355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Александр Ушаков » Сталин. По ту сторону добра и зла » Текст книги (страница 5)
Сталин. По ту сторону добра и зла
  • Текст добавлен: 15 сентября 2016, 01:44

Текст книги "Сталин. По ту сторону добра и зла"


Автор книги: Александр Ушаков


Жанры:

   

История

,

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 90 страниц)

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Село Новая Уда Балачанского уезда Иркутской губернии затерялось в глухой тайге в нескольких километрах от знаменитого Жигаловского тракта, по которому шли этапы. И чтобы добраться до него, этапу приходилось пробиваться сквозь тайгу, болота и безымянные реки.

Кобу поселили у одной из самых бедных жительниц села Марфы Ивановны Литвинцевой, чей покосившийся домик стоял на самом краю огромного болота. Вместе с ним в ноябре 1903 года в Новой Уде ссылку отбывали еще трое политических, и каждый был обязан регулярно являться в волостное правление для отметки. Конечно, они обрадовались встрече с человеком, который прибыл с «большой земли» и мог рассказать им много интересного. Но... не тут-то было! Коба повел себя так, словно эти впервые увидевшие его люди были ему что-то должны и не собирался поддерживать с ними никаких отношений. Да и зачем они ему со своими глупыми расспросами и восторгами? У него были свои интересы, и уже на следующий день после прибытия в Новую Уду он стал думать... о побеге. Ему совсем не улыбалось провести три года в этой дыре, слушая жужжанье комаров и вдыхая пропитанный лихорадкой воздух.

Имелась еще одна, но весьма веская причина для побега. Три года – срок огромный, нарастание революционной борьбы было заметно уже невооруженным глазом, и он очень боялся остаться со своими амбициями не у дел. И все же первая попытка не увенчалась успехом. 120 верст, которые отделяли Новую Уду от ближайшей железнодорожной станции, оказались непреодолимой преградой для не привыкшего к лютым морозам южанина. Абрам Гусинский так описывал свою встречу с чуть было не замерзшим в тайге Кобой. «Ночью, зимой 1903 года в трескучий мороз, больше 30 градусов по Реомюру... стук в дверь. «Кто?»... к моему удивлению, я услышал в ответ хорошо знакомый голос: «Отопри, Абрам, это я, Сосо». Вошел озябший, обледенелый Сосо. Для сибирской зимы он был одет весьма легкомысленно: бурка, легкая папаха и щеголеватый кавказский башлык. Особенно бросалось в глаза несоответствие с суровым холодом его легкой кавказской шапки на сафьяновой подкладке и белого башлыка...»

Однако неудача не сломила Кобу, и уже 6 января 1904 года исправник Балачанского уезда сообщил в Иркутск, что «административный Иосиф Джугашвили 5 января бежал...» Прибыв в Тифлис, Коба отправился к своему близкому приятелю Михе Бочаидзе. За эти месяцы в городе произошли большие изменения. Многие подпольщики были арестованы и сосланы в Сибирь. Оставшиеся на свободе, спасаясь от преследования охранки, переехали в другие города.

В Тифлисе царил мертвый сезон, и Коба решил уехать в Батум. На него в любой момент могла выйти охранка, и снова отправляться в Сибирь у него не было ни малейшего желания. Пока рабочие собирали ему нужную сумму на дорогу, Коба познакомился с двумя людьми, в жизни которых ему было суждено сыграть роковую роль. Одним из них был его будущий тесть Сергей Яковлевич Аллилуев, другим – Лев Борисович Розенфельд, будущий соратник Сталина, а затем «враг народа» Лев Каменев.

Получив деньги, Коба отправился в Батум. Он остановился у хорошо ему знакомой Натальи Киртавы-Сихарулидзе и через нее сообщил партийному комитету о желании побыстрее включиться в работу. Но... не тут-то было! Председатель Батумского комитета РСДРП Н. Рамишвили встретил появление Кобы без особого энтузиазма. К великому изумлению Натальи, он был не только против подключения испытанного партийца к работе, но и потребовал от нее... отказать ему от дома! «В противном случае, – в запальчивости добавил он, – мы исключим тебя из наших рядов!»

С непроницаемым лицом выслушал Коба сбивчивый рассказ Натальи и, кивнув ей на прощание, ушел. Сменив несколько квартир, он остановился у Димитрия Джибути, однако Н. Рамишвили «достал» его и там и опять потребовал его изгнания.

