Текст книги "Жорж. Корсиканские братья. Габриел Ламбер. Метр Адам из Калабрии"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 52 страниц)

VII

Мы продвигались вперед; как и предупредил Люсьен, тропа становилась все более и более крутой.

Я повесил ружье через плечо, так как видел, что скоро мне понадобятся обе руки. Что касается моего проводника, то он продолжал идти с той же легкостью и, казалось, не замечал трудностей пути.

Мы несколько минут карабкались по скалам, хватаясь за лианы и корневища, и добрались до своего рода площадки, на которой возвышались разрушенные стены. Эти руины замка Винчентелло д’Истриа и были целью нашего путешествия.

Через пять минут – новый подъем, более трудный и более отвесный, чем первый. Люсьен, добравшись до последней площадки, подал мне руку и вытянул меня за собой.

– Ну-ну, – сказал он мне, – для парижанина вы неплохо справляетесь.

– Это потому, что тот парижанин, кому вы помогли сделать последний шаг, уже совершал несколько путешествий подобного рода.

– Действительно, – засмеялся Люсьен, – нет ли у вас недалеко от Парижа горы, которую называют Монмартр?

– Да, я это не отрицаю, но, кроме Монмартра, я поднимался также и на другие горы, которые называются Риги, Фолхорн, Гемми, Везувий, Стромболи, Этна.

– Ну, теперь, наоборот, вы будете меня презирать за то, что я никогда не поднимался ни на какие другие горы, кроме Ротондо. Как бы то ни было, мы добрались. Четыре столетия назад мои предки могли бы открыть ворота и сказать вам: "Добро пожаловать в наш замок". Сегодня их потомок указывает вам на этот пролом и говорит: "Добро пожаловать на наши руины".

– Значит, после смерти Винчентелло д’Истриа этот замок принадлежал вашей семье? – спросил я, возобновляя прерванный разговор.

– Нет, но еще до его рождения это было жилище одной из женщин нашего рода – известной Савилии, вдовы Люсьена де Франки.

– А не с этой ли женщиной произошла ужасная история, описанная у Филиппини?

– Да… Если бы сейчас был день, вы могли бы отсюда еще увидеть руины замка Валь, там жил синьор де Джудиче, столь же ненавидимый всеми, сколь она была любима, и столь же безобразный, сколь она была прекрасна. Он влюбился и, поскольку она не торопилась ответить взаимностью, предупредил ее, что, если она не даст согласие стать его женой в назначенное время, он захватит ее силой. Савилия сделала вид, что уступила, и пригласила Джудиче на обед. Он был вне себя от радости, совершенно забыв, что достиг этого желаемого результата угрозой, и откликнулся на приглашение, придя в сопровождении всего лишь нескольких слуг. За ними затворилась дверь, и через пять минут Джудиче был арестован и заперт в темнице.

Я прошел по дорожке, указанной мне Люсьеном, и очутился в подобии квадратного дворика.

Через образовавшиеся в крепостных стенах щели луна проливала на землю, усыпанную обломками, потоки света.

Остальная часть площади оставалась в тени: ее отбрасывали еще уцелевшие крепостные стены.

Люсьен достал часы.

– О, мы пришли на двадцать минут раньше назначенного срока, – сказал он. – Давайте сядем: вы, должно быть, устали.

Мы уселись или, точнее говоря, улеглись на каком-то пологом спуске, поросшем травой, лицом к большому пролому в стене.

– Но мне кажется, – обратился я к своему спутнику, – что вы мне не рассказали историю до конца.

– Да. Ну так вот, – продолжал свое повествование Люсьен, – каждое утро и вечер Савилия спускалась в темницу, где был заключен Джудиче, и там, отделенная от него лишь решеткой, раздевалась и представала перед пленником обнаженной.

"Джудиче, – говорила она ему, – как мужчина, столь безобразный, как ты, мог вообразить себе, что будет владеть всем этим?"

