Текст книги "Генерал Деникин. Симон Петлюра"

Автор книги: Александр Козлов

Соавторы: Юрий Финкельштейн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 33 страниц)

Революционная демократия уже в ходе совещания заклеймила Алексеева как контрреволюционера. Посыпались ярлыки на Деникина, других генералов. А на следующий день в печати развернулась кампания жестокой травли. Особенно усердствовали большевистские газеты и орган Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов – газета «Известия». В этом хоре звучал и голос военного министра Керенского.

Шпаги обнажились. Алексеев и Деникин, интенсивно расширяя круг своих сторонников, теперь решили взять под свой контроль движение офицеров. Верховный главнокомандующий дал согласие на проведение всеармейского съезда офицеров. В Ставку съехалось свыше 300 офицеров – 76 % от фронтовых частей и 24 % – от тыловых.

7 мая съезд приступил к работе. Его открыл М. В. Алексеев. В речи своей, впервые не в доверительных письмах и не на секретных совещаниях, а публично, на всю страну, от имели верховного командования, он заявил: «Россия погибает». Мужественно и честно далее сказал: «Опа стоит на краю пропасти… Где та сильная власть, о которой горюет все государство? Нам говорят, что скоро будет, но пока ее нет. Классовая рознь бушует среди нас… и на этой почве возникла глубокая пропасть между двумя частями русской армии – офицерами и солдатами… Мы все должны объединиться на одной великой платформе: Россия в опасности. Нам надо… спасать ее».

С яркой и страстной речью выступил А. И. Деникин. «…В силу неизбежных исторических законов пало самодержавие, и страна наша перешла к народовластию. Мы стоим на грани новой жизни, страстно и долгожданной, за которую несли головы на плаху, лишались здоровья в рудниках, чахли в тундрах многие тысячи идеалистов.

Но глядим в будущее с тревогой и недоумением.

Ибо нет свободы в революционном застенке!

Нет правды в подделке народного голоса!

Нет равенства в травле классов!

И нет силы в той безумной вакханалии, где кругом стремятся урвать все… где тысячи жадных рук тянутся к власти, расшатывая ее устои…».

На своих тринадцати заседаниях съезд принял резолюции по важнейшим вопросам. Офицерство просило и требовало власти – над собой и над армией, «твердой, единой, национальной» – «приказывающей, а не взывающей». Такой власти правительства, опирающейся на доверие всей страны, а не безответственных организаций; офицерство обещало «неограниченное повиновение, не считаясь совершенно с расхождением в области социальной». При Ставке был образован Главный комитет офицерского союза под председательством члена IV Государственной думы, кадета, полковника Новосильцева. Кроме того, в армии возникли «Союз воинского долга», «Союз чести Родины», «Союз спасения Родины», «Союз добровольцев народной обороны» и другие.

А. И. Деникин принимал глубоко к сердцу все происходящее. В письме к невесте 14 мая 1917 г., в ходе офицерского съезда при Ставке, с горечью излил душу: «Медленно, но верно идет разложение. Борюсь всеми силами. Ясно и определенно опорочиваю всякую меру, вредную для армии, и в докладах и непосредственно в столицу. Результаты малые. Одно нравственное удовлетворение в том, что не пришлось ни разу поступаться своими убеждениями. Но создал себе определенную репутацию. В служебном отношении это плохо (мне, по существу, безразлично). А в отношении совести – спокойно…Редкие люди сохранили прямоту и достоинство. Во множестве – хамелеоны и приспособляющиеся. От них скверно. Много искреннего горя. От них жутко».

Созыв и заседания офицерского съезда при Ставке вызвали недовольство и нарекания в правительственных кругах, в военном министерстве. В ходе работы съезда Керенский, по пути на фронт для поднятия воинского духа к намечавшемуся в июне наступлению против австро-венгров и немцев, заехал в Могилев. Он не пожелал посетить съезд и в свой поезд, проходивший через станцию в 5 часов утра, вызвал только Деникина, будто Верховного главнокомандующего не существовало. Разговор был коротким и приватным. Лишь вскользь Керенский бросил фразу о несоответствии должностям главнокомандующих фронтами генералов Гурко и Драгомирова, на что Деникин выразил возражение. В Ставке воцарилось тревожное ожидание.

