Текст книги "Генерал Деникин. Симон Петлюра"

Автор книги: Александр Козлов

Соавторы: Юрий Финкельштейн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 33 страниц)

Осенью 1902 года капитан Деникин возвратился в Варшаву и вступил в командование ротой 183-го Пултусского пехотного полка. К новому назначению отнесся чрезвычайно серьезно. Это реальная была возможность проверить свои командирские способности, проявить себя в новом качестве. С первого дня Антон Иванович окунулся в повседневный быт роты, боевую учебу, близко к сердцу принял нужды солдата, изучая до этого почти неведомый ему пласт армейской жизни с цепкостью прирожденного аналитика. Проблему рассматривал глубоко, всесторонне, интересовался, как обстоит дело не только в полку и округе, по и во всей русской армии, а также за рубежом. Оказалось, в России армия комплектуется в соответствии с социальным составом населения страны: 80 % – из крестьян, 10 % – из рабочих и 10 % – из прочих слоев и классов. Следовательно, в основе своей она крестьянская и, кроме того, русская по национальному признаку, ибо многие другие народности по разным причинам, в армию не призывались. Но и в тех подразделениях, где служили солдаты разных национальностей, почти никаких трений между ними не возникало: русские, составлявшие большинство, в казарменном быту проявляли исключительную терпимость к иноплеменникам и иноверцам.

Одновременно, как никогда до этого, Деникина поразила скудность, даже убогость быта русского солдата, защитника и спасителя Отечества. Он спал на деревянных нарах, его тюфяк и подушка набивались соломой. Простыни и наволочки не выдавались. Не было и одеяла. Его заменяла шинель. Ее солдат стелил под себя и ею же укрывался, в том числе после дождя, – сырой и грязной. На всех широтах и в любое время года шинель была одинаково тонкой. Как, впрочем, и остальное обмундирование: брюки, гимнастерка. Обувью служили ботинки с длинными обмотками и портянки. Неравнодушные командиры, пекущиеся о своих подопечных, пытались, как могли, улучшить положение солдат. Делал это и Деникин. Средства экономили за счет фуража, других ресурсов. Иной раз, если солдат получал денежный перевод из дома, часть суммы, с его добровольного согласия, забиралась на общие нужды (Деникин, впрочем, был противником подобных акций). На эти деньги приобретались потом одеяла, белье, изношенные шинели перекраивались в куртки.

Питанием солдат тоже не баловали. На день выдавалось три фунта (один фунт равен 409 граммам) хлеба. Меню не отличалось разнообразием. Утром полагался чай с хлебом, в обед борщ или суп, 1/2 фунта мяса или рыбы, в ужин – жидкая каша, приправленная пережаренным салом. Однако солдаты не жаловались: ведь до призыва в армию они, как правило, и такого не имели. И все же командиры всех рангов, в том числе и государь при посещении частей в обеденное время, снимали «пробу» солдатской пищи, следили за соблюдением довольствия.

В целом обстановка в русской армии была гуманнее, чем в армиях многих других стран. С 60-х годов XIX века Александр II исключил рукоприкладство и телесные наказания как метод воспитания войск, продолжавшие сохраняться, например, в армиях Англии, Германии, Австро-Венгрии еще в начале XX века, а кое-где почти до окончания первой мировой войны. В качестве наказания в русской армии существовали арест и содержание на гауптвахте, внеочередные назначения в наряд или на хозяйственные работы, лишение очередных отпусков, понижение в должности. Случались, конечно, и грубость, и ненормативная лексика, и рукоприкладство. Но это рассматривалось как проявление самодурства, осуждалось в офицерской среде. Поэтому, и общем, между солдатами и офицерами царило взаимоуважение. В боевой обстановке, жертвуя собой, они приходили друг другу на выручку. С 1902 года в армии было введено всеобщее обучение грамоте. Ежегодно страна стала получать 200 тысяч прошедших через такие школы. Деникин ценил русского солдата, считал его храбрым, сметливым, чрезвычайно выносливым, крайне неприхотливым и весьма дисциплинированным.