Коба еще раз сменил квартиру и задумался. Если объявленный ему бойкот будет продолжаться, то рано или поздно он будет арестован и отправлен в ссылку. Но в то же время ему совсем не хотелось сидеть сложа руки и ждать у моря погоды. Стоило ради этого принимать такие муки и бежать за несколько тысяч километров? Конечно, он догадывался, почему его на пушечный выстрел не подпускали к партийной работе. И он не ошибался. Рамишвили на самом деле считал его агентом охранки, и, чтобы еще больше изолировать свалившегося ему как снег на голову Кобу и не допустить его к работе, он стал распространять слухи о провокаторстве Кобы.

Да и как мог этот, с позволения сказать, партиец, у которого не было денег на билет из Тифлиса до Батума, без особых проблем проделать путь из Сибири в Закавказье, который, по самым скромным подсчетам, тянул на сто с лишним рублей? А это жандармское удостоверение, о котором рассказывал Коба товарищам и которое служило ему охранной грамотой на протяжении всего пути? Именно эта история с удостоверением и вызвала самые большие подозрения.

Конечно, по-своему батумские подпольщики были правы. О том, как работает охранка, они знали не понаслышке, и подпускать к себе человека, рассказ которого вызывал у них сомнения, было очень опасно. При этом они упускали одну небольшую, но очень важную деталь. Как умудрился Коба добраться из Сибири в Тифлис без денег, и по сей день остается загадкой. Но если даже предположить, что его побег был устроен охранкой, то, надо полагать, хорошо знавшие свое дело жандармы нашли бы для своего агента несколько рублей на дорогу до Батума, а не заставили бы его побираться и тем самым возбуждать подозрения. Да и легенду о самом побеге можно было бы придумать поинтересней.

Существовала и другая причина, по которой Рамишвили опасался Кобы. Наслышанный о его неуживчивости и упрямстве Рамишвили не без оснований опасался конкуренции со стороны Кобы. К тому же он не мог не понимать, что Коба с его напористостью и грубостью мог оказать на комитет самое нежелательное влияние.

Так и не получив вотума доверия, Коба был вынужден уехать из негостеприимного Батума в Тифлис. Как и на что он жил все это время, и по сей день остается загадкой, но, судя по тому, что он просил Наталью Сихарулидзе приехать к нему, не бедствовал. По всей вероятности, он видел в этой красивой и сильной духом женщине не только товарища по общей борьбе, но она отказалась принять его предложение. Возможно, Коба ей не нравился. Да и не могла она покинуть Батум после состоявшейся в нем 1 марта 1904 года крупной демонстрации. Почти весь прежний комитет был арестован, и она посчитала себя обязанной помогать Г.С. Сохорошвили, ближайшему другу убитого в тюрьме Ладо Кецховели, создавать новую организацию.

И тогда Коба приехал в Батум сам. Он все рассчитал правильно: Рамишвили был арестован, а новый руководитель комитета был настроен к Кобе куда лояльнее. Коба принял участие в нескольких заседаниях, и, когда во время одного из них к нему подошла улыбающаяся Наталья, он с неожиданной для всех злобой крикнул: «Отойди от меня!»

Это восклицание объясняет многое. Конечно, Коба видел в этой неординарной женщине не только товарища и, получив от нее отказ, воспылал к ней ненавистью. Что, безусловно, не делало ему чести. Злоба и мстительность хороши по отношению к врагам, а с даже отвергнувшей его женщиной надо было искать другой язык. Но вся беда была как раз в том, что другого языка у него не было... Не радовал Кобу и новый руководитель комитета. Да, тот разрешал ему посещать собрания, но до активной работы не допускал, а он жаждал борьбы, подвига. Ему же предлагали обсуждать второстепенные вопросы. Помимо всего прочего, ему уже начинали надоедать косые взгляды товарищей, и на празднике 1 мая 1904 года, который члены Батумского комитета решили отметить на море, он сорвался. Разгоряченный вином Коба вспылил, завязалась драка, и он был довольно сильно избит.