Свою знаменитую агитационно-пропагандистскую кампанию, которая должна была вдохновить армию на подвиг, Керенский начал с Юго-Западного фронта. Оп говорил в полном соответствии с установившимся революционным ритуалом о необходимости наступления и победы, призывал к выполнению долга, соблюдению дисциплины, повиновению начальникам. Стремясь пробудить сердца и умы «революционного народа», впадал в необычайный пафос и экзальтацию, прибегал к революционным образам. Говорил с пеной на губах, пожимал протянутые руки. Толпа восторженно аплодировала, выражала восторги, клялась биться по колено в крови до победы. А оратор, все больше возбуждаясь и распаляясь, предавал анафеме царских генералов, обличал прежнее бесправие солдат, славил «новую железную революционную дисциплину», основанную на «Декларации прав солдата» и на возведенных ею в закон митингах, пропаганде, безвластии начальников. Зовя армию к победе, Керенский разрушал ее истоки и предрешал поражение. Покидая ошеломляющую встречу в полной уверенности достигнутого успеха, он направлялся на новую, а отмитинговавшиеся принимались за дальнейшее «углубление завоеваний революции». Вслед за ним приезжали чиновники вновь созданного при военном министерстве политического отдела с выраженной эсеровской окраской. Агитационная круговерть беспрерывно будоражила солдат.

А в Ставке жизнь потихоньку замирала. Работа ее обретала формальный характер. Теперь столица вообще игнорировала Ставку, усматривая в ней враждебную для себя силу. Изнервничавшийся Алексеев недомогал, но продолжал день и ночь работать, пытаясь предотвратить развал армии. Подавая пример подчиненным, он протестовал перед правительством и военным министерством, но выполнял их распоряжения, добивался, чтобы они считались с требованиями верховного командования и, по словам Деникина, «никогда не кривил душой в угоду власти и черни». 20 мая в Ставку заехал Керенский. Беседуя с Алексеевым, Деникиным и другими генералами, он выразил уверенность, что теперь Юго-Западный фронт не требует желать лучшего, а его главнокомандующий генерал Брусилов – выше всех похвал. С тем и уехал.

А на следующий день, уже поздним вечером, в Ставку поступила телеграмма о смещении с должности Верховного главнокомандующего Алексеева и назначении на нее Брусилова. Разбуженный, Алексеев был потрясен до глубины души. Из глаз его покатились слезы. Потом в разговоре с Деникиным бросил фразу: «Пошляки! Рассчитали, как прислугу». 22 мая на заседании Петроградского совета на вопрос о его отношении к речи Алексеева на офицерском съезде, Керенский ответил, что генерал уволен. Большевистский деятель Л. Б. Каменев (1883–1936) выразил горячую радость. Однако в официальном сообщении, опубликованном в тот же день, говорилось: «Несмотря на естественную усталость генерала Алексеева и необходимость отдохнуть от напряженных трудов, было признано все же невозможным лишиться ценнейшего сотрудника, этого исключительно опытного и талантливого вождя, почему ген. Алексеев и назначен ныне в распоряжение Временного правительства».

В прощальном приказе Алексеева с войсками говорилось: «Почти три года вместе с вами я шел по тернистому пути русской армии.

Переживал светлой радостью ваши славные подвиги. Болел душой в тяжкие дни наших неудач. Но шел с твердой верой в Промысел Божий, в призвание русского народа и в доблесть русского воина.

И теперь, когда дрогнули устои военной мощи, я храню ту же веру.

…Низкий поклон вам, мои боевые соратники. Всем, кто честно исполнил свой долг. Всем, в ком бьется сердце любовью к Родине. Всем, кто в дни народной смуты сохранил решимость не давать на растерзание родной земли.

Низкий поклон от старого солдата и бывшего вашего Главнокомандующего.

Не поминайте лихом!

Генерал Алексеев».

В тот же день, 22 мая, в Ставке закончил работу офицерский съезд. С прощальным словом к нему обратился А. И. Деникин. В проникновенной речи, произнесенной под впечатлением только что произошедших перемен, потрясших его, он выразил терзавшие его боль и гнев, любовь, тревогу, печаль и ненависть. Антон Иванович сказал:

«Верховный главнокомандующий, покидающий свой пост, поручил мне передать вам, господа, свой искренний привет и сказать, что его старое солдатское сердце бьется в унисон с вашими, что оно болеет той же болью и живет той же надеждой на возрождение истерзанной, но великой русской армии.