Роте капитана Деникина не приходилось участвовать в подавлении беспорядков. Но ей неоднократно случалось нести караулы в Варшавской крепости, в том числе и в «Десятом павильоне», где содержались наиболее важные и опасные политические преступники, среди которых находился и Иосиф Пилсудский, будущий правитель Польши. (В 1887 году вместе с Александром Ульяновым он участвовал в покушении на Александра III, за что отбыл пятилетнюю ссылку в Сибири, а после занимался террором, подпольной работой; в 1900 году был снова арестован и посажен в указанный павильон).

В год командования ротой Деникин обнаружил серьезные промахи в боевой подготовке войск, в частности, несоответствие устаревшей тактики недавно взятым на вооружение скорострельным пушкам и пулеметам. Несмотря на эту новую технику, обладавшую громадной поражающей способностью, на учениях по-прежнему лихо выводили артиллерию на открытые позиции, а пехота продолжала наступать густыми ротными колоннами шагом, чуть ли не в ногу, в зоне досягаемости огня пушек и пулеметов. Губительность последствий такой тактики в новых условиях видели и многие другие офицеры. Но, по распоряжению, молчали. Не осмелился на публичное выступление и Деникин, хотя и продолжал печататься в журналах. Впрочем, если вспомнить обструкцию, учиненную ему когда-то всесильной бюрократией, то, в общем-то, можно понять, почему он не стал на этот раз испытывать судьбу, бодаться с российской дубиной. Хотя час ее расплаты уже надвигался. Да и возможности ротного командира, право, не следует преувеличивать.

Осенью 1903 года Антон Иванович закончил командование ротой и был переведен в штаб 2-го кавалерийского корпуса, находившегося в Варшаве. В ходе зимних маневров под ним упала верховая лошадь, придавила ему йогу и проволокла несколько десятков шагов. В результате на ноге были порваны связки, один палец вывихнут, другой – раздавлен, образовались кровоподтеки. Деникин слег. Как раз во время его болезни вышел манифест о мобилизации на войну с Японией. 6 февраля 1904 года японцы захватили корабли русского Добровольческого коммерческого флота, а в ночь с 8 на 9 февраля без объявления войны напали на русскую эскадру и Порт-Артуре, вывели из строя два броненосца и один крейсер и заблокировали эскадру.

Война с Японией не вызвала в стране особого патриотического подъема. Деникин оказался в числе тех, кто изъявил желание ехать на борьбу с вероломным врагом. Сразу же по объявлении манифеста, еще находясь на постельном режиме, он подал рапорт в штаб округа об откомандировании его в Действующую армию. Однако войска пограничного Варшавского округа, развернутые на случай возникновения австро-германского фронта, не подлежали передислокации на другие театры военных действий. Поэтому рапорт капитана остался без удовлетворения. Он тотчас подал его вторично. Из штаба на этот раз запросили, знает ли он английский язык. Деникин ответил: «Английского языка не знаю, но драться буду не хуже знающих…» И снова последовал отказ. Тогда генерал Безрадецкий, непосредственный его начальник, чтобы успокоить Антона Ивановича, послал личную его телеграмму в Главный штаб. Наконец Петербург распорядился командировать Деникина в Заамурский округ пограничной стражи.

Радости не было конца. «Счастливчик» не стал дожидаться полного выздоровления и на 17 февраля 1904 года назначил свой отъезд, полагая, что за шестнадцать дней пути нога его окончательно придет в норму. Варшавское собрание офицеров Генерального штаба устроило проводы. Помощник командующего округом генерал от инфантерии А. К. Пузыревский похвально отозвался о душевном порыве добровольца ехать на войну, еще не долечившись. А затем были и «дорожный посошок» – бокал вкусного вина —, и поднесение подарка – хорошего револьвера. На случай смерти отъезжающий на войну оставил завещание – с перечнем своих небольших долгов, указанием погасить их за счет использования его литературного материала и просьбой к друзьям позаботиться о его матери.