Такая пытка продолжалась три месяца, возобновляясь дважды в день. Но на исходе третьего месяца Джудиче удалось бежать с помощью соблазненной им горничной. Он вернулся со всеми своими вассалами, более многочисленными, чем вассалы Савилии. Они штурмом захватили замок. После того как Джудиче сам овладел Савилией, он запер ее голой в большой железной клетке, выставленной на развилке в лесу Бокка ди Чилачча; он сам предлагал ключ от этой клетки любому прохожему, кого привлекала ее красота. Через три дня после этого публичного глумления Савилия умерла.

– Да, но мне кажется, – заметил я, – ваши предки знали толк в мести, а их потомки, попросту убивая кого-то из ружья, кого-то ударом ножа, понемногу вырождаются.

– Не говоря уже о том, что они в конце концов вообще прекратят убивать друг друга. Но, по крайней мере, – сказал молодой человек, – этого не произошло в нашей семье. Двое сыновей Савилии, находившиеся в Аяччо под присмотром своего дяди, были воспитаны как настоящие корсиканцы и начали борьбу с потомками Джудиче. Эта война продолжалась четыре столетия, а кончилась лишь двадцать первого сентября тысяча восемьсот девятнадцатого года в одиннадцать часов утра, о чем вы могли прочитать на карабинах моего отца и матери.

– Действительно, я заметил эту надпись, но у меня не было времени расспросить о ней, потому что сразу после того, как я ее прочитал, мы спустились ужинать.

– Так вот, из семьи Джудиче в тысяча восемьсот девятнадцатом году осталось только два брата, а из семьи де Франки – только мой отец, женившийся на своей кузине. Через три месяца после этого Джудиче решили покончить с нами одним ударом. Один из братьев устроился в засаде на дороге из Ольмето, чтобы дождаться моего отца, который возвращался из Сартена, а в это время другой брат, воспользовавшись отсутствием хозяина, должен был захватить наш дом. Все было сделано по плану, но обернулось совсем по-другому, не так, как рассчитывали нападавшие. Мой отец, предупрежденный, был настороже. Моя мать, также предупрежденная, собрала наших пастухов; таким образом, ко времени этой двойной атаки каждый был готов к обороне: мой отец – на горе, моя мать – в теперешней моей комнате. Через пять минут после начала сражения оба брата Джудиче пали: один – сраженный моим отцом, другой – моей матерью. Увидев, как упал его враг, мой отец достал часы: было одиннадцать часов! Увидев побежденным своего противника, моя мать повернулась и посмотрела на часы: было одиннадцать часов! Все закончилось в одну и ту же минуту; Джудиче больше не существовало: их род был истреблен. Победившая семья Франки отныне могла спокойно жить, и, поскольку она достойно завершила свое участие в этой четырехсотлетней войне, более ни во что не вмешивалась. Мой отец лишь выгравировал дату и час этого знаменательного события на прикладе каждого из карабинов, из которых были сделаны решающие выстрелы, и повесил их по обе стороны от часов, на том самом месте, где вы их видели. Спустя семь месяцев моя мать родила двух близнецов: один из них – корсиканец Люсьен, к вашим услугам, а другой – филантроп Луи, его брат.

Едва лишь Люсьен закончил свой рассказ, я увидел, что на одну из освещенных луной частей площадки легли две тени – человека и собаки.

Это были тени бандита Орланди и нашего друга Диаманта.

Одновременно мы услышали, как в Соллакаро часы медленно отбивали девять ударов.

Метр Орланди придерживался, по всей вероятности, мнения Людовика XV: тот, как известно, считал, что точность – это вежливость королей.

Невозможно было быть более точным, чем этот король гор, которому Люсьен назначил встречу, когда пробьет девять.

Заметив его, мы оба поднялись.

VIII

– Вы не один, господин Люсьен? – спросил бандит.

– Пусть это вас не волнует, Орланди, этот господин – мой друг, он слышал о вас и захотел познакомиться с вами. Я не стал отказывать ему в этом удовольствии.