Позвольте и мне от себя сказать несколько слов.

С далеких рубежей земли нашей, забрызганных кровью, собрались вы сюда и принесли нам свою скорбь безысходную, свою душевную печаль.

Как живая развернулась перед нами тяжелая картина жизни и работы офицерства среди взбаламученного армейского моря.

Вы – бессчетное число раз стоявшие перед лицом смерти! Вы – бестрепетно шедшие впереди своих солдат на густые ряды неприятельской проволоки, под редкий гул родной артиллерии, изменнически лишенной снарядов! Вы – скрипя сердце, но не падая духом, бросавшие последнюю горсть земли в могилу павшего сына, брата, друга!

Вы ли теперь дрогнете?

Нет!

Слабые – поднимите головы. Сильные – передайте вашу решимость, ваш порыв, ваше желание работать для счастья Родины, перелейте их в поредевшие ряды наших товарищей на фронте. Вы не одни: с вами все, что есть честного, мыслящего, все, что остановилось на грани упраздняемого ныне здравого смысла.

С вами пойдет и солдат, поняв ясно, что вы ведете его не назад – к бесправию и нищете духовной, а вперед – к свободе и свету.

И тогда над врагом разразится такой громовой удар, который покончит и с ним и с войной.

Проживши с вами три года войны одной жизнью, одной мыслью, деливши с вами и яркую радость победы и жгучую боль отступления, я имею право бросить тем господам, которые плюнули нам в душу, которые с первых же дней революции свершили свое Каиново дело над офицерским корпусом… я имею право бросить им:

Вы лжете! Русский офицер никогда не был ни наемником, ни опричником.

Забитый, загнанный, обездоленный не менее чем вы условиями старого режима, влача полунищенское существование, наш армейский офицер сквозь бедную трудовую жизнь свою донес, однако, до отечественной войны – как яркий светильник – жажду подвига. Подвига – для счастья Родины.

Пусть же сквозь эти стены услышат мой призыв и строители новой государственной жизни:

Берегите офицера! Ибо от века и доныне он стоит верно и бессменно на страже русской государственности. Сменить его может только смерть».

Расставаясь с Деникиным, Алексеев сказал ему: «Вся эта постройка несомненно скоро рухнет; придется нам снова взяться за работу. Вы согласны, Антон Иванович, тогда опять работать вместе?» Деникин, разумеется, тотчас согласился.

Ставка приняла Брусилова сухо и холодно. Этот 64-летний представитель старого дворянского рода, бывший паж, генерал-адъютант последнего царя, талантливый и строгий военачальник, решивший делать карьеру при новом строе, уже успел прослыть в армии «революционным генералом» и привыкнуть к восторженным приветствиям. Ходили пересуды, как толпа, «углубляя революцию», носила его по Каменец-Подольску в красном кресле. Встреча в Могилеве нового Верховного главнокомандующего состоялась в строгом соответствии с уставной церемонией. Из шеренг почетного караула на него взирали хмурые лица. Прозвучали казенные фразы. На вокзале – ни одной посторонней души. Присутствовавшие пристально следили за каждым его жестом. Всех покоробило, как Верховный, обходя строй георгиевских кавалеров, не поздоровался за руку с их израненным командиром – полковником Тимановским – и офицерами, но долго жал руки посыльного и ординарца. Деникина удивило и возмутило, когда он получил указание согласовать с Керенским текст совершенно формального приветственного приказа к армии по случаю своего вступления в должность. На прощальной встрече Алексеева с чипами Ставки Брусилов пытался объяснить присутствующим, почему он взялся вместе с Керенским за «углубление революции в армии и ее демократизацию». В глазах офицеров Брусилов стремительно стал терять свой былой авторитет.

Естественно, действия и поведение Деникина, как и Алексеева, вступили в явное противоречие с политикой Временного правительства. Тем более, Деникин этого и не скрывал. В. Станкевич, начальник политического отдела и верховный комиссар военного министерства, писал, что еженедельно от него поступали доклады не с советами, а «с провокационно-резкими нападками на новые порядки в армии… Разве можно советовать отменить революцию?» Но Деникин никогда и не собирался «отменять революцию». Отвергая подобное обвинение, он пояснял: «Я скажу более: то многочисленное русское офицерство, с которым я был единомышленен, и не хотело отнюдь отмены революции. Оно желало, просило, требовало одного: «Прекратите революционизирование армии сверху!»