По прибытии в Москву Деникин получил место в Сибирском экспрессе, встретился с несколькими товарищами по Генеральному штабу, также направленными на Дальний Восток, и узнал, что в их поезде находятся прославленный русский флотоводец и ученый, вице-адмирал С. О. Макаров (1849–1904), назначенный командующим 1-й Тихоокеанской эскадрой и вскоре, 12 апреля, погибший на затонувшем броненосце «Петропавловск», и генерал П. К. Ренненкампф (1854–1918), под командованием которого ему предстояло служить (расстрелян большевиками), снискавший себе имя и славу еще во время Китайского похода 1900 года.

В пути быстро завязывались знакомства. Общение было тесным, дружеским. Беседовали, делали доклады о театре предстоящих боевых действий, тактике конницы, японской армии. В вагоне-ресторане устраивались пирушки, «литературные вечера». В них участвовали и Ренненкампф, делившийся боевым опытом и воспоминаниями о военных действиях в Китае три года назад, и журналисты, тоже спешившие на войну. Среди последних был подъесаул П. Н. Краснов, корреспондент «Русского инвалида», официальной газеты военного министерства. Прежде чем отправить в редакцию (прямо с дороги) очередную свою статью, он читал ее вслух. Деникину эти работы казались талантливыми, по в них не доставало жизненной правды. Когда фантазия заносила автора чересчур далеко, он, конфузясь, замечал: «Здесь, извините, господа, поэтический вымысел – для большего впечатления». (В мемуарах Деникин писал, что впоследствии, в 1918–1919 годах, будучи атаманом войска Донского, Краснов частенько приносил правду в жертву домыслам).

В Омске путешественники узнали, что командующим Маньчжурской армией назначен генерал Куропаткин. Кое-кто выразил робкое опасение. Затем беспроволочный телеграф принес прозрачно намекающие слова авторитетного в военных кругах генерала от инфантерии, члена Государственного совета М. И. Драгомирова: «Я, подобно Кассандре, часто говорил ие-приятные истины, вроде того, что предприятие, с виду заманчивое, успеха не сулит; что скрытая ловко бездарность для меня была явной тогда, когда о ней большинство еще не подозревало». Но для многих смысл этого намека еще оставался неясным, и они продолжали с надеждой взирать на Куропаткина.

5 марта А. И. Деникин прибыл в город Харбин, где располагался штаб Заамурского округа пограничной стражи, недавно перед тем созданного на базе Охранной Стражи, подчинявшейся министру финансов. Последняя формировалась преимущественно из казаков и офицеров-добровольцев, прельщавшихся более высоким, чем в армии, довольствием. Взамен им приходилось постоянно сталкиваться с немалыми лишениями и соблазнами. В результате сложился своеобразный тип «стражника», по характеристике очевидца, – смелого, бесшабашно-загульного и всегда готового броситься даже на числом превосходящего противника. Теперь округ комплектовался на общем основании и в боевой части подчинялся штабу Маньчжурской армии, однако правы вольницы продолжали еще сказываться, как, впрочем, сохранились и повышенные оклады. Заамурский пограничный округ в составе четырех бригад стражи общей численностью в 24 тысячи штыков и сабель при 26 орудиях охранял две ветви Маньчжурских дорог общей протяженностью в 2 180 километров: Восточную (Забайкалье – Харбин – Владивосток) и Южную (Харбин – Порт-Артур). На каждый километр пути приходилось по одиннадцать человек стражников.

