Текст книги "Ключи к смыслу жизни"
Автор книги: Александр Данилин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 26 страниц)
Я хочу сказать, что гениальность – это инстинкт: инстинкт вечности, который по-прежнему владеет душой каждого из нас. Физик, поэт, мистик или математик стремятся удовлетворить общую потребность в творчестве. Они «чистят» единый котел знаний.
Сексуальная конкуренция создала ловушку той самой «тривиальной повседневности», по выражению Хайдеггера, которой всеми силами так пытался избежать Петр Ильич Чайковский.
Может быть, поэтому его, как и многих «беглецов», молва объявила «гомосексуалистом»?
Мы все время попадаем в ловушку повседневных дел, которые мы должны сделать лучше, чем окружающие. Тогда мы будем интересовать больше самок или самцов и почувствуем себя счастливыми...
Тогда почему человеческие самки и самцы больше всего тянутся к людям, которые сексом вообще не интересуются? Чайковский и окружающие его дамы – один из многих тому примеров...
Женщин всегда интересовали мужчины, причастные к каким-то иным тайнам. Их манили творцы и военные, тайны бытия и смерти.
«Фауста» гениального Гете можно рассматривать как величайшую символическую драму Запада. Это драма удушья от рациональных рассуждений объектного разума, в пыльной комнате собственного сознания, вовлеченного в постоянный круговорот скуки и пустоты рассуждений Сальери, которые приводят к еще большей скуке и пустоте.
Страсть Фауста к оккультному, которой больны многие из нас, – это инстинктивное желание поверить в невидимые силы в своей душе. Это желание чуда.
Фауст демонстрирует нашу веру в существование в глубине потока повседневных мыслей целого мира иных смыслов, которые могут разорвать замкнутый круг унылого существования.
В некотором смысле Фауст извлекает Мефистофеля из собственных глубин. Как гений, раз за разом совершая под влиянием вдохновения бессмысленные, с точки зрения окружающих, попытки понять истину, в конце концов достигает «точки прорыва», так и Фауст открывает, обнаруживает внутри себя свой инсайд, свою олицетворенную гениальность.
Тоску Фауста сегодня можно наблюдать на киноэкранах. Каких только чудищ не согласны мы призвать из ада, чтобы каша жизнь, хотя бы на два часа, вновь обрела смысл.
Но Фауст Гете обнажает нашу тайную надежду стать магом и «постичь смысл всех вещей, всего, что было, есть и будет», раскрывает и главную ошибку европейской культуры.
Мы ищем силу, которая поможет нам сделать это, вовне – вне самих себя.
При этом нас не интересуют слова о доме, сказанные Богом и человеком, которого мы считаем основателем этой самой культуры.
А Он сказал: «Царствие Божие внутри вас есть».
Инстинкт не может быть внешним по отношению к человеку.
Однажды, когда я был еще совсем юношей, мне попалась в руки самиздатовская «ксерокопия» книги русского мистика Петра Демьяновича Успенского «Новая модель Вселенной». В ней есть один фрагмент, который, наверное, оказал решающее влияние на мою жизнь, хотя предельно прост по смыслу. Вот он: «1906-й или 1907-й. Редакция московской ежедневной газеты «Утро». Я только что получил иностранные газеты, мне нужно написать статью о предстоящей конференции в Гааге. Передо мной кипа французских, немецких, английских и итальянских газет. Фразы, фразы – полные симпатии, критические, иронические и крикливые, торжественные и лживые – и, кроме того, совершенно шаблонные, те же, что употреблялись тысячи раз и будут употребляться снова, быть может, в диаметрально противоположных случаях. Мне необходимо составить обзор всех этих слов и мнений, претендующих на серьезное к ним отношение; а затем столь же серьезно изложить свое мнение на этот счет. Но что я могу сказать? Какая скучища! Дипломаты и политики всех стран соберутся и будут о чем-то толковать, газеты выразят свое одобрение или неодобрение, симпатию или враждебность. И все останется таким же, как и раньше, или даже станет хуже.
«Время еще есть – говорю я себе, – возможно, позднее что-нибудь придет мне в голову».
Отложив газеты, я выдвигаю ящик письменного стола. Он набит книгами с необычными заглавиями: «Оккультный мир», «Жизнь после смерти», «Атлантида и Лемурия», «Догмы и ритуал высшей магии», «Храм Сатаны», «Откровенные рассказы странника» и тому подобное. Уже целый месяц меня невозможно оторвать от этих книг, а мир Гаагской конференции и газетных передовиц делается для меня все более неясным, чуждым, нереальным.