Уже скоро повседневная работа, рука об руку с Брусиловым, для Деникина стала невыносимой. К тому же Верховный, «тянувшийся в струнку» перед Керенским, все более раздражаясь, то и дело упрекал своего начальника штаба за недостаток «демократизма». Однажды, как бы оправдываясь, в сердцах прервал доклад Деникина: «Антон Иванович! Вы думаете, мне не противно махать постоянно красной тряпкой? Но что же делать? Россия больна, армия больна. Ее надо лечить. А другого лекарства я не знаю». В конце концов, прямо спросил Деникина, куда он хочет уйти. Тот ответил – куда назначат. После переговоров с Керенским Брусилов сообщил Деникину: «Они боятся, что, если вас назначат на фронт, вы начнете разгонять Комитеты». Деникин улыбнулся: «Нет, я не буду прибегать к помощи Комитетов, но и трогать их не стану». И вскоре получил назначение главнокомандующего Западным фронтом.

Спустя многие годы, Брусилов в своих мемуарах уничижительно отозвался о работе Деникина в должности начальника штаба Верховного главнокомандующего: «Более неподходящего человека к занятию этой должности, конечно, нельзя было найти, и кто рекомендовал его на эту должность – попять не могу». Но тогда, в 1917 г., он придерживался совершенно иного мнения. В приказе № 433 от 10 июня, при назначении Деникина главнокомандующим армиями Западного фронта, Брусилов писал: «Являясь ближайшим сотрудником Верховного главнокомандующего во всех вопросах высшего командования, генерал Деникин с горячей любовью к Родине, с глубоким знанием военного дела и с редкой прямолинейностью и самоотвержением выполнял многочисленные обязанности по службе… Немного пробыл генерал Деникин на должности начальника штаба Верховного главнокомандующего, но и за это короткое время успел полно и ярко проявить все свои знания и громадные силы духа и характера, заслужив уважение и любовь всех своих сослуживцев и подчиненных».

Невольно напрашивается вопрос, когда же Брусилов писал правду? В мемуарах? Но тогда как же такого «бездаря» он сам в 1917 г. назначил на ответственейшую должность главкома Западным фронтом? А если характеристика, содержащаяся в приказе соответствует действительности, то как можно было «родить» такой пасквиль на своего бывшего подчиненного и боевого соратника? Выходит, Брусилов, блестящий военачальник первой мировой войны, был не в ладу с моралью и нравственностью? Или не сумел противостоять давлению большевистских издателей мемуаров и пустился в мелкое политиканство? У нас есть, однако, все основания полагать, что правда отражена в приказе. Всей своей предшествующей службой А. И. Деникин был приучен именно к такой самоотверженной, настойчивой, творческой работе.

В те дни Антон Иванович сообщил невесте: «Ныне отпущаеши… хоть и не совсем. Временное правительство, отнесясь отрицательно к направлению Ставки, пожелало переменить состав ее. Ухожу я, вероятно, и оба генерал-квартирмейстера. Как странно: я горжусь этим. Считаю, что хорошо. Мало гибкости? Гибкостью у них называется приспособляемость и ползанье на брюхе перед новыми кумирами. Много резкой правды приходилось им выслушивать от меня. Так будет и впредь. Всеми силами буду бороться против развала армии».

Незадолго перед этим Ксения Васильевна побывала в Могилеве. Визит к начальнику штаба Верховного внезапно объявившейся невесты в облике юной очаровательной феи произвел в Ставке эффект разорвавшейся бомбы. «Молодые офицеры умирали от любопытства», – отметила она в своем дневнике, а положение жениха до боли смутило Антона Ивановича, «которое ему казалось неуместным в его годы, при его сединах и солидном положении». Деникин был свободен от комплексов, безразлично относился к пересудам за его спиной, по, будучи человеком бесхитростным, проявлял большую застенчивость, мучительно стесняясь положения стареющего жениха совсем молоденькой невесты, годной ему в дочери.