Антон Иванович получил назначение на должность начальника штаба 3-й Заамурской бригады, поднявшись по иерархической лестнице сразу на две ступеньки. Солидный денежный оклад позволил ему в ближайшие месяцы аннулировать долги по «завещанию» и позаботиться о матери. Штаб бригады, охранявшей дорогу Харбин – Владивосток почти в 500 километров, находился на одной из глухих станций. В служебные обязанности Деникина включались вопросы строевой, боевой подготовки и разведки. Он разъезжал с конными отрядами по всему краю, изучал местность и быт населения, знакомился с китайскими войсками, охранявшими внутренний порядок за полосой отчуждения.

Это был совершенно иной мир, которого Деникин не знал. Приходилось открывать для себя новое. Пограничная служба, всегда беспокойная, тяжелая, сильно отличалась от армейской. Там, в его родном Варшавском округе, все было по-другому: мирная жизнь, учения. Теперь же совсем неподалеку – противник. Основные силы деникинской бригады дислоцировались на станциях, между которыми были «путевые казармы», окруженные высокими каменными степами с круглыми бастионами и косыми бойницами в них, с всегда наглухо закрытыми воротами. Между казармами находились землянки, в которых располагались окруженные окопчиком посты, по 4–6 пограничников. Когда один из них в течение восьми часов патрулировал вдоль дороги, другой стоял на посту.

Служба протекала в обстановке постоянной опасности. Впервые объезжая на дрезине бригаду вместе с ее командиром полковником Пальчевским, Деникин увидел трех человек с оружием, пересекавших дорогу. Он спросил:

– Что это за люди?

– Китайские солдаты.

– А как вы их отличаете?

– Да главным образом по тому, что не стреляют по нас…

Кругом рыскали шайки хунхузов. Они состояли из люмпенов, босяков и самых настоящих разбойников. Одни оказывались в них по нужде, другие – в силу преступности их натуры. Шайки возглавлялись выборными начальниками. Действуя в том или ином районе, они облагали данью заводы и богатых китайцев, грабили подрядчиков, захватывали заложников, чтобы получить за них выкуп. Нередко нападали на небольшие русские гарнизоны, случалось, вырезали их; оказываясь в окружении, сражались дерзко, отчаянно, до последнего человека. Пленных русские пограничники сдавали китайцам. Там их допрашивали и судили. Своих хунхузы не выдавали, даже подвергаясь избиениям бамбуковыми палками. Многих казнили публично. Но головы свои, по рассказам очевидцев, они клали под топор с полным спокойствием, даже безразличием. Один пленный хунхузский предводитель, увидев Деникина (никогда, кстати, не ходившего на казни), браво крикнул по-русски: «Шанго капитан, руби голова скорей!» Китайские власти и войска практически не вели борьбы с бандитами. Затравленное и терроризируемое население смерилось с судьбой, смотрело на них как на предначертанное и непреодолимое зло.

К Пасхе 1904 года Деникин получил звание подполковника. Но ни быстрое продвижение по службе, ни хорошее отношение командиров и сослуживцев, ни значительное денежное вознаграждение не приносили ему полного морального удовлетворения. Все-таки не ради этого он оставил службу в цивилизованном Варшавском округе, одинокую мать, своих друзей. В глубине души он чувствовал, что его место – это фронт. Волновало его и то, что война, глядишь, скоро закончится, а он так и не успеет по-настоящему повоевать, проявить себя как боевой командир. Вероятно, думалось и о том, что участие во фронтовых действиях, если повезет, станет надежным трамплином к дальнейшей карьере, откроет важную страницу в биографии профессионального военного. Оп готов был рисковать собой, исходя из принципа «либо грудь в крестах, либо голова в кустах». На фронте офицер продвигается вверх несравненно быстрее.