Не входя в объяснения, Коба обратился к работавшему кондуктором И. Мшвидабадзе, и тот отвез его в Гори. В Тифлисе его никто не ждал, да и не мог он после всего случившегося показываться на глаза своим товарищам. Ему обязательно пришлось бы давать объяснения, а делать этого ему, по всей видимости, не хотелось. Ведь виноват всегда тот, кто оправдывается. И он решил на какое-то время исчезнуть, а когда все забудется, как ни в чем не бывало вновь появиться в какой-нибудь наиболее подходящей для этого точке. Ведь жизнь не стояла на месте, и никто из подпольщиков не знал, как сложится его судьба уже завтра.

Конечно, настроение у него было неважное. После побега прошло уже несколько месяцев, а он вместо настоящего дела успел прославиться как агент охранки и скандалист. В довершение ко всему Коба сильно заболел и несколько недель не выходил из дома. Все это время он напряженно думал над тем, как с наименьшими потерями выйти из того неожиданного тупика, в котором он очутился. И он нашел блестящий, как ему казалось, выход, решив перейти от обороны к наступлению и... вынести свое дело на партийный суд. А вернее, на суд руководящего партийной организацией Союзного комитета, который был образован на I съезде социал-демократических организаций Кавказа, где и было принято решение об их объединении в Кавказский союз РСДРП в 1903 году.

Коба вышел на находившегося в глубоком подполье М.Г. Цхакаю, и тот попросил его ознакомиться с материалами II съезда партии и высказать свое мнение о ее расколе на большевиков и меньшевиков. Коба с большим интересом принялся за изучение той ожесточенной борьбы, в которой проходил II съезд и которая, в конце концов, привела к расколу в партии и весьма серьезным последствиям для всей будущей истории России.

На съезде впервые в программу партии было введено положение о диктатуре пролетариата, которая определялась как «завоевание пролетариатом... политической власти». И с этим никто не спорил. Дискуссии начались с обсуждения первого пункта устава партии. Ленин стоял за небольшую партию из организованных и дисциплинированных профессиональных революционеров. Формулировка Мартова открывала дверь в партию практически всем, оказывающим ей «личное содействие под руководством одной из организаций». И после ухода со съезда делегатов Бунда и Мартынова, и Акимова он разделился на большевиков и меньшевиков.

Оказавшийся в большинстве Ленин сразу же показал твердость своих намерений по изгнанию меньшевиков из партии, и когда Г.В. Плеханов начал настаивать на примирении с его идейными противниками, он вышел из коллегии «Искры». Газета стала органом меньшевиков, и Ленину, который насмерть стоял за чистоту своей партии, пришлось организовывать свою независимую фракцию. Надо ли говорить, сколько стрел было направлено в человека, который осмелился бросить вызов признанному российскому марксисту Плеханову. Его обвиняли в «сектантском духе исключительности», в бонапартизме и в том, что он «смешивает диктатуру пролетариата с диктатурой над пролетариатом». Вера Засулич откровенно писала, что у Ленина было такое же представление о партии, как у Людовика XVI о государстве. Иными словами: «Партия – это я!»

Близкий к «Искре» Л. Троцкий опубликовал обличавший Ленина памфлет «Наши политические задачи» и, написав на брошюре «Дорогому учителю Павлу Борисовичу Аксельроду», подарил его одному из лидеров меньшевиков. Пройдут годы, и эта надпись будет стоить ему очень дорого... Но что самое интересное, так это то, что уже тогда Троцкий предсказал ту ситуацию, при которой «партийная организация замещает собой партию, ЦК замещает партийную организацию, и, наконец, диктатор замещает собою ЦК». Все так и случилось, только уже при том самом человеке, который в это время томился в баиловской тюрьме.

И по сей день очень многие непосвященные весьма наивно полагают, что расхождение между большевиками и меньшевиками заключалось только в каком-то там параграфе о членстве в партии. Но, конечно же, было далеко не так, а намного сложнее.

Главная причина раскола – разные взгляды на развитие революции в России и соответственно этому пути самой России. Обе противоборствующие стороны цеплялись за марксизм, который представлял собою одновременно изложение законов общественного и экономического развития и руководство по применению как насильственных, так и ненасильственных методов борьбы за проведение этих законов в жизнь. И оба этих аспекта были объединены одной предпосылкой о том, что вся человеческая деятельность подчинена процессу непрерывной эволюции, которая в то же время не обходится без отдельных прерывающих ее революций. По сути дела, это было теоретическое обоснование, поскольку и Маркс, и Энгельс писали свои труды отнюдь не как руководство к действию. Но в России к этому обоснованию подошли иначе.