– Добро пожаловать к нам в провинцию, сударь, – проговорил бандит, поклонившись и сделав затем несколько шагов в нашу сторону.

Я поздоровался с ним как можно вежливее.

– Вы, наверное, уже давно пришли сюда? – спросил Орланди.

– Да, двадцать минут назад.

– Точно, я слышал голос Диаманта, когда он выл у Муккио, и уже прошло четверть часа, как он ко мне присоединился. Это доброе и верное животное, не так ли, господин Люсьен?

– Да, именно так, Орланди, доброе и верное, – ответил Люсьен, гладя Диаманта.

– Но если вы знали, что господин Люсьен здесь, – спросил я, – почему вы не пришли раньше?

– Потому что у нас встреча в девять, – ответил бандит, – и неправильно приходить как на четверть часа раньше, так и на четверть часа позже.

– Это упрек мне, Орланди? – поинтересовался, улыбаясь, Люсьен.

– Нет, сударь, у вас, возможно, для этого были причины, вы ведь не один и, вероятно, из-за друга нарушили свои привычки, ведь вы, господин Люсьен, пунктуальный человек, и я это знаю лучше, чем кто-либо другой, слава Богу! Вы, сударь, достаточно часто из-за меня беспокоитесь.

– Не стоит благодарить меня за это, Орланди, потому что этот раз, возможно, будет последним.

– Мы не могли бы перекинуться парой слов по этому поводу, господин Люсьен? – спросил бандит.

– Да, если хотите, идите за мной.

– Как прикажете…

Люсьен повернулся ко мне:

– Надеюсь, вы меня извините?

– О чем вы говорите, конечно!

Оба отошли и поднялись в пролом, откуда нас увидел Орланди. Они остановились там, выделяясь на фоне крепости в свете луны, как бы омывавшем контуры их темных силуэтов жидким серебром.

Теперь я мог рассмотреть Орланди более внимательно.

Это был высокий мужчина с длинной бородой, одетый почти так же, как и молодой де Франки, за исключением того, что его костюм носил следы постоянного проживания в лесу: колючего кустарника, через который ему неоднократно приходилось спасаться бегством, и земли, на которой он спал каждую ночь.

Я не мог знать, о чем они говорили, во-первых, потому что они были шагах в двадцати от меня, а во-вторых, потому что они говорили на корсиканском диалекте.

Но по их жестам я сразу понял, что бандит очень горячо опровергал доводы молодого человека, а тот приводил их со спокойствием, делающим честь той беспристрастности, с какой он вмешался в это дело.

В конце концов жестикуляция Орланди стала не такой быстрой, но более энергичной, речь его, кажется, не была уже такой напористой; он опустил голову и наконец через какое-то время протянул руку молодому человеку.

Совещание, по всей вероятности, закончилось, так как оба корсиканца вернулись ко мне.

– Мой дорогой гость, – сказал мне молодой человек, – Орланди хочет пожать вам руку, чтобы поблагодарить вас.

– За что? – спросил я.

– За желание быть одним из его поручителей. Я уже согласился от вашего имени.

– Если уж вы дали согласие за меня, то, наверное, понимаете, что я соглашусь, даже не зная, о чем идет речь.

Я протянул руку бандиту, и тот оказал мне честь, коснувшись ее кончиками пальцев.

– Таким образом, – продолжал Люсьен, – вы можете сказать моему брату, что все улажено, как того хотели в Париже, и что вы даже подписали контракт.

– Речь идет о свадьбе?

– Нет, пока нет, но, возможно, это произойдет.

Бандит высокомерно улыбнулся.

– Мир, потому что вы этого очень хотели, господин Люсьен, – сказал он, – но не союз: до предательства еще не дошло.

– Нет, – сказал Люсьен, – это будет решено, по всей вероятности, в будущем. Но давайте поговорим о другом. Вы ничего не слышали в то время, когда я разговаривал с Орланди?