И подполковник Деникин решил пробиваться в Действующую армию. Однако начальник Заамурского округа пограничной стражи в Харбине генерал Чичагов ответил на его просьбу решительным отказом. Тогда Деникин отправился в Ляоян, в Маньчжурскую армию, возглавляемую генералом от инфантерии А. Н. Куропаткиным, бывшим военным министром и его старым знакомым. Начальник ее штаба генерал Сахаров, бывший сослуживец по Варшавскому округу, объяснил, что Заамурский округ подчиняется их армии лишь в оперативном отношении и возглавляемый им штаб не вправе распоряжаться личным составом округа. Деникин был удручен. Но, как уже нередко бывало, и на этот раз помог ему «господин случай». Вскоре один капитан Генерального штаба Маньчжурской армии попросился по болезни на более спокойную службу. Там все помнили о просьбе Деникина и обратились к генералу Чичагову согласиться на «обмен». Тот не стал возражать. В середине октября, устроив на прощание дружескую пирушку, окрыленный Деникин отправился в штаб Маньчжурской армии.

Аналитик русско-японской войны

Прибывшему в Ляоян Деникину было предложено занять пост начальника штаба дивизии, ибо занимавший его полковник Российский был тяжело ранен. Правда, Антона Ивановича откровенно предупредили, что в штабе том голова «плохо держится на плечах». «Ничего, Бог не без милости!» – ответил он, тотчас соглашаясь. И через полчаса в сопровождении коиного ординарца Старкова, пограничника из донских казаков, прошедшего с ним потом через всю войну и удостоенного звания урядника и солдатского Георгиевского креста, и конного вестового с вьючной лошадью, на которой размещался кровать-чемодан со всем остальным немудреным скарбом, двинулся к месту назначения. 28 октября 1904 года, в самый разгар боев, он прибыл в Восточный отряд, генерала Репиепкампфа и вступил в должность начальника штаба Забайкальской казачьей дивизии.

Русско-японская война 1904–1905 гг., по сути, была первой крупной войной начавшегося XX века, с его бесконечной чередой войн – больших и малых, мировых, локальных и гражданских. Уже она несла на себе печать последствий промышленных переворотов, вершившихся в наиболее развитых странах, в том числе и в Японии. В этой войне выявилась роль военно-экономического потенциала страны, научно-технического и морального факторов. Как никогда ранее, в ходе ее получили широкое применение такие образцы новейшей техники, как пулеметы, скорострельные пушки, минометы, ручные гранаты, радио, прожекторы. Произошли кардинальные сдвиги в оперативном искусстве. Впервые вошли в практику крупные операции в масштабах армии и фронта. Соответственно изменилась тактика общевойскового боя и управления войсками. Приобретен был опыт ночных боевых действий на суше и море, а также взаимодействия разных родов войск, проведения глубоких рейдов по тылам противника.

Эта война стала суровым экзаменом для мнивших себя полководцами, но на деле ими не являвшимися, временем крушения дутых авторитетов с высшими воинскими званиями и взлета военных, находившихся до этого в тени второго эшелона, школой для массы офицеров и кузницей будущих военачальников Российской армии, кому суждено было пройти через ее горнило.

Расчет Деникина целиком оправдался. Война для него стала второй академией. Вершина дивизионного командного звена обеспечила широкий обзор, в сущности, всего фронтового пространства. Информация на этот уровень поступала исчерпывающая. А тесное общение с крупными военачальниками, отличными теоретиками и практиками, и, в частности, с Ренненкампфом, позволяло глубже осмыслить причины поражений и побед, овладевать искусством вождения войск и боевого управления ими. Склонный к аналитике и обладавший некоторым опытом в этой области, Деникин в редкие свободные минуты, подвергал пристальному анализу развертывавшиеся на его глазах боевые действия сторон. И, можно сказать, он стал одним из первых авторов по истории русско-японской войны.

Наблюдения и заметки Деникина на эту тему и поныне не лишены интереса. Они, однако, не востребованы наукой. А ведь, к примеру, вывод, который он сделал, анализируя причины мукденской катастрофы русских войск, представляется весьма важным: «Никогда еще судьба сражения не зависела в такой фатальной степени от причин не общих, органических, а частных. Я убежден, что стоило лишь заменить заранее несколько лиц, стоявших на различных ступенях командной лестницы, и вся операция приняла бы другой оборот, быть может, даже гибельный для зарвавшегося противника».