Я открываю наугад одну из книг, чувствуя при этом, что статья сегодня так и не будет написана. А ну ее к черту! Человечество ничего не потеряет, если о Гаагской конференции напишут на одну статью меньше».
Петр Демьянович Успенский, вспоминая о своей юности, почему-то очень точно определил мои тогдашние чувства. Они относились, правда, к несколько другой литературе, которая носила другие названия, но нацелена была туда же, куда-то в глубину мира – на поиск моего собственного Мефистофеля. Я тогда еще не смел называть это гениальностью.
Наука, религия, мистицизм, магия и поэзия рождаются из одного и того же ощущения Вселенной.
Это ощущение своеобразного, неожиданно возникающего чувства осмысленности бытия, которое иногда охватывает нас с вами как воспоминание о какой-то более важной или лучшей жизни. Это осознание ее бытия.
Это чувство осмысленности иногда охватывает людей случайно, подобно тому, как ваш приемник вдруг может «самостоятельно» переключиться на какую-нибудь неизвестную радиостанцию.
Именно это чувство наполненности бытия смыслом мы называем радостью... и только его.
Гений – это человек, который пытается вызвать в себе эти моменты и называет их вдохновением, инсайдом или прорывом к творчеству. Гений чувствует, что мы отрезаны от этого внутреннего потока смыслов толстой бетонной стеной.
Он пытается преодолеть эту стену, часто тратя на это, как мы уже многократно упоминали, колоссальные физические усилия, и иногда стена эта исчезает, и тогда нас охватывает ощущение интереса. Мы чувствуем бесконечный интерес к вещам и людям, которые находятся рядом, бесконечный интерес к миру, оплодотворенному разумом и смыслом.
Я убегал на луговой откос,
Такая грусть меня обуревала!
Я плакал, упиваясь счастьем слез,
И мир во мне рождался небывалый.
С тех пор в душе со светлым воскресеньем
Связалось все, что чисто и светло.
Оно мне веянием своим весенним
С собой покончить ныне не дало.
Я возвращен земле. Благодаренье
За это вам, святые песнопенья.
Так это невероятное чувство появлялось у Фауста, когда он слышал, как «поцелуй в ночной тиши субботней», звук колоколов... Каждому из нас знакомо это чувство. Очень важно вспомнить подобные моменты прорыва к чувству осмысленности мира.
Животное, наверное, считает мир осмысленным, когда может выполнять свою инстинктивную программу жизни. Если какая-то сила сделает выполнение этой программы невозможным, то животное погибнет.
Наверное, не стоит удивляться количеству бессмысленных жертв в истории человечества. Куда деть силу жизни зверю, забывшему свое инстинктивное предназначение?
Для того чтобы пробить бетонную стену, вспомнить что-то, что хранится в глубине бессознательного, Рихард Вагнер проделывал одно из наших с вами упражнений. Он раскладывал на стульях кусочки яркой шелковой материи, периодически ощупывал их, общаясь с ними как с живыми существами. Фридрих Шиллер во время того, что он называл «приступами творчества», клал на стол, щупал и нюхал гнилые яблоки. Йозеф Гайдн возбуждал себя блестящим предметом, рассматривая алмаз на кольце собственного пальца. Без этого кольца музыка к нему не приходила. Виктор Гюго не мог работать, когда перед ним не стояла бронзовая фигурка собачки. Пушкин любил писать, лежа на своей любимой кушетке. Вальтер Скотт предпочитал работать в окружении детей, играющих в шумные игры. Этот список можно продолжать до бесконечности.
И все эти приметы, как сказал бы Эриксон, – «якоря» памяти. Это узелки, которые завязывает гений для того, чтобы вновь вспомнить состояние единства с забытым и вытесненным первородным грехом инстинктом.
В своем знаменитом эротическом романе Дэвид Лоуренс так описывает переживания леди Чаттерлей после занятия любовью: «Смеркалось. Она быстро шла домой, и окружающий мир казался ей сном. Деревья качались, точно корабли на волнах, ставшие на якорь. Крутой склон, ведущий к дому, горбатился, как огромный медведь. Мир оживал, дышал и разговаривал с нею».