– Вы имеете в виду то, о чем вы говорили?

– Нет, я имею в виду то, о чем говорил фазан недалеко отсюда.

– Действительно, мне показалось, что я слышал кудахтанье, но подумал, что ошибся.

– Вы не ошиблись; есть один петух: он сидит на большом каштане, господин Люсьен, в ста шагах отсюда. Я его слышал, проходя мимо.

– Ну и хорошо, – улыбнулся Люсьен, – его нужно завтра съесть.

– Я бы его уже снял, – сказал Орланди, – если бы не опасался, как бы в селении не подумали, что я стреляю совсем не по фазану.

– Я это предусмотрел, – заметил Люсьен. – Кстати, – добавил он, поворачиваясь ко мне и вскидывая на плечо свое ружье, которое он только что зарядил, – окажите честь.

– Минуту! Я не настолько уверен в своем выстреле, как вы, а мне очень хочется съесть свою часть этого фазана, поэтому стреляйте вы.

– Конечно, – согласился Люсьен, – у вас нет привычки, как у нас, охотиться ночью, и вы, конечно, выстрелите слишком низко. Однако, если вам нечем будет заняться завтра днем, вы сможете взять реванш.

IX

Мы вышли из развалин со стороны, противоположной той, откуда входили; Люсьен шел впереди.

Когда мы оказались в кустарнике, фазан обнаружил себя, вновь начав кудахтать.

Он был примерно в восьмидесяти шагах от нас или чуть ближе, скрытый в ветвях каштана, подходы к которому были затруднены растущим всюду густым кустарником.

– Как же вы к нему подойдете, чтобы он вас не услышал? – спросил я Люсьена. – Мне кажется, это нелегко сделать.

– Да, – отвечал он мне, – и если бы я только смог его увидеть, я застрелил бы его отсюда.

– Как это отсюда? Ваше ружье может убить фазана с восьмидесяти шагов?

– Дробью – нет, а пулей – да.

– А, пулей!.. Можете не продолжать, это совсем другое дело. И вы правильно сделали, что взяли на себя выстрел.

– Вы хотите его увидеть? – спросил Орланди.

– Да, – ответил Люсьен, – признаюсь, это доставило бы мне удовольствие.

– Тогда подождите.

И Орланди принялся подражать кудахтанью курочки фазана.

Почти сразу же, не видя фазана, мы заметили движение в листве каштана. Фазан поднимался с ветки на ветку, отвечая своим кудахтаньем на призывы Орланди.

Наконец он появился на верхушке дерева и стал хорошо виден, выделяясь в неясной белизне неба.

Орланди замолк; фазан замер.

Люсьен сразу же снял ружье с плеча и, прицелясь, выстрелил.

Фазан упал вниз как ком.

– Ищи! – приказал Люсьен Диаманту.

Собака бросилась в кусты и скоро вернулась, держа фазана в зубах.

Пуля пробила птицу насквозь.

– Прекрасный выстрел, – сказал я, – не могу не выразить моего восхищения вами и вашим замечательным ружьем.

– О! В том, что я сделал, – возразил Люсьен, – моей заслуги меньше, чем вы думаете: один из стволов имеет нарезку и стреляет, как карабин.

– Неважно! Даже если это был выстрел из карабина, он заслуживает всяческих похвал.

– О! – воскликнул Орланди. – Из карабина господин Люсьен попадает с трехсот шагов в пятифранковую монету.

– А из пистолета вы стреляете так же хорошо, как из ружья?

– Ну, почти так же: с двадцати пяти шагов, целясь в лезвие ножа, шесть пуль из двенадцати я всегда разрежу.

Я снял шляпу, приветствуя Люсьена.

– А ваш брат, – спросил я его, – так же искусен?

– Мой брат? – переспросил он. – Бедный Луи! Он никогда не прикасался ни к пистолету, ни к ружью. И я все время опасаюсь, как бы в Париже не случилось с ним беды, потому что, будучи смелым человеком и желая поддержать честь нашей Корсики, он позволит себя убить.