Вероятно, подобные формулировки покажутся несколько категоричными, особенно если смотреть на них глазами советской историографии. Ее оценка русско-японской войны носила сильно политизированный характер: события на Дальнем Востоке выявили гнилость, обреченность царского режима, об остальном умалчивалось. Но при ближайшем рассмотрении факторов, в том числе приведенных Деникиным, картина существенно меняется.

В самом деле, война началась при крайне неблагоприятных обстоятельствах для России. На театре боевых действий японская армия имела свыше 375 тысяч человек, 1140 орудий, 147 пулеметов, флот – 80 боевых кораблей. Иначе говоря, она превосходила русские силы на Дальнем Востоке в 3 раза по живой силе, в 8 раз по артиллерии и в 18 раз по пулеметам, по кораблям в 1,3 раза. Свою задачу японское командование видело в том, чтобы внезапным ударом уничтожить русский флот, перебросить войска на материк, захватить военно-морскую базу Порт-Артур и разгромить русскую армию в Маньчжурии. Русский план на случай войны с Японией предусматривал частью войск противостоять наступлению японской армии, удерживая Порт-Артур, а затем, перебросив подкрепление и перейдя в общее наступление, разгромить противника и высадиться на японских островах.

Начальный период войны показывает, что каждая из противоборствующих сторон действовала в соответствии со своими планами. Но успех сопутствовал японцам. И не только потому, что они обладали перевесом в силах, по и по причине царящей в русском командовании неразберихи. А возникла она вследствие некоего двоевластия, образовавшегося на Восточном театре военных действий. Генерал Куропаткин, командующий Маньчжурской армии, тянул одеяло на себя, а наместник царя на Дальнем Востоке – адмирал Е. И. Алексеев (1843–1918), главнокомандующий на всем театре войны, – на себя, поскольку каждый из них придерживался разных взглядов на способы ведения войны. По возникшим между ними разногласиям они то и дело обращались, жалуясь друг на друга, к военному министру или даже к государю. Терялось время для принятия решений, а конкретные, быстро менявшиеся боевые события на фронте опережали рекомендации из Петербурга. Последние, в свою очередь, принимались без всестороннего учета многообразных обстоятельств и только запутывали дело. Но и эти рекомендации Куропаткин, если они расходились с его мнением, выполнял формально, для видимости, постольку-поскольку. Впрочем, вероятность вакханалии на театре войны в Петербурге не исключалась с самого начала, но для ее предотвращения ничего не сделали. Хотя председатель Совета Министров граф С. Ю. Витте (1849–1915), прощаясь с Куропаткиным, отъезжающим из столицы на войну, полушутя советовал ему: «Когда приедете в Мукден, первым делом арестуйте Алексеева и в вашем же вагоне отправьте в Петербург, донеся телеграммой государю. А там пусть велит казнить или миловать!» Тем не менее эти два медведя оставались в одной берлоге, противоборствуя друг с другом и причиняя тем самым непоправимый вред войскам.

Русские войска терпели поражения. Из них наиболее существенными были: в начале апреля под Тюреиченом; в середине июня под Вафангоу, на направлении Порт-Артура, который японцам удалось отрезать от сухопутных войск; в конце июля под Ташичао, в результате чего японцы перерезали железнодорожные магистрали к портам и обеспечили бесперебойное снабжение своих армий. Несмотря на все это, численность русских войск непрерывно возрастала, и к концу августа они имели перевес в силах.

