин в немецком военном журнале отмечал: «Очевидное поощрение, оказываемое в России военной литературе со стороны высшей руководящей власти, дает армии большое преимущество, особенно в деле поднятия духовного уровня корпуса русских офицеров». Деникин подтверждал, что «он никогда не испытывал ни цензурного, ни начальственного гнета», хотя не раз затрагивал авторитет высоких лиц и учреждений. Однако дело обстояло так далеко не всегда.

В одном из рассказов Деникин описал полковую жизнь и горькую долю армейского капитана. Прошедший смотр роты доставил ему радость, по она тотчас померкла, когда капитан прочел в приказе: «В роте полный порядок и чистота, по в кухне пел сверчок». За такой «беспорядок» бедняга получил взыскание, что вызвало у него глубокое душевное расстройство. Оп угодил в психиатрическую больницу, где сам запел сверчком.

Факт, положенный в основу рассказа, оказался настолько узнаваемым, что начальник штаба Казанского военного округа генерал Светлов, оскорбившись, решил подать в суд на автора. Но когда он доложил об этом командующему округом, тот ответил: «Читал и не нахожу ничего особенного». Затевавшаяся тяжба по «делу о сверчке» не состоялась, но командующий округом генерал Сандецкий, известный своим скверным характером, вскоре объявил Деникину подряд три выговора, якобы за служебные упущения. При встрече Сандецкий сказал Деникину:

– Вы совсем перестали стесняться последнее время – так и сыплете моими фразами… Ведь это вы пишете «Армейские заметки» – я знаю!

– Так точно, Ваше превосходительство, я.

– Что же, у меня – одна система управлять, у другого другая. Я ничего не имею против критики. Но Главный штаб очень недоволен вами, полагая, что вы подрываете мой авторитет. Охота вам меня трогать…

Что бы ни говорил сам Деникин, по его критические «ершистые» выступления в печати не прошли для него бесследно. При российских нравах иначе быть и не могло. Временная служба в штабе корпуса, не соответствовавшая его рангу и уровню подготовки, странно затягивалась. Деникина это, естественно, выводило из себя. И по истечении года его терпение лопнуло. Он напомнил о себе Генштабу. Но сдали нервы, рапорт, по его признанию, получился не вполне корректным. «Достойным», в свою очередь, был и ответ: «Предложить полковнику Деникину штаб 8-й Сибирской дивизии. В случае отказа он будет вычеркнут из кандидатского списка». Такой тон противоречил традициям Генштаба, где не практиковались принудительные назначения, тем более в далекую суровую Сибирь. Кавалера боевых орденов, знавшего себе цену, это не могло не покоробить. В запальчивости и раздражении он ответил рапортом еще более резким, чем первый, состоявшим всего из трех слов: «Я не желаю».