И Люсьен опустил фазана в большой карман бархатной куртки.

– А теперь, – сказал он, – мой дорогой Орланди, до завтра.

– До завтра, господин Люсьен.

– Я знаю вашу точность; в десять часов вы, ваши друзья и родственники, будете в конце улицы, не так ли? Со стороны горы в этот же час на другом конце улицы будет находиться Колона также со своими родственниками и друзьями. Ну а мы будем на ступенях церкви.

– Договорились, господин Люсьен, спасибо за заботу. И вас, сударь, – продолжал Орланди, повернувшись в мою сторону, – я благодарю за оказанную честь.

И мы расстались, обменявшись приветствиями. Орланди скрылся в кустах, а мы вернулись на дорогу, ведущую в селение.

Диамант же оставался какое-то время между Орланди и нами, оглядываясь то направо, то налево. После короткого колебания он оказал нам честь, предпочтя нас.

Признаюсь, что, перебираясь через двойную гряду отвесных скал, о которых упоминалось выше, я испытывал некоторое беспокойство относительно того, как пройдет спуск: он, как известно, вообще намного труднее, чем подъем.

Я с нескрываемым удовольствием заметил, что Люсьен, без сомнения догадываясь о моих мыслях, выбрал другую дорогу – не ту, по какой мы пришли.

Эта дорога имела еще одно преимущество – она давала возможность продолжить разговор, который, естественно, прерывался на трудных участках.

Итак, поскольку склон был пологим, а дорога легкой, я, не сделав и пятидесяти шагов, приступил к привычным расспросам.

– Итак, мир заключен? – спросил я.

– Да, и, как вы могли заметить, не без труда. В конце концов я объяснил Орланди, что Колона первыми заговорили о мире. А у них пять человек убитых, в то время как у Орланди всего четыре. Колона вчера согласились на примирение, а Орланди пошли на это лишь сегодня. К тому же Колона согласились принародно отдать живую курицу Орланди – эта уступка подтверждает, что они признают себя неправыми. Она и решила дело и заставила Орланди согласиться.

– И именно завтра должно произойти это трогательное примирение?

– Завтра, в десять часов. Вы, я полагаю, не слишком огорчены? Вы ведь надеялись увидеть вендетту!

Молодой человек совсем невесело рассмеялся:

– Ах, какая чудесная вещь – вендетта! На протяжении четырехсот лет на Корсике только о ней и говорят. А вы увидите примирение. Да, это явление гораздо более редкое, чем вендетта.

Я расхохотался.

– Вот видите, – сказал он мне, – вы смеетесь над нами, и вы правы: по правде говоря, мы странные люди.

– Нет, я смеюсь по другому поводу: над тем, как вы сердитесь на самого себя за то, что вам так хорошо удалось все уладить.

– Неужели? Да если бы вы могли понимать корсиканскую речь, вы бы восхитились моим красноречием. Вот приезжайте через десять лет и, будьте спокойны, все здесь будут говорить по-французски.

– Вы прекрасный адвокат.

– Да нет, вы же знаете, я третейский судья. Какого дьявола! Обязанность третейского судьи – примирять. Меня могут назначить третейским судьей даже между Богом и Сатаной, чтобы я попытался их примирить, хотя в глубине сердца я убежден, что, послушав меня, милосердный Господь сделает глупость.

Я заметил, что предмет беседы только раздражает моего спутника, а потому не возобновил прервавшегося разговора, и, поскольку, со своей стороны, Люсьен тоже не делал таких попыток, мы вернулись домой не обменявшись более ни словом.

X

Гриффо ждал нас.

Еще до того как хозяин обратился к нему, он пошарил в кармане его куртки и извлек оттуда фазана (он услышал выстрел и узнал его).

Госпожа де Франки еще не спала, она лишь ушла в свою комнату и попросила Гриффо передать сыну, чтобы он зашел к ней перед сном.