Куропаткин решает до конца оборонять Ляоян. На подступах к нему разыгралось большое сражение. Наступление трех японских армий 30 августа натолкнулось на ожесточенное сопротивление русских войск. Это повергло противника в смятение. По словам английского военного наблюдателя генерала Гамильтона, японцы уже готовились отступить, но в ночь на 1 сентября Куропаткин приказал войскам отойти на главные позиции Ляояна. Аналогичные установки – не ввязываться в упорные бои – получили соединения и на других направлениях. По заключению Деникина, такая тактика уклонения от боя заранее подорвала «психологически наступательный импульс», внесла неуверенность «в распоряжения начальников и действия войск».

Ляоянское сражение, длившееся 11 суток (24.8–3.9 по н. ст.), развернулось на фронте протяженностью в 75 км. и глубиною в 35. Русской Маньчжурской армии, в 152 тысяч человек при 606 орудиях, противостояли три японские армии общей численностью в 130 тысяч человек при 508 орудиях (командующий маршал И. Ояма). Противник пытался окружить русских, но ему это не удалось. Потери русских достигли 18 тысяч человек, японцев – 23,5 тысяч. Бои шли с переменным успехом, по постепенно наметился перелом в пользу русских. Однако утром 3 сентября, когда войска сражались с особым подъемом, Куропаткин приказал им оставить Ляоян и немедленно отступить по всему фронту на линию реки Шахэ (Маньчжурия, Северо-Восток Китая).

После Ляоянского сражения русская Маньчжурская армия, получив подкрепление в несколько корпусов пехоты и кавалерии, достигла численности свыше 200 тысяч человек при 758 орудиях и 32 пулеметах. Три японские армии Оямы уступали ей во всех отношениях, имея 170 тысяч человек, 648 орудий и 18 пулеметов. Куропаткин решил взять реванш, считая силы своей армии достаточными для перехода в наступление. Войска, по свидетельству Деникина, встретили его приказ с воодушевлением.

Наступление русских войск предпринималось для того, чтобы помочь осажденному Порт-Артуру и добиться перелома в войне. Японское командование решило обороной на подготовленных позициях обескровить наступающих и затем перейти в контрнаступление.

Шахэйское сражение (5—17.10.1904 г. по нов. ст.) для русских войск началось удачно. Восточный отряд генерала Ренненкампфа обошел по флангу и нанес удар. Развитие успеха требовало наступления по всему фронту. Но его не последовало. Более того, Ренненкампф получил приказ приостановить движение отряда, что позволило японцам оправиться от неожиданного удара и приготовиться к отражению наступления русских. Фактор внезапности утратил свое значение. В довершение ко всему, наступление началось в гористой местности и войскам пришлось штурмовать отвесные кручи. Продвижение Восточного отряда захлебнулось. Тем временем маршал Ойяма нанес удары двумя армиями по Западному отряду и центру фронта. Завязались кровопролитные сражения, в ходе которых потери каждой из сторон составили свыше 40 тысяч человек. Исчерпав силы, противники почти одновременно прекратили боевые действия. Таков был финал Шахэйской операции.

Подводя итоги и говоря о причинах ее неудачи, Деникин подчеркивал, что последние связаны не с отсутствием доблести русских войск, а с целым рядом просчетов, допущенную командованием. Среди них он выделял и неверный выбор главного удара (оп был нанесен в горном районе, в то время как на западном фланге фронта лежала равнинная местность, более привычная для наших войск); и допущенная проволочку с развертыванием наступления; и упорные лобовые атаки злосчастных гор, в особенности горы Лаутхалазы, вместо обходных маневров; и отказ от развития успеха отряда Ренненкампфа.

Окончательно поняв, что не справляется с обязанностями главнокомандующего, адмирал Алексеев подал прошение об отставке. В столице это тоже наконец-то поняли, правда, значительно позднее подполковника Деникина. 26 октября государь удовлетворил прошение адмирала. А Маньчжурская армия, значительно возросшая, была разделена на три армии. 1-ю (Восточную) возглавил генерал от инфантерии Н. П. Линевич (1839–1908), бывший командующий Приамурским военным округом и генерал-губернатор Приамурья; 2-ю (Западную) – генерал Грицепберг; 3-ю (Центральную) – генерал барон Каульбарс. Главнокомандующим стал Куропаткин.