В начале июня Деникин покинул Ставку, в которой проработал два месяца и почерпнул для себя много полезного, без сожаления, взяв с собой лишь своего друга генерала Маркова в качестве начальника штаба фронта. На новом посту в Минске Деникин сменил генерала Гурко, подавшего после объявления декларации прав солдата рапорт о снятии с себя всякой ответственности за действия армий фронта. Керенский, обвинив в слабости, сместил его на должность начальника дивизии. М. В. Алексеев прислал Деникину письмо с поздравлением, призывая: «Будите; спокойно и настойчиво требуйте и – верится – оздоровление настанет без заигрываний, без красных бантиков, без красивых, но бездушных фраз… Долее так держать армию невозможно: Россия постепенно превращается в стаи лодырей, которые движение своего пальца готовы оценить на вес золота…».

На двух собраниях офицеров штаба и управлений Западного фронта Деникин изложил свое кредо: революцию приемлю всецело и безоговорочно; по революционизирование армии и внесение в нее демагогии считаю гибельным для страны и буду бороться с этим по мере сил и возможности. С фронтовым комитетом – органом «военной общественности» – устанавливать контакты не стал, так как 8 июня тот вынес резолюцию с отказом от наступления армий фронта и с призывом к объединенной демократии развернуть борьбу с правительством. Для встречи с представителями комитета в Минск прибыл Брусилов. Итогом длительных увещеваний последнего стало новое постановление комитета, допускающее наступление, во выражавшее недоверие новому главнокомандующему как известному «контрреволюционеру». После резких выступлений Брусилова фронтовой комитет отменил свое нелепое постановление, но потребовал создать «боевые контактные комиссии» с правом участия их в разработке операций, контроля над начальниками и штабами частей за выполнением ими боевых заданий. Деникин отверг это требование.

Разразился скандал, дошедший до Керенского. Встал вопрос об отстранении Деникина от должности. Но вскоре сошлись на том, что боевые контактные группы допускаются к участию в наступлении войск, но без права контроля и вмешательства в разработку операций.

Работа в штабе фронта стала невыносимой. Демократизация разрушила все служебные перегородки и привела к полному неуважению деятельности старших начальников. «Всякий, – рассказывал Деникин, – как бы ничтожно не было его дело, не удовлетворялся посредствующими инстанциями и требовал непременно доклада у главнокомандующего или, по крайней мере, у начальника штаба». Доведенный до отчаяния напором анархиствующих элементов, генерал Марков, живой и нервный, впечатлительный и с добрым сердцем, направил письмо Керенскому, ставшее криком его души: «Никакая армия, по своей сути, не может управляться многоголовыми учреждениями, именуемыми комитетами, комиссариатами, съездами и т. д. Ответственный перед своей совестью и Вами, как военным министром, начальник почти не может честно выполнять свой долг, отписываясь, уговаривая, ублажая полуграмотных в военном деле членов комитета, имея, как путы на ногах, быть может и очень хороших душой, по тоже несведущих, фантазирующих и претендующих на особую роль комиссаров. Все это люди чуждые военному делу, люди минуты и, главное, не несущие никакой ответственности юридически. Им все подай, все расскажи, все положи, сделай так, как они хотят, а за результаты – отвечай начальник. Больно за дело и оскорбительно для каждого из нас – иметь около себя лицо, как бы следящее за каждым твоим шагом… Проще, – нас всех, кому до сих пор не могут поверить, – уволить, и на наше место посадить тех же комиссаров, а те же комитеты – вместо штабов и управлений…».

Недовольство Деникина существовавшим положением было широко известно. Хотя в политику он не вмешивался, многие считали его позиции антиправительственными и контрреволюционными. Это привело к нему в Минск В. М. Пуришкевича, слывшего тогда закоренелым консерватором. Оп предложил генералу присоединиться самому и привлечь офицеров к тайному обществу по борьбе с анархией, советами, за установление военной диктатуры или диктаторской власти Временного правительства. Деникин ответил, что нисколько не сомневается в его «глубоко патриотических побуждениях», но ему «с ним не по пути».

Объезд фронта и знакомство с его позициями, командирами и солдатами произвели на Деникина удручающе впечатление. Корпус генерала И. Р. Довбор-Мусницкого имел почти нормальный вид. Большинство же частей, внешне сохраняя подобие строя, во внутренней жизни уже подверглось разложению. При обходе рот и в беседах солдаты засыпали его бесконечными жалобами, подозрениями, недоверием, обидами в отношении и командиров отделений, и корпусного командира, и соседних полков, и Временного правительства за его непримиримость к немцам… По приказу Деникина ему показали в одном из корпусов 10-й армии самую худшую часть. Им оказался 703-й Сурамский полк. При подъезде к нему перед главнокомандующим предстала огромная толпа обросших, грязных безоружных людей – стоявших, сидевших, бродивших по поляне за деревней. Продав и пропив все свое обмундирование, они облачились в старое тряпье, остались босыми. У начальника дивизии тряслась нижняя губа, а на лице командира полка лежала печать приговоренного к смерти. Никто не скомандовал «смирно», а сами солдаты и не подумали встать. Первым движением Деникина стало желание выругать полк и повернуть назад. Но он превозмог себя, и вошел в центр расступившейся толпы и проговорил с нею около часа.