Молодой человек, осведомившись, не нужно ли мне чего-нибудь, и получив отрицательный ответ, попросил у меня разрешения подняться к матери.

Предоставив ему полную свободу, я поднялся в свою комнату.

Я вновь оглядел ее, довольный собой, ибо мои познания по части проведения аналогий не подвели меня, и я гордился тем, что разгадал характер Луи так же, как и характер Люсьена.

Я неторопливо разделся, взял томик "Восточных мотивов" Виктора Гюго из библиотеки будущего адвоката и, полный самоуважения, лег в постель.

В сотый раз перечитал я стихотворение Гюго "Небесный огонь", когда вдруг услышал шаги: кто-то поднимался по лестнице и затем остановился прямо у моей двери. Я понял, что это хозяин дома: он пришел с намерением пожелать мне спокойной ночи и, по всей вероятности, опасаясь, не уснул ли я, сомневался, стоит ли открывать дверь.

– Войдите, – проговорил я, откладывая книгу на ночной столик.

Так оно и было: дверь открылась и появился Люсьен.

– Извините, – сказал он мне, – но я подумал, что был все-таки недостаточно приветлив с вами сегодня вечером, и не хотел идти спать, не принеся своих извинений. Я пришел покаяться перед вами: у вас, вероятно, еще есть ко мне изрядное количество вопросов, поэтому я отдаю себя полностью в ваше распоряжение.

– Тысяча благодарностей, – ответил я. – Напротив, именно благодаря вашей любезности я узнал почти все, что хотел. Осталось лишь выяснить один вопрос, но я пообещал себе не спрашивать вас о нем.

– Почему?

– Потому что это будет действительно слишком нескромно. Однако я вас предупреждаю, не настаивайте, иначе я за себя не отвечаю.

– Ну хорошо, спрашивайте: нет ничего хуже неудовлетворенного любопытства, оно естественно порождает разные предположения. А из трех предположений по крайней мере два весьма невыгодны для того, о ком идет речь, и весьма далеки от истины.

– Успокойтесь, мои самые оскорбительные на ваш счет предположения сведутся к тому, что вы, вероятно, колдун.

Молодой человек рассмеялся.

– Черт! – сказал он. – Вы и из меня сделали любопытного, подобного себе. Говорите, я вас сам об этом прошу.

– Хорошо. Вы были весьма любезны и разъяснили все, что мне было неясно, кроме одной загадки. Вы мне показали прекрасное оружие с историческим прошлым, на которое я попросил бы у вас разрешение еще раз взглянуть перед отъездом…

– Итак, это первое…

– Вы мне объяснили, что означают эти надписи на прикладах двух карабинов.

– Это второе…

– Вы мне объяснили, как благодаря феномену вашего рождения вы испытываете, даже находясь в трехстах льё от вашего брата, те же чувства, что и он; без сомнения, и он остро чувствует ваши переживания.

– Это третье.

– Увидев, как вы мучаетесь от тревоги, вызванной тем, что с братом явно происходит что-то неприятное, госпожа де Франки взволнованно осведомилась у вас о том, жив ли ваш брат, и вы ответили: "Если бы он был мертв, я бы это знал".

– Да, верно, я так ответил.

– Пожалуйста, если только объяснение будет доступно непосвященному, объясните мне ваши слова, прошу вас.

По мере того как я говорил, лицо молодого человека принимало столь серьезное и значительное выражение, что последние слова я произнес нерешительно.

И после того как я замолчал, наступила тишина.

– Хорошо, я вижу, что был бестактным, – сказал я ему, – давайте считать, что я ничего не говорил.

– Нет, – произнес он, – но дело в том, что, как человек светский, вы относитесь ко всему в какой-то мере недоверчиво. И я опасаюсь, что вы сочтете суеверием существующее на протяжении четырехсот лет старинное предание нашей семьи.

– Послушайте, – возразил я ему, – уверяю вас, что касается легенд и преданий, то трудно найти человека, который бы верил в них так, как я. И особенно безоглядно я верю в невозможное.