О чем говорили Маркс и Энгельс? Только о том, что социалистическая революция может произойти в развитой капиталистической стране, где уже давно все построено и осталось только насильственным или ненасильственным путем заменить собственность буржуазии на общественную собственность пролетариата. Иными словами, между буржуазной революцией и революцией пролетарской должно пройти значительное время, необходимое для политического созревания «могильщика буржуазии». Сначала должна была произойти буржуазно-демократическая революция, так как капитализм мог достигнуть своего полного развития в России только в результате буржуазной революции. Без этого развития русский пролетариат не мог достаточно окрепнуть для осуществления социалистической революции.

Однако большевики ждать не хотели, а намеревались перешагнуть через обозначенные классиками ступени и, презрев эволюцию, с помощью конспиративных методов организовать пролетарскую революцию, для которой еще не сложились объективные причины. За это их и критиковали меньшевики – сторонники эволюционного развития истории. В свою очередь, большевики обвиняли меньшевиков в том, что они рассматривали революцию как «процесс исторического развития», а не как «сознательно организованный по заранее разработанному плану акт». Меньшевики были уверены, что сознательные действия не могут изменить или ускорить ход истории, и выступали прежде всего как теоретики, или, согласно большевистскому определению, были «архивными заседателями» и «партийной интеллигенцией». Что же касается их противников, то они как люди действия намеревались готовить революцию как легальными, так и нелегальными методами. Главного большевика – Ленина – интересовало не эволюционное развитие общества, а революционная практика, направленная на захват власти. И он собирался не «истолковывать» мир, а изменять его сам.

Конечно же, меньшевизм не был чисто русским явлением. Его сторонники выступали за те самые принципы, за которые уже шла борьба среди западноевропейских социалистов: за легальную оппозицию, достижение прогресса путем реформ, а не революции, компромисс и сотрудничество с другими парламентскими партиями, экономическую агитацию через профсоюзы.

И далеко не случайно своих сторонников меньшевики вербовали прежде всего среди наиболее высококвалифицированных и организованных рабочих – печатников, железнодорожников и рабочих сталелитейной промышленности в передовых промышленных центрах юга страны. Да и в большинстве профсоюзов преобладали меньшевики. Что же касается большевиков, то к ним тянулись рабочие низкой квалификации, занятые на крупных предприятиях в отсталой тяжелой промышленности района Петербурга и на текстильных фабриках Москвы и Петербурга.

Оба течения имели свои сильные и слабые стороны, но планы и тех и других характеризовались одним, но весьма существенным недостатком. План меньшевиков, по которому буржуазную свободу должна была обеспечить русская буржуазия, в своей основе точно такой же утопический, как и намерение большевиков установить эту самую свободу с помощью революционной диктатуры пролетариата и крестьянства. И, забегая вперед, подчеркнем, что дилемма русской революции, которую не было дано разрешить ни большевикам, ни меньшевикам, явилась следствием ошибочного прогноза самой марксистской концепции. Маркс искренне верил в то, что буржуазный капитализм, раз установившись, повсюду достигнет своего полного развития, а когда в силу присущих ему внутренних противоречий начнется его разложение, тогда, и только тогда, он будет свергнут социалистической революцией.

На самом же деле этого не произошло, и там, где капитализм достигал своего наиболее полного развития, на его основе создавалась обширная система закрепленных законом имущественных прав, охватившая широкий слой рабочего класса, занятого в промышленности. И, когда стал очевиден процесс загнивания, капитализм смог без особого труда сдерживать революционные силы, в то время как капитализм незрелый и слабый, каковым он был в России, легко поддался первому же натиску революции.

В результате молодое революционное и весьма (как это было в России) не профессиональное правительство, не имея возможности опереться на развитую промышленность и классных специалистов, было вынуждено создавать и всячески укреплять свой социализм, получая упреки в том, что он стал режимом скудости, а отнюдь не того самого изобилия, о котором так охотно говорили апологеты большевизма до своего прихода к власти. И никому так и не удалось увидеть те самые унитазы из золота, о которых в свое время с такой уверенностью писал Ленин.