Эта сцена осталась в памяти у Деникина на всю жизнь. «Боже мой, – ужасался он и потом, – что сделалось с людьми, с разумной Божьей тварью, с русским пахарем… Одержимые или бесноватые, с помутневшим разумом, с упрямой, лишенной всякой логики и здравого смысла речью, с истерическими криками, изрыгающие хулу и тяжелые, гнусные ругательства. Мы все говорили, нам отвечали – со злобой и тупым упорством. Помню, что во мне мало-помалу возмущенное чувство старого солдата уходило куда-то на задний план, и становилось только бесконечно жаль этих грязных, темных русских людей, которым слишком мало было дано и мало поэтому с них взыщется. Хотелось, чтобы здесь, на этом поле, были, видели и слышали все происходящее верхи революционной демократии. Хотелось сказать им: «Кто виноват, теперь не время разбирать. Мы, вы, буржуазия, самодержавие – это все равно. Дайте пароду грамоту и облик человеческий, а потом социализируйте, национализируйте, коммунизируйте, если… если тогда народ пойдет за вами».

А пока многочисленные агитаторы разъезжали по фронту, от части к части, уговаривая солдат принять участие в готовящемся наступлении. Редактор приказа № 1 Соколов потребовал от того же Сурамского полка именем совета рабочих и солдатских депутатов приготовиться к исполнению своего революционного долга. В ответ солдаты избили его до полусмерти. В 10-й армии они отказались слушать Брусилова, поскольку перед тем им обещали, что к ним приедет сам «товарищ Керенский». Пришлось вызывать его. После встреч с частями, он решительно сказал Брусилову: «Ни в какой успех наступления не верю».

Между тем запущенное колесо набирало темпы. К наступлению призывали Временное правительство, командный состав, все офицерство, либеральная демократия, оборонческий блок советов рабочих и солдатских депутатов, комиссары, почти все высшие и многие низшие войсковые комитеты. Но против выступало меньшинство революционной демократии – большевики во главе с Лениным, левые течения среди эсеров (Чернов) и меньшевиков (Мартов), а самое главное – часть успевшей демократизироваться армии.

Первоначально Верховный главнокомандующий Брусилов планировал, исходя из своего опыта, обретенного на Юго-Западном фронте в 1916 г., одновременно двинуть в наступление армии всех фронтов. Но, столкнувшись с психологической неготовностью войск, решено было развертывать поочередное наступление фронтов. Первым должен был выступить Западный фронт, имевший второстепенное значение, или Северный фронт с демонстративными целями, чтобы отвлечь силы противника от главного направления удара, нанесение которого возлагалось на Юго-Западный фронт. Но Западный и Северный фронты оказались не готовы к предназначенной им миссии «первопроходцев». Поэтому верховное командование отказалось от стратегической планомерности и передало инициативу перехода в наступление на усмотрение фронтов по мере их готовности, по с условием, чтобы они чрезмерно не задерживались и не давали возможности противнику перебрасывать крупные контингенты войск на дальние расстояния.

Такую стратегию Деникин характеризовал как упрощенную революцией, по считал, что она вполне могла бы принести большие результаты даже в масштабе всей мировой войны. Эта его точка зрения тем более интересна, что историки, освещая наступление русских войск летом 1917 г., считают, что оно было обречено на провал с самого начала, поскольку не опиралось на необходимую материальную базу. При оценке возможностей Русской армии того времени Деникин призывал историков к осторожности. Он подчеркивал: «Несомненно, армия наша отстала; но в 1917 году она была несравненно лучше снабжена материально, богаче артиллерией и боевыми припасами, богаче, наконец, опытом своим и чужим, чем хотя бы в 1916 году. Техническая отсталость наша – свойство относительное, постоянное, одинаково присуще всем периодам мировой войны до начала революции, значительно ослабевшее к 1917 году, и его отнюдь нельзя бросать на чашу весов при оценке русской революционной армии и ее боевых действий».