– Так вы верите в сверхъестественные видения?

– Хотите, я вам расскажу, что произошло со мной?

– Да, это придаст мне смелости.

– Мой отец умер в тысяча восемьсот седьмом году, следовательно, мне тогда не было и трех с половиной лет. Когда врач объявил о близкой кончине больного, меня переселили к старой кузине, жившей в доме, который стоял между двором и садом.

Она поставила мою кровать рядом со своей; меня уложили спать в обычное время, несмотря на несчастье, которое мне грозило и о котором я даже не имел понятия. Я уснул. Вдруг в дверь нашей комнаты трижды сильно постучали. Я проснулся, спустился с кровати и направился к двери.

"Ты куда?" – спросила кузина.

Разбуженная, как и я, этими тремя ударами, она не могла справиться с охватившим ее ужасом, так как прекрасно знала, что выходящая на улицу дверь была закрыта и что никто не мог постучать в дверь комнаты, где находились мы.

"Я хочу открыть папе: он пришел со мной попрощаться", – ответил я.

Она соскочила с кровати и уложила меня силой, потому что я рыдал и все время выкрикивал:

"Там за дверью папа, я хочу увидеть его перед тем, как он уйдет навсегда".

– А потом это видение появлялось снова? – спросил Люсьен.

– Нет, хотя я довольно часто его призывал. Но, может быть, Господь дарит детской чистоте способность, в которой отказывает грешному человеку.

– Тогда, – улыбаясь, сказал мне Люсьен, – наша семья более удачлива, чем вы.

– Вы видите ваших умерших родственников?

– Всегда, когда должно произойти или уже произошло какое-нибудь важное событие.

– А чем вы объясняете эту способность, дарованную вашей семье?

– Это сохраняется у нас как традиция. Я вам говорил, что Савилия умерла, оставив двух сыновей.

– Да, я помню.

– Пока они росли, всю ту любовь, что была бы адресована их родителям, будь те живы, оба мальчика направляли лишь друг на друга. Они поклялись, когда выросли, что ничто не сможет их разлучить, даже смерть. Я не знаю, в результате какого необычайного соглашения между ними это произошло, но, однажды они написали кровью на куске пергамента торжественное взаимное обещание, что тот, кто первым умрет, предстанет перед другим сначала во время своей смерти, а потом во всех знаменательных моментах жизни другого. Три месяца спустя один из братьев был убит, попав в засаду как раз в те минуты, когда другой брат запечатывал предназначенное ему письмо, собираясь нажать печаткой на еще дымящийся воск. В этот миг он услышал позади себя вздох. Обернувшись, он увидел своего брата: тот стоял рядом, положив руку ему на плечо, хотя он и не чувствовал тяжести его руки. Совершенно машинально он протянул предназначенное тому письмо. Брат взял его и исчез. Накануне своей смерти он вновь увидел своего брата. И конечно, эта клятва касалась не только обоих братьев, но и их потомков. С этого времени видения вновь появляются не только в последние мгновения умирающего, но и накануне важных событий.

– А у вас были видения?

– Нет, но, поскольку мой отец в ночь накануне своей смерти был предупрежден своим отцом, что умрет, я предполагаю, что я и мой брат также обладаем способностью наших предков, так как ничего предосудительного мы не совершили, чтобы потерять этот чудесный дар.

– Эта способность принадлежит только мужчинам из вашей семьи?

– Да.

– Странно!

– Но это так.

Я оглядел молодого человека: разумно и спокойно, полный достоинства, он говорил мне о казалось бы совершенно невозможном, и я повторил вслед за Гамлетом:

There are more things in heav’n and earth, Horatio,

Than are dreamt of in your philosophy.[7]7
  Гораций, много в мире есть того Что вашей философии не снилось.
  (У.Шекспир, «Гамлет», I, 5; пер. Б.Пастернака.)