К сексуальной леди Чаттерлей приходят те же чувства, что и к Зигфриду, обретшему способность понимать «пение птиц и шепот леса». Может быть, в возрастающей сексуальной дозволенности нашего века есть и своя духовная сторона, которую мы сами не хотим понять и не умеем объяснить себе и своим детям.
Тайна и здесь кроется в слове «интерес». Это он, а вовсе не процесс коитуса способен превратить влечение, ставшее помехой на пути человечества, в творческий инстинкт.
Леди Чаттерлей безумно интересны запретные в пуританский век новые ощущения тела. Она чувствует, что проникает в тайну своего бытия, и та отзывается открытием другого, подлинного инстинкта.
Тайна одухотворила влечение. Леди не столько хотела секса, сколько хотела проникнуть в тайну – в то, что было под запретом.
Тантризм с середины VI века нашей эры превращал каждый половой акт своих последователей в мистерию – магическое действо. И половой инстинкт становился частью гениальности – открывал дорогу к осознанию смысла жизни.
Может быть, нарастающая сексуальность – это не просто стремление разрушить мораль или покорное следование культуры за тлетворными влияниями гения Фрейда или Райха? За девальвацией секса, за ощущением того, что он не является больше тайной, может стоять желание проникнуть глубже. Секс больше не является романтической тайной, какой он был во времена Лоуренса и Фрейда.
Он уже не так интересен. Его проходят в школах. Но человечество не может жить без таинственного. Нет тайны – нет и интереса. А без интереса жизнь человеческая становится безрадостной и бессмысленной.
Вот и бродят по экранам заменившие романтическую любовь середины прошлого века чудища, похожие на Мефистофеля.
В фильме «Ирония судьбы, или С легким паром!» Эльдара Рязанова исполняется чисто русская мечта. Герой напивается и... происходит чудо: он обретает подлинную любовь. В современном римейке рязановской ленты Женя Лукашин должен был бы в пустой питерской квартире вызвать какого-нибудь «хеллбоя» для исполнения собственных тайных желаний.
Даже «якоря» гениев, их стимулы к творчеству являются гармоничными объектами природы и животного мира... даже если это гнилые яблоки Шиллера или алмаз Гайдна. Под их влиянием творцы вспоминают что-то в себе, имеющее отношение к смыслу существования мира.
Почему же секс не может служить таким «якорем» воспоминаний – не самим смыслом жизни, а дорогой к нему, ключом к потоку смыслов, спрятанному еще глубже в человеческой душе, чем его половое влечение?
Вот, например, как Кекуле описывал открытие бензольного кольца: «Когда я дремал у огня, атомы, на которые я насмотрелся, продолжали прыгать перед моими глазами. На этот раз малые группы скромно держались в тени. Мой умственный взор, обостренный повторными видениями такого рода, мог теперь различать более крупные структуры, многообразные конформации, длинные ряды, иногда более тесно связанные друг с другом. Все они изгибались и двигались в сексуальных змееподобных движениях. Посмотрите, что это? Они вдруг превратились в змеек, и одна из них схватилась за собственный хвост, и эта форма дразняще завертелась перед моими глазами. Конечно, я уснул. Но проснулся как бы под вспышкой света, появился ясный ответ: шесть атомов углерода образовали кольцо».
Смотрите: змейки во сне сворачиваются в оккультный символ, но перед этим они осознаются спящим... как сексуальные.
Где-то в нашем основном инстинкте, глубже, чем животная память, хранится знание о вечном – обо всем, что было, есть и будет. О том самом, «не знающем ни рождения, ни гибели, ни роста, ни оскудения», Прекрасном Сократа и Платона. Может быть, нам стоит совершить путешествие в очень древние уголки бессознательного.
Мы использовали в качестве эпиграфа слова Мераба Константиновича Мамардашвили. Они сказаны им о Декарте, а Декарта у нас принято считать философом, воспевающим разум. Однако Мамардашвили – один из лучших отечественных специалистов по философии Декарта – так определил его творческий метод:
«Говоря об экзистенциальном облике Декарта, можно сказать, что его тексты представляют собой не просто изложение его идей или добытых знаний. Они выражают реальный медитативный опыт автора, проделанный им с абсолютным ощущением, что на кон поставлена жизнь и что она зависит от разрешения движения его мысли и духовных состояний, метафизического томления. И все это, подчеркиваю, ценой жизни и поиска Декартом воли (как говорили в старину, имея в виду свободу, но с более богатыми оттенками этого слова) и покоя души, разрешения томления в состоянии высшей радости. Ибо что может быть выше?! Это с трудом проделанная медитация, внутренним стержнем которой явилось преобразование себя, перерождение, или, как выражались древние: рождение нового человека в теле человека ветхого. Это изменение и преобразование себя – состоявшийся факт, оно было, и следы его зафиксированы в декартовских текстах.