В конце концов летом 1917 г. было решено: 16 июня в наступление переходит Юго-Западный фронт, 7 июля – Западный, 8 июля – Северный, 9 июля – Румынский. И в соответствии с планом, 16 июня войска Юго-Западного фронта под командованием генерал-лейтенанта А. Е. Гутора (1868–1938) перешли в наступление. Ему предшествовала небывалой силы артиллерийская подготовка. Такой канонады никто еще не слышал. За два дня непрерывной стрельбы артиллеристы разрушили сильные укрепления противника, после чего 18 июня полки двинулись в атаку. За два дня славных боев 7-я и 11-я армии пленили 300 офицеров, 18 000 солдат, 29 орудий, взяли большое количество военного снаряжения и продвинулись вперед. Весть о победе на фронте разнеслась по всей России. Керенский доложил Временному правительству: «Сегодня великое торжество революции. 18 июня Русская революционная армия с огромным воодушевлением перешла в наступление и доказала России и всему миру свою беззаветную преданность революции и любовь к свободе и Родине… Русские воины утверждают новую, основанную на чувстве гражданского долга, дисциплину… Сегодняшний день положил предел злостным клеветническим нападкам на организацию русской армии, построенную на демократических началах».

Но действительность была куда суровее. Продвижение войск 7-й и 11-й армий вскоре застопорилось. Противник бросил против них свои резервы. Деникин, осознавая, что ему не удастся своевременно поднять войска Западного фронта в наступление и тем самым облегчить положение Юго-Западного фронта, совершил своеобразный военно-дипломатический маневр. Чтобы удержать против себя немецкие дивизии, он уже 18 июня издал приказ войскам своего фронта в полной уверенности, что он станет известным противнику: «Русские армии Юго-Западного фронта нанесли сегодня поражение врагу, прорвав его линии. Началась решительная битва, от которой зависит участь русского парода и его свободы. Наши братья на Юго-Западном фронте победоносно двигаются вперед, не щадя своей жизни, и ждут от нас скорой помощи. Мы не будем предателями. Скоро услышит враг гром наших пушек. Призываю войска Западного фронта напрячь все силы и скорее подготовиться к наступлению, иначе проклянет нас народ русский, который вверил нам защиту своей свободы, чести и достояния…». И расчет оправдался. Тем более, что газеты, в нарушение тайны операции, опубликовали этот приказ. Немцы незамедлительно откликнулись разбросанными по линии фронта прокламациями: «Русские солдаты! Ваш главнокомандующий Западным фронтом снова призывает вас к сражениям. Мы знаем о его приказе, знаем также о той лживой вести, будто наши позиции к юго-востоку от Львова прорваны. Не верьте этому. На самом деле тысячи русских трупов лежат перед нашими окопами… Наступление никогда не приблизит мир… Если же вы все-таки последуете зову ваших начальников, подкупленных Англией, то тогда мы будем до тех пор продолжать борьбу, пока вы не будете лежать на земле…».

25 июня 8-я армия Юго-Западного фронта под командованием генерала Корнилова решительным наступлением прорвала германский фронт на протяжении 30 верст. Захватив в плен 150 офицеров, 10 000 солдат и около 100 орудий, овладела Галичем, часть сил перебросила за Днестр, открыла себе дорогу на Долину-Стрый и поставила в крайне сложное положение главную квартиру немецкого главнокомандующего Восточным фронтом. Немцы, срочно перебросив ко 2 июля крупную группировку сил, сумели преградить ей путь и перейти к позиционным боям.

В этот критический момент на фронте часть войск Петроградского гарнизона, поддавшись пропаганде большевиков, по их призыву подняла антиправительственный мятеж. Наиболее радикально-экстремистски настроенные большевики тогда пришли к выводу о том, что в стране вполне назрела ситуация для захвата власти. Спустя несколько дней после провала авантюры, Ленин начал открещиваться от нее, как и советская историография на протяжении всего времени своего существования. Однако факты – упрямую вещь – большевики не сумели опровергнуть сколько-нибудь убедительным образом. В те же дни столичный взрыв вызвал в стране широкий резонанс. Особенно тяжко, деморализующе отозвался он на фронте.