«Деникинская сопка»

Восточный отряд Ренненкампфа к моменту прибытия в него Деникина состоял из трех полков 71-й пехотной дивизии, трех полков Забайкальской казачьей дивизии, артиллерии и приданных отряду более мелких частей. Отряд делился на три группы, из которых центральная находилась в Цинхечене, прикрывая гористый левый фланг фронта. После реорганизации Маньчжурской армии отряд Ренненкампфа был включен в 1-ю армию.

После Шахэйского сражения на фронте установилось затишье. Стояли сильные морозы. Почти все войска отряда укрылись в землянках, но, неся охрану, продолжали вести в горах изнурительную боевую разведку, вступая нередко в ожесточенные перестрелки с противником. Отрезанные от центральных баз снабжения, войска испытывали серьезную нехватку продовольствия. Вместо хлеба стали выпекать лепешки. Мясо тоже добывали сами – благо скота кругом хватало. Питание офицеров почти не отличалось от солдатского.

В суровой боевой обстановке Деникин сблизился с Ренненкампфом. Командующий занимал часть маленькой фанзы. Прирожденный солдат, он отличался смелостью в принятии решений, никогда не перекладывал ответственность на других, проявлял заботу о подчиненных и дорожил их жизнями. Но смотрел он на людей, как показалось Деникину, словно на орудие боя и залог личной славы. Душевной близости, взаимопонимания между генералом и его подчиненными не было. Просто они, ценя боевые качества и веря в командующего авторитет командующего, беспрекословно повиновались ему. Офицеры стремились воевать под его командованием.

Тяготясь затишьем, Ренненкампф создал боевую группу из трех батальонов, четырех казачьих сотен и двенадцати орудий и, возглавив ее, 19 ноября двинулся в боевую разведку. В качестве штабиста взял с собой Деникина, для которого эта вылазка стала боевым крещением. 20 ноября боевая группа столкнулась с противником и выбила его с перевала Шунхайлин. Потом генерал захватил деревню и остановился в ней на ночевку. Однако ночью японцы сняли две русские заставы, заняли гористую гряду и на рассвете обрушили на отряд сильный огонь с сопок.

Выслав батальон на подкрепление передовым подразделениям, Ренненкампф не спеша приступил к сборам. Под взрыв пуль и свист снарядов войска проделывали утренний туалет и пили чай. Появились первые раненые. Деникин обратился за разрешением отвести людей в укрытие под сопку. Ренненкампф ответил: «Погодите, после ночной тревоги люди нервничают. Надо успокоить». И Деникин вспомнил предупреждение: в штабе этого генерала «голова плохо держится на плечах». Сам командующий был уже дважды райей, в шею и йогу, по его это, кажется, не пугало. Он привык не щадить ни себя, ни своих штабистов.

Утром 24 ноября японцы перешли в наступление. Начался Цинхеченский бой. От начальника авангарда – командира казачьего полка, расположившегося на левом фланге отряда, – Ренненкампфу поступило какое-то сбивчивое донесение. Недовольный генерал высказал опасение: «Боюсь, что этот… мне все напутает!..» Присутствовавший при этом Деникин, горя желанием отличиться, мгновенно отреагировал: «Ваше превосходительство, разрешите мне принять авангард». И тотчас получил согласие. Двигаясь в полк, Деникин ломал голову, как тактичнее сообщить полковнику об отстранении его от должности. И, когда эти слова были произнесены, полковник, к его удивлению, с облегчением снял шапку, перекрестился и сказал: «Слава тебе, Господи! По крайней мере, теперь в ответе не буду». Этот и другие подобные случаи привели Деникина к открытию еще одной неприятной черты, свойственной определенной части офицеров: лично храбрые, порядочные, они боялись ответственности, что в боевой обстановке влекло за собой тяжелые последствия.