Была и еще одна причина, по которой большевики так мало обращали внимания на историческое развитие. Далекого от жестокой реальной жизни Ленина мало волновало, с чем ему придется столкнуться после завоевания власти. Его главным лозунгом было знаменитое выражение Наполеона: «Надо ввязаться в драку, а там будь что будет!» Коба тоже желал драться, поэтому вопрос – с кем быть? – перед ним, профессиональным революционером, не стоял. Только с Лениным! Раз и навсегда! Иначе и быть не могло. Он был человеком действия и одним из тех профессиональных революционеров, на которых ставил в своей борьбе за власть Ленин.

Да, Коба умел спорить и побеждать в дискуссиях, но все это, по большому счету, не его. Ему претили бесконечные разговоры, на первое место он ставил живое дело. Возможно, у него имелось еще одно очень важное соображение. Тот путь, который предлагали меньшевики, был слишком долгим, да и неизвестно еще, способна ли буржуазия на революцию. И даже если это было так, то он опять же оказывался лишним. Ну и, конечно, он не видел для себя достойного места в конституционном развитии России, тогда как революция сулила многое. И как здесь не вспомнить Наполеона, который весьма откровенно высказался по поводу своего участия в революции. «Если бы я имел генеральский чин, – заявил он в беседе с одним из видных роялистов, – я бы сражался вместе с вами против всех этих Робеспьеров и дантонов!»

Кобу и сейчас не очень-то пускали в буржуазные дома, и при победе буржуазии он стал бы в лучшем случае мальчиком на побегушках, в то время как путь, предложенный Лениным, открывал перед ним совершенно другие перспективы. А за это можно было и пострадать...

И пока М. Цхакая проверял слухи, ставившие под сомнение лояльность Джугашвили, он добросовестно выполнил порученное ему задание и выступил на страницах «Борьбы пролетариата» со статьей по национальному вопросу. И все же осторожный Цхакая не спешил привлекать Кобу к работе в Тифлисе и отправил его в Имеретино-Мингрельский комитет в Кутаиси, куда тот и прибыл в конце лета 1904 года. Значительно обновив состав комитета, Коба принялся за организацию типографии, и во многом благодаря его усилиям во второй половине 1904 года заметно усилилась революционная работа в селах, и уже очень скоро почти вся Кутаисская губерния покрылась нелегальными революционными организациями. Куда важнее, однако, для Кобы было то, что почти все члены Кавказского союзного комитета находились под арестом. Это позволило М. Цхакае принять Кобу на работу в центральный орган партии. Вместе с ним в состав комитета вошел и сосланный на Кавказ уже знакомый ему JI. Каменев.

Так Коба стал одним из лидеров социал-демократического движения на Кавказе. Правда, в его быту мало что изменилось. Как и прежде, он то и дело сменял квартиры, и лишь своевременное предупреждение соседей несколько раз спасало его от ареста.

В начале сентября 1904 года Коба принял участие в заседании обновленного комитета в Баку, затем отправился в Кутаиси и продолжил работу по созданию местных партийных организаций в губернии. В Кобулети, где перед самым его приездом произошло убийство и вся полиция была поднята на ноги, он снова едва не угодил в руки жандармов.

Собрание пришлось отменить, и Коба вместе со знакомым подпольщиком отправился к морю. Неожиданно они нарвались на пограничный патруль. С большим трудом им удалось убедить пограничников в том, что они приехали на рыбалку. И, когда те после долгих мытарств все же отпустили «рыбаков», Коба поспешил в Тифлис, где разворачивались решающие события для судеб многих революционеров.

После раскола РСДРП между большевиками и меньшевиками началась ожесточенная борьба за сферы влияния. Особенно напряженной была обстановка вокруг созыва нового съезда, на котором настаивали большевики во главе с Лениным. В эту ожесточенную борьбу был втянут и Кавказский союз РСДРП. В Тифлис приехал представитель меньшевиков И.Ф. Дубровский. Он пустил в ход все свое красноречие и уговорил-таки Совет Кавказского союза, Тифлисский и Имеретино-Мингрельский комитеты поддержать июльское заявление ЦК о несвоевременности нового съезда.

Вслед за Дубровским на Кавказ прибыли эмиссары большевиков Р.С. Землячка и Ц.С. Зеликсон, которым в ходе горячих дискуссий удалось убедить многих местных социал-демократов в ошибочности их решения. Первыми изменили свое решение Имеретино-Мингрельский комитет, находившийся под сильным влиянием Кобы, который сумел доказать необходимость съезда, и колебавшийся Кутаисский комитет, о чем Коба написал проживавшему в Лейпциге М. Давиташвили, а заодно покритиковал и Плеханова.