Он и провел через всю свою философию одну странную на первый взгляд, вещь, которая одновременно является онтологическим постулатом: тот, кто сможет в воодушевлении обнаженного момента истины, в этом стоянии один на один с миром хорошенько расспросить себя (что едва ли или почти невозможно), тот опишет всю Вселенную. Не в том смысле, что человек, как он есть эмпирически, – это Вселенная, а в том смысле, что если ты сможешь что-то в себе выспросить до конца и у тебя хватит мужества, веря только этому, раскрутить это до последней ясности, то ты вытащишь и весь мир, как он есть на самом деле, и увидишь, какое место в его космическом целом действительно отведено предметам наших стремлений и восприятий. Повторяю, опишет Вселенную тот, кто сможет расспросить и описать себя».
Возможно, чувство вдохновения и «прорывы» хранятся не только в религиозном усилии, но и в глубине нашей животной природы. Похоже, звери и птицы инстинктивно знают то, что мы не способны выразить словами, формулами, мелодиями или картинами...
Может быть, в этом чувстве берет свое начало жутковатое человеческое стремление снова стать животным...
В словах Мамардашвили о Декарте кроется тайна индивидуальности. Казалось бы, индивидуальность сегодня в моде. Смысл собственной жизни многие молодые люди формулируют, как стремление быть «яркой индивидуальностью». Однако искусство быть индивидуальностью сегодня сводится к тому, чтобы быть похожим на тех, кто, с точки зрения молодого человека, такой индивидуальностью обладает. «Яркая индивидуальность» – это всего лишь подражание эстрадным звездам, представителям «золотой молодежи» – «мажорам», которые сами кому-то, в свою очередь, подражают. Причем, весь механизм подражания сводится к повторению внешних призраков: одежды, стиля, манеры поведения. Мы называем этот феномен модой. Главное свойство моды, позволяющее ей распространяться со скоростью вирусной инфекции, заключается в том, что она требует отказа от какого бы то ни было внутреннего содержания.
«Мода – неустранимое явление, поскольку она является частью бессмысленного, вирусного, незамедлительного способа коммуникации, скорость которого объясняется исключительно отсутствием передачи смысла», – писал Ж. Бодрийар.
Мода создает унификацию. Появляется масса однородных тел в мешковатой одежде, почти лишенных вторичных половых признаков. Точнее говоря, отличия есть, но они все больше становятся похожи на видовые отличия животных. «Готы» и «эмо» отличаются одеждой – оперением, но ни в коем случае не смысловым содержанием.
Эта тенденция отчетливо видна в пластической хирургии. Сформировалась «хирургическая мода»: индивидуальность лиц и фигур, их красота или уродство, – отличительные черты человеческого тела постепенно сводятся к нескольким моделям идеальных лиц и фигур, полученных хирургическим путем.
К величайшему сожалению, человек, чувствующий себя в юности «не таким, как все», находит один единственный выход – «стать таким, как все», то есть соответствовать все той же самой моде. Это происходит из-за того, что культура не заинтересована в том, чтобы человек учился опираться на что-то внутреннее, на ту самую глубину своих собственных чувств. Навыков доверия самому себе нет, в результате, единственным критерием аутентичности, осмысленности своего собственного существования, является схожесть с большинством. Даже желания нивелируются и становятся схожими до неразличимости. Все тот же Бодрийяр:
«Исчезли сильные побуждения или, иначе говоря, позитивные, избирательные, притягательные импульсы. Желания, испытываемые нами, очень слабы; наши вкусы все менее определенны. Распались, неизвестно по чьему тайному умыслу, созвездия вкуса, желания, воли. А созвездия злой воли, отвержения и отвращения, наоборот, стали более яркими. Кажется, оттуда исходит какая-то новая энергия с обратным знаком, некая сила, заменяющая нам желание, необходимое освобождение от того, что заменяет нам мир, тело, секс. Сегодня можно считать определенным только отвращение, пристрастие же таковым более не является. Наши действия, наши затеи, наши болезни имеют все меньше объективных мотиваций; они все чаще исходят из тайного отвращения, которое мы испытываем к самим себе, из тайной выморочности, побуждающей нас избавляться от нашей энергии любым способом; это следует считать скорее формой заклинания духов, нежели проявлением воли. Быть может, это какая-то новая форма принципа Зла, эпицентром которого, как известно, как раз и является заклинание злых духов?»