[Закрыть]

В Париже я принял бы такого молодого человека за мистификатора, но здесь, в глубине Корсики, в безвестном маленьком селении, он скорее выглядел простаком, искренне заблуждающимся, или существом, наделенным способностью, которая делала его более счастливым, а может, и более несчастливым, чем другие люди.

– А теперь, – спросил он после долгого молчания, – знаете ли вы все, что хотели узнать?

– Да, благодарю, – ответил я, – тронут вашим доверием ко мне и обещаю вам сохранить тайну.

– Боже мой, – сказал он, улыбаясь, – да в этом нет никакой тайны: любой крестьянин в селе поведает историю, которую я сообщил вам. Я лишь надеюсь, что брат мой не будет никому в Париже хвалиться нашим чудесным даром. Это не приведет ни к чему хорошему: мужчины будут открыто смеяться, женщины – впадать в истерику…

При этих словах он встал, пожелал мне спокойной ночи и вышел из комнаты.

Я заснул не сразу, хотя и устал, а когда уснул, сон мой был неспокойным.

В своих снах я смутно вновь увидел тех, с кем я днем встречался в реальности, но все они действовали как-то странно и беспорядочно. Лишь на рассвете я спокойно заснул и проснулся, когда раздался звук колокола, который, казалось, звенел у меня в ушах.

Лежа в постели, я дернул свой колокольчик, потому что мой цивилизованный предшественник позаботился о том, чтобы шнурок колокольчика можно было достать рукой – роскошь, единственная в своем роде во всем селении.

Вскоре появился Гриффо с теплой водой.

Я отметил, что Луи де Франки достаточно хорошо вымуштровал своего камердинера.

Люсьен уже дважды спрашивал, не проснулся ли я, и объявил, что в половине десятого, если я не подам признаков жизни, он сам войдет в мою комнату.

Было двадцать пять минут десятого, и, следовательно, он вот-вот должен был появиться.

На этот раз он был одет на французский вкус и даже с французской элегантностью. На нем был черный редингот, цветной жилет и белые панталоны, ибо к началу марта на Корсике уже давно надевают белые панталоны.

Он заметил, что я его разглядываю с удивлением.

– Вам нравится моя одежда, – сказал он, – это еще одно доказательство, что я не совсем дикарь.

– Да, конечно, – ответил я, – и сознаюсь, немало удивлен, обнаружив такого прекрасного портного в Аяччо. А я в своем бархатном костюме выгляжу рядом с вами каким-то Жаном Парижским.

– Это потому что мой костюм целиком от У манна, и ничего больше, мой дорогой гость. Так как у нас с братом совершенно одинаковые размеры, то он, удовольствия ради, полностью взял на себя задачу о моем гардеробе, хотя я пользуюсь его подарками, как вы прекрасно понимаете, лишь в особых случаях: когда приезжает господин префект, когда совершает турне генерал, командующий восемьдесят шестым департаментом, или когда я принимаю такого гостя, как вы, и это удовольствие совпадает с торжественным событием, которое должно произойти.

Этот молодой человек сочетал в себе неиссякаемую иронию с незаурядным умом. Он мог порой озадачить своего собеседника, но всегда оставался безукоризненно вежливым и сдержанным.

Я ограничился поклоном в знак благодарности, между тем как он с положенной в этих случаях тщательностью натянул пару желтых перчаток, сшитых по его руке Боувеном или Руссо.

В этой одежде он действительно выглядел истинно элегантным парижанином.

А тем временем я и сам закончил одеваться.

Прозвонило без четверти десять.

– Итак, – сказал Люсьен, – если вы хотите увидеть этот спектакль, я думаю, что нам уже пора занимать свои места, конечно, если вы не предпочтете остаться завтракать, что будет более разумно, как мне кажется.

– Спасибо, но я редко завтракаю раньше одиннадцати или полудня; таким образом, я надеюсь успеть и то и другое.

– В таком случае отправимся в путь.

Я взял шляпу и последовал за ним.