Отправляя свое послание Давиташвили, Коба знал, что делал. С его помощью он не только установил связь с эмиграцией, но и стал известен Ленину. Позже Сталин сдвинет этот эпизод почти на год, рассказав о том, как он написал Ленину прямо из ссылки и получил от него ответ. Этого не могло быть по той простой причине, что ответ на посланное им за границу письмо мог прийти только через несколько месяцев, когда самого Сталина в месте ссылки уже не было. Да и что мог ответить Ленин совершенно неизвестному ему рядовому революционеру? Но как бы там ни было на самом деле, заочное знакомство двух людей, оказавших решающее влияние на становление и развитие советского государства, состоялось.

В конце ноября в Тифлисе произошло весьма знаменательное для всех партийцев событие. В столярной мастерской М. Чодришвили состоялась партийная конференция Кавказского союза РСДРП, на которой обсуждались такие важные для будущей борьбы вопросы, как отношение к партийным центрам, которых теперь было два – меньшевистский и большевистский, к съезду и бюро, а также многое другое, что входило в партийную жизнь. Но главными были вопросы о созыве III съезда РСДРП и так называемой земской кампании. Положительно решив первый вопрос, конференция создала специальное Кавказское бюро, которому и поручила подготовку закавказских социал-демократов к съезду. Одним из его членов стал Коба. В эти дни к нему часто приходил бежавший из батумской тюрьмы Камо, и они подолгу о чем-то беседовали.

5 декабря Коба прибыл в Баку, где намечалась забастовка нефтепромышленных предприятий. Бакинский комитет РСДРП считал ее преждевременной. Для обсуждения этого вопроса был созван митинг, но не успел он начаться, как полиция арестовала многих его участников.

Коба благополучно избежал новой встречи с жандармами и на этот раз. Через несколько дней собрание все же состоялось. Оно решило поддержать забастовку, которая, несмотря на новые аресты, закончилась подписанием первого в России коллективного договора между рабочими и предпринимателями.

Принимал ли участие в забастовке Коба? На этот счет существует две версии. По первой версии он во время забастовки находился в Баку и руководил ею, по второй – бывал в Баку наездами.

В конце ноября в Тифлисе проходило заседание Кавказского бюро по подготовке к созыву III съезда РСДРП. Бюро выразило недоверие заграничным центрам и призвало местные организации взять подготовку съезда в свои руки. Но уже через несколько дней оно опомнилось и, к великой радости Кобы, отменило свое решение и, таким образом, не пошло против ленинской линии.

Тифлис привлекал Кобу в те дни и еще по одной причине. С назначением министром внутренних дел князя П.Д. Святополка-Мирского наступила «либеральная весна». Оппозиция требовала реформ, и 20 ноября в Петербурге в доме Павловой состоялся банкет, на котором была принята петиция, положившая начало «банкетной», или, как ее еще называли, петиционной кампании. Она охватила почти 30 городов России, где за считанные недели прошло более 120 собраний. Не могла она обойти стороной и такой крупный центр социал-демократического движения, как Тифлис. 30 декабря в городе открылся многочисленный митинг, а в последний день старого года в Артистическом собрании состоялся банкет, на который собрались более 700 человек. Пришли на него и большевики. Рабочие явились поодиночке и делали вид, что незнакомы друг с другом. Гостям была роздана заранее подготовленная резолюция с либерально-оппозиционными требованиями, и председатель собрания призвал всех присутствующих принять ее.

Естественно, это вызвало удивление Кобы и его товарищей. Ведь подобное требование никак не вязалось с «либеральной весной», и возмущенные большевики передали председателю собственную петицию. Тот отказался довести ее до всеобщего сведения, и тогда Коба огласил свою резолюцию, которая завершалась призывом покончить с самодержавием. Лозунг Кобы подхватили рабочие, кто-то запел «Варшавянку», и часть испуганных такой решительностью либералов бросилась к выходу. Другие стали теснить окруживших Кобу рабочих, появилась полиция. Большевики быстро и организованно покинули зал. За Кобой сразу же устремилось несколько подозрительных людей, но ему удалось уйти. Как и все другие революционеры, Коба не мог не чувствовать нараставшего по всей стране напряжения после позорного поражения России в Русско-японской войне. «Русская революция, – писал он всего за день до событий в столице в своем обращении к рабочим Кавказа, – неизбежна. Она так же неизбежна, как неизбежен восход солнца! Пора разрушить царское правительство! И мы разрушим его!»