Эпицентром Зла, на взгляд автора, является «легкая жизнь», желание жить, ни о чем не задумываясь и не принимая на себя ответственности за мир: «Птичка божия не знает ни заботы, ни труда, целый день она порхает то туда, а то сюда...»
Птичка здесь ни при чем. «Порхание» следом за модой – это подмена уже хорошо знакомого нам желания быть магом. Дело в том, что, как, наверное, уже понял читатель, любое магическое действие, как и любой акт проявления осмысленности, требует кон-центрации внимания. А концентрация внимания автоматически создает ответственность за тот объект, на котором человек внимание сконцентрировал. Не так важно, является ли этим объектом математическая теорема, написанная поэма или твой собственный ребенок, – концентрация внимания вызывает рождение новой сущности, за которую автор неминуемо оказывается в ответе.
Поэтому то, что на внешнем уровне кажется бегством культуры «к животным инстинктам»: к сексу, комфорту и бездумности, – на самом деле является бегством от концентрации внимания на смысле собственной жизни, поскольку острие этого смысла, как острие пурбы, всегда направлено на внешний мир. Его осознание вызывает к жизни ответственность.
Похоже, что нарастающий в человеческом обществе тотальный контроль и сопутствующее ему исчезновение индивидуальности встречают сопротивление на все том же биологическом уровне. «Все происходит так, – писал Бодрийяр, – как если бы общество само посредством угрозы СПИДа производило противоядие против своего же принципа сексуальной свободы, посредством рака, который является нарушением генетического кода, оказывало сопротивление всемогущему принципу кибернетического контроля и посредством всех вирусов организовывало саботаж универсальных и обезличенных принципов коммуникации.
...Чему противостоит рак, не сопротивляется ли он еще худшей перспективе – тотальной гегемонии генетического кода? Чему противостоит СПИД, не более ли ужасающей вероятности всеобщей сексуальной скученности (исчезновению полов. – АД)? Та же проблема и с наркотиками; отложим в сторону драматизацию и спросим себя: какую увертку представляют они перед лицом еще худшего зла – умственного отупения, нормативного обобществления, универсальной запрограммированности?»
Однако СПИД, рак, наркотики – это страшные социальные болезни. Мы все равно должны понять, что может им противостоять.
Им противостоит способность задумываться. Я позволю себе то, чего никогда не делал – еще раз повторю слова Мамардашвили о Декарте:
«Ибо что может быть выше?! Это с трудом проделанная медитация, внутренним стержнем которой явилось преобразование себя, перерождение, или, как выражались древние: рождение нового человека в теле человека ветхого. Это изменение и преобразование себя – состоявшийся факт, оно было, и следы его зафиксированы в декартовских текстах».
Спасти может только осознание смысла и задач собственной индивидуальности.
Следующая цитата из «Энеад» Плотина является полноценным упражнением, которое, на мой взгляд, описывает подлинный «инстинкт человека»:
«Обрати свой взор внутрь себя и смотри; если ты еще не видишь в себе красоты, то поступай как скульптор, придающий красоту статуе: он убирает лишнее, обтачивает, полирует, шлифует до тех пор, пока лицо статуи не станет прекрасным; подобно ему, избавляйся от ненужного, выпрямляй искривления, возвращай блеск тому, что помутнело, и не уставай лепить свою собственную статую до тех пор, пока не засияет божественный блеск добродетели...
Добился ли ты этого? Ты это видишь? Смотришь ли ты на самого себя прямым взглядом, без всякой примеси двойственности? Ты увидел себя в этом состоянии?
В таком случае, ты получил свой видимый образ; верь в себя; даже оставшись на прежнем месте, ты возвысился; ты больше не нуждаешься в руководстве; смотри и постигай».
Это упражнение, состоящее из цитат, было бы неполным, если бы мы не сказали, что делать его никогда не поздно. Когда мы стремимся к бездумной жизни, мы пытаемся сбежать от смерти. Чем сильнее пытаемся, тем страшнее наша встреча с ней. Ив этом мы безуспешно пытаемся уподобиться животным, которые смерти не боятся. Бездумье создает иллюзию вечности, однако вечность прячется не в отказе от разума, а в концентрации внимания, в «точке Розанова».
Давайте закончим это упражнение размышлением. Еще одной цитатой из лекций М.К. Мамардашвили о Декарте:
«Декарт понял одну фантастическую вещь – что для мысли самым страшным врагом является прошлое, потому что то, что называется прошлым, складывается с такой скоростью, что мы не успеваем ни подумать, ни понять, а уже кажется, что поняли, подумали и пережили. Прошлое обладает видимостью понятого и пережитого просто потому, что мы в каждую секунду, будучи конечными существами, не можем быть везде и не имеем времени – оно должно было бы быть бесконечным, – чтобы раскрутить то, что с нами происходит (что я в действительности чувствую, что увидел), ибо все уже, как считал Декарт, отложилось, значения готовы, и мы лишь накладываем их на пережитое и воспринятое. Но они – прошлое. То, что существует в языке в виде значений и смыслов, – это прошлое. И память только кажется хранилищем того, что якобы понято и пережито...
Декарт говорил – можешь только ты. Суть его философии можно выразить одной сложноподчиненной фразой: мир, во-первых, всегда нов (в нем как бы ничего еще не случилось, а только случится вместе с тобой), и, во-вторых, в нем всегда есть для тебя место, и оно тебя ожидает. Ничто в мире не определено до конца, пока ты не занял пустующее место для доопределения какой-то вещи: восприятия, состояния объекта и т. д. И третье (не забудем, что прошлое – враг мысли, борясь с прошлым, мы восстанавливаем себя): если в этом моем состоянии все зависит только от меня, то, следовательно, без меня в мире не будет порядка, истины, красоты. Не будет чисел, не будет законов, идеальных сущностей, ничего этого не будет».
Беседа двенадцатая
Экстрасенсы и травмы. Контуры сознания. Упражнение «Контуры Уилсона»
Гений – это далеко не всегда путь вверх, к эволюции и развитию мозга и сознания. Очень часто гениальность начиналась с болезни, порой с тяжелейших мозговых травм.
Макарий, митрополит Московский, был болезненным ребенком, совершенно не способным к учебе. Однажды в семинарии во время детской игры ему разбили камнем голову. Едва выживший Макарий, оправившись от ран... стал проявлять блестящие способности и в дальнейшем прославился как видный богослов, церковный деятель и писатель.
Константин Бальмонт рассказывает в своей автобиографии, что, решив покончить с собой, выбросился из окна третьего этажа, разбил голову, но остался жив.
После травмы он пролежал в постели год. После этого у него случился... «небывалый расцвет умственного возбуждения, жизнерадостности и творчества».
Эмиль Золя в девятнадцать лет, по его собственным воспоминаниям, заболел и чуть не умер от воспаления мозга: «Я часто думал, что эта болезнь оказала громадное влияние на характер и всю мою дальнейшую жизнь и, может быть, изменила самый мозг, даже... повела к развитию известных талантов».
Русский композитор Виссарион Яковлевич Шебалин перенес тяжелую травму левого полушария мозга, лишившую его речи.
Именно после этого он создал лучшую, по отзывам Шостаковича, из своих симфоний.
Существуют даже научные теории о том, что отмирание определенных зон нейронов коры головного мозга словно отпускает тормоза врожденных способностей, которые мешали им всю жизнь.
Михаил Врубель до конца жизни считал, что стал творцом после тяжелейшего стресса – смерти горячо любимой матери. Сюжеты его картин приходили в видениях, которые, по его рассказам, были присланы ему покойной матерью.
В детских воспоминаниях, которые возникли гораздо раньше, чем разум, основанный на сформировавшихся связях коры переднего мозга, для многих гениальных людей скрывалась тайна вдохновения.
Дар людей, которых мы называем «экстрасенсами» и «ясновидящими», сегодня не принято относить к категории гениальности. Однако так было не всегда. Именно их впервые стали называть «гениями» древние греки. Сократ – гений скепсиса – весьма серьезно относился к мантике и предсказаниям. Да и общение с собственным «даймоном» роднит его с подобными людьми. История Сократа полна намеков на детскую травму, в результате которой его голова была изуродована.
Истории большинства из тех немногих людей, необычные способности которых признаны большинством исследователей, начались с тяжелой черепно-мозговой или психической травмы.
Еще одну хорошую иллюстрацию к этой проблеме можно найти в автобиографии одного из знаменитых ясновидящих XX века – голландца Петера ван дер Хурка, более известного как Петер Хуркос (его сценический псевдоним).
В 1943 году, во время войны, когда Хуркос работал маляром, он упал с лестницы и проломил себе череп. Очнувшись в больнице в Гааге, он обнаружил, что обрел дар ясновидения. Он знал о мыслях своих соседей по палате, даже не разговаривая с ними.
Надо сказать, что это чуть не стоило ему жизни. Как-то, пожимая руку одному пациенту, которого должны были выписать, он вдруг понял, что этот человек является британским агентом и что через два дня его застрелит гестапо. В результате такого предсказания Хуркос оказался на волоске от гибели как предатель голландского сопротивления. К счастью, ему удалось доказать придирчивым следователям, что он действительно обладает даром ясновидения. Правда, у приобретенной Петером Хуркосом способности были и свои серьезные недостатки. Так, например, он не мог вернуться к своей работе маляра. Он потерял способность концентрации внимания на внеших событиях.
С социальной точки зрения Хуркос был ни на что не способен, пока у него не возникла идея воспользоваться необычными способностями для выступления на сцене. Насколько мне известно, именно Петер Хуркос стал первым человеком, который консультировал отдел убийств полицейского управления на предмет раскрытия преступлений с помощью прикосновения к одежде жертвы и считывания хранящейся в ней информации. Достоверно описаны по крайней мере четыре случая, в которых Хуркос помог обнаружить преступника. Кроме того, именно он стал первым человеком, который консультировал историков и археологов, пытаясь воссоздать определенные исторические события, прикасаясь к предметам или документам, принадлежащим к разным историческим эпохам.
Похоже, что магические силы – ясновидение или телепатия – не являются факторами первостепенной важности для эволюции человека. Они представляют собой глубоко запрятанную в глубинах нашей души способность, которой обладает большинство животных. Трудно представить себе существование стаи без способности к телепатии у каждого из ее членов. Телепатией у животных много (и доказательно!) занимался В. Л. Дуров – основатель легендарной династии дрессировщиков.
Подобные способности часто просыпаются у человека, находящегося в кризисном состоянии, особенно если ему грозит смертельная опасность, а разум просто не успевает реагировать.
Можно предположить, что мы забыли эти способности, выбрав абсолютно другой путь эволюции – путь наращивания объектного, или суетного, разума.
Следовательно, способности эти – часть утраченного нами «инстинкта смысла жизни». Без них не мог обойтись Адам из Ветхого Завета. Как бы он без телепатии справился с животными, которым давал имена, как он мог общаться с ними?
Но способности эти все же не были главным его инстинктом – главным был инстинкт творения мира, а «сверхъестественные» способности представляли собой его естественное следствие, один из необходимых его элементов. Ведическая духовная традиция сохраняет во многом схожий взгляд на способности подобного рода.
Может быть, стоит поучиться у животных?
Давайте пойдем не вперед к идеальному «Я», а «назад» к животным инстинктам.
Мы с вами можем попробовать ощутить на себе эволюционный процесс. Я предлагаю вам упражнение – игру, цель которой будет заключаться в том, чтобы мы включили эволюционные контуры нашей памяти. Мы в буквальном смысле попробуем стать этапами эволюции нервной системы.
Можно быть сторонником теории эволюции Дарвина, можно отрицать ее, но тот факт, что человеческий зародыш в ходе развития проходит животные стадии эволюции, отрицать невозможно. Попробуем вернуться назад и пережить их вновь.
Роберт Уилсон, ученый и писатель 60-х годов прошлого века, выделил восемь «контуров», совместно функционирующих в человеческой психике. Подчеркну, что контур Уилсона – это чисто психический механизм, закладывающийся в процессе роста младенца.
Первый контур он назвал «биовыживательным», или оральным. Он связан со стадией рыб, с кормлением и чувством безопасности. Этот контур включается в нашей психике при возникновении опасности и обеспечивает автоматическое избегание всего вредного и хищного.