Конечно, воззвание содержало много патетики. Откровенно говоря, вряд ли Коба и его товарищи могли предполагать, что стоят на пороге великих событий, начало которым положило Кровавое воскресенье 9 января 1905 года. В тот ясный январский день несколько тысяч петербургских рабочих с иконами и портретами царя под предводительством православного священника Георгия Гапона двинулись под пение гимна к Зимнему дворцу. Однако царь не пожелал беседовать со своими подданными и встретил мирную демонстрацию огнем винтовок.

Возмущение расстрелом мирной демонстрации прокатилось по всей стране. Докатилось оно и до Тифлиса, где губернатор решил опередить события и приказал арестовать видных социал-демократов. Несмотря на тщательную подготовку операции, жандармам удалось арестовать всего 13 человек. Сосо в этом печальном списке не значился.

Но ничто уже не могло спасти ситуацию. Возмущенные расстрелом своих собратьев рабочие в начале двадцатых чисел января устроили массовую демонстрацию на Головинском проспекте. С красными знаменами многочисленная процессия дошла до центра города и распевала там в течение нескольких часов революционные песни. Разъяренный губернатор бросил на разгон демонстрации городовых и казаков. Те не церемонились, и многие рабочие подверглись жестокому избиению. Относительный порядок был все же восстановлен, но в то же время властям стало окончательно ясно, что рабочие представляют собой грозную силу и с ней нельзя не считаться.

Что же касается арестов, то они сыграли, возможно, решающую роль в развитии социал-демократического движения в Грузии, и на заседании Тифлисского комитета РСДРП 17 января вдруг выяснилось, что власть в нем перешла к меньшевикам. В Тифлисе появился Н. Жордания, и видные большевики Н.С. Чхеидзе и Н. Рамишвили мгновенно сменили политическую окраску. Оставшимся в меньшинстве большевикам удалось лишь увести у новых хозяев комитета партийную кассу и библиотеку, а также сделать все возможное, чтобы сохранить за собой типографию.

Тем временем напряжение нарастало, все крупные города России были охвачены забастовками, пламя восстания разгоралось все ярче. Казаки и полиция разгоняли многочисленные демонстрации шашками и ружейным огнем. Похороны жертв превращались в многотысячные манифестации и, как правило, заканчивались кровавыми побоищами.

Чтобы хоть как-то разрядить обстановку, режим в какой уже раз прибегнул к испытанному средству отвлечения народа от политики с помощью межнациональной розни. По Украине, Бессарабии, Белоруссии и Польше прокатились многочисленные еврейские погромы. Не стало исключением и Закавказье, где проживали люди самых разных конфессий.

Поводом к национальной резне в начале февраля в Баку послужило убийство армянином татарина, единоверцы которого отомстили за него, убив нескольких ни в чем не повинных прохожих армянского происхождения.

«Вечером 6 февраля в Баку происходило нечто небывалое, – писал один из очевидцев. – Почти повсюду на улицах, особенно удаленных от центра, то и дело слышны были ружейные и револьверные выстрелы. Убитые и раненые насчитываются за ночь десятками. Весь город объят ужасом».

11 мая 1905 года армянский националист убил губернатора Баку, и снова началась резня между армянами и мусульманами. Межнациональная резня приняла такой размах, что для ее остановки пришлось вызывать войска.

Все это время Коба находился в Баку и пытался хоть как-то противодействовать резне, которую, как многие считали, спровоцировали известные в Закавказье нефтепромышленники Дадаевы и Тагиевы. Он выступал на многотысячных митингах, призывая не допустить подобного случившемуся в Баку и ни под каким видом не поддаваться на провокации.

Как это было ни печально для сторонников Ленина, влияние меньшевиков в Закавказье продолжало расти. Коба, как мог, противостоял им, но все его выступления привели только к тому, что Н. Рамишвили затянул старую песню и снова обозвал его провокатором. «Похоже, – презрительно усмехнулся тот, – у вас все провокаторы, кто бежал из Сибири!» И обычно красноречивый Рамишвили даже не нашел, что ответить.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю