Текст книги "Жорж. Корсиканские братья. Габриел Ламбер. Метр Адам из Калабрии"
Автор книги: Александр Дюма
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 52 страниц)
XXVIII
ЦЕРКОВЬ ХРИСТА СПАСИТЕЛЯ
Улица перед воротами тюрьмы, как нетрудно понять, была запружена любопытными. Такое зрелище в Порт-Луи бывало редким, и все хотели видеть если не казнь, то хотя бы смертника.
Начальник тюрьмы спросил осужденного, как он желает дойти до эшафота. Жорж ответил ему, что хочет идти пешком. Его желание было исполнено – то была последняя любезность губернатора.
Восемь конных артиллеристов ожидали Жоржа у ворот тюрьмы. На всех улицах, по которым он должен был пройти, английские солдаты были выстроены в два ряда, охраняя осужденного и сдерживая любопытных.
Когда приговоренный появился, раздался громкий гул, однако, к удивлению Жоржа, почти не слышно было криков ненависти; раздавались разные возгласы, но прежде всего они выражали участие и жалость. Ведь люди всегда неравнодушны к красивому и гордому человеку, идущему на смерть.
Жорж шагал твердо, высоко подняв голову, со спокойным лицом. Однако в этот час на сердце у него было невыносимо тяжело.
Он думал о Саре.
О Саре, которая не попыталась его увидеть, не написала ни слова, ничем не напомнила ему о себе.
О Саре, в которую он верил и с которой теперь было связано его последнее разочарование.
Конечно, если бы она его любила, ему не хотелось бы умирать; забытый Сарой, он готов был испить чашу до дна.
А рядом с его обманутой любовью страдала его униженная гордость.
Он потерпел поражение во всем; его превосходство над другими людьми не привело к достижению ни одной цели.
Результатом всей его долгой борьбы оказался эшафот, к которому он шел всеми покинутый.
Когда люди будут говорить о нем, они скажут: "Это был безумец".
Время от времени он улыбался своим мыслям. Улыбка эта, внешне обычная для него, была, на самом деле, горька.
И все же на пути он надеялся увидеть Сару, искал ее взглядом на всех перекрестках, во всех окнах.
Сара, бросившая ему букет, когда он, уносимый Антримом, устремлялся к победе и стал победителем, неужели она не уронит слезы на его пути, когда он, побежденный, идет к эшафоту?
Но ее нигде не было видно.
Он прошел всю Парижскую улицу, повернул направо и приблизился к церкви Христа Спасителя.
Церковь была затянута черной тканью, как для погребального шествия. А разве осужденный, идущий к месту казни, не живой труп?
Подойдя к дверям, Жорж вздрогнул. Возле доброго старика-священника, ждавшего его на паперти, стояла женщина, одетая в черное, с черной вуалью на лице.
Что она здесь делает, эта женщина во вдовьем платье? Кого она ждет?
Пораженный, Жорж невольно ускорил шаг, не сводя с нее глаз.
По мере того как он приближался к ней, его сердце билось все сильнее; его пульс, столь спокойный при известии о казни, стал лихорадочным при виде этой женщины.
Едва он ступил на первую ступень маленькой церкви, женщина первая шагнула к нему. Жорж, одним прыжком преодолев четыре ступени, поднял ее вуаль, громко вскрикнул и упал на колени.
Это была Сара.
Она торжественно подала ему руку; в толпе воцарилось молчание.
– Слушайте, – обратилась она к толпе, – на пороге церкви, куда он входит, на пороге могилы, куда он готов сойти, я всех вас перед Богом и людьми призываю в свидетели – в свидетели того, что я, Сара де Мальмеди, спрашиваю Жоржа Мюнье, хочет ли он взять меня в жены?
– Сара! – воскликнул Жорж, разразившись рыданиями. – Сара, ты самая достойная, самая благородная, самая великодушная из всех женщин!
Затем, поднявшись с колен и обхватив Сару рукой, как будто боясь потерять ее, Жорж произнес:
– Идем, вдова моя!
И он ввел ее в церковь.
Никогда еще не было триумфатора более гордого своим триумфом, чем Жорж. В одно мгновение, в одну секунду для него все изменилось. Одним своим словом Сара возвысила его над всеми людьми, смотревшими с усмешкой, как он шел мимо них. То был уже не бедный безумец, беспомощно стремящийся к недосягаемой цели и умирающий прежде, чем он достиг ее, то был победитель, поверженный в момент победы. То был Эпаминонд, вырывающий копье из своей груди, но последним взглядом преследующий бегущих врагов.
Так, благодаря лишь силе своей воли и своим несомненным достоинствам, он, мулат, заставил белую женщину полюбить его и, хотя он ни сделал и шага в ее сторону и не повлиял на ее решение ни словом, ни письмом, ни жестом, она сама ждала его на пути к эшафоту и перед всеми, чего в колонии еще не бывало, избрала своим супругом.
Теперь Жорж мог спокойно умереть, вознагражденный за неутомимую борьбу с предрассудком, который, нанеся ему смертельный удар, сам был повержен в этой борьбе.
Все эти мысли промелькнули в голове Жоржа, в то время как он вел Сару в церковь. Это уже не был смертник, готовый взойти на эшафот, это был мученик, возносящийся на небо.
Двадцать солдат выстроились в два ряда в церкви; четверо охраняли клирос. Жорж прошел между рядами, не замечая их, и стал вместе с Сарой на колени перед алтарем.
Священник начал брачную мессу. Жорж не слушал его слов; держа руку Сары, он по временам с глубоким презрением окидывал взглядом присутствующих.
Затем он снова глядел на Сару, бледную и оцепеневшую, ощущал дрожь ее руки в своей руке, пытался выразить взглядом всю свою любовь и благодарность и с трудом удерживал вздох; он, шедший умирать, думал при этом о том, каким счастьем была бы вся его жизнь рядом с этой женщиной.
О, то было бы небесным блаженством! Но небесное блаженство не для смертных.
В то время как продолжалась служба, Жорж, повернувшись, увидел среди толпы Мико-Мико, изо всех сил пытавшегося если не словами, то жестами умолить солдат, охранявших проход к клиросу, пропустить его к Жоржу. В награду за свою преданность он просил лишь взгляда, лишь прощального пожатия руки. Тогда Жорж обратился по-английски к офицеру с просьбой позволить славному китайцу подойти к нему.
В том, чтобы исполнить просьбу приговоренного, никакой опасности не было, по знаку офицера солдаты расступились, и Мико-Мико бросился к клиросу.
Бедный торговец питал дружеские чувства к Жоржу со времени их первой встречи, поэтому он разыскал Жоржа в полиции, а теперь явился к нему перед его казнью.
Мико-Мико упал на колени, и Жорж подал ему руку. Китаец схватил ее и прижался к ней губами, и в тот же миг Жорж почувствовал в своей руке записку. Жорж встрепенулся.
Китаец же, сделав вид, что ему ничего не нужно было, кроме этой последней милости, и, получив ее, он ничего более не желает, удалился, не произнеся ни единого слова.
Жорж, нахмурившись, держал записку в руке. Что написано в ней? Конечно, что-то важное, но он не осмеливался посмотреть на нее.
Когда он время от времени бросал взгляд на Сару, такую прекрасную, такую преданную и такую далекую от земной любви, в сердце Жоржа, словно железный коготь, вонзалась небывалая, неведомая ему боль; думая об утраченном счастье, он невольно жалел о жизни и, чувствуя, что душа его готова подняться к небу, в то же время знал, что его сердце приковано к земле.
Тогда он с ужасом понял, что ему предстоит умереть в отчаянии.
Записка жгла ему руку. Он не решался прочесть ее, боясь быть замеченным солдатами, которые его охраняли, но она внушила ему какую-то неясную надежду, хотя любая надежда в его положении была бы чистым безумием.
Ему не терпелось заглянуть в нее, но благодаря огромному самообладанию он ничем не выдал внешне своего нетерпения и только стиснул бумагу в кулаке с такой силой, что ногти его вонзились в ладонь.
Сара молилась.
Наступило время освящения святых даров; священник поднял освященную облатку, мальчик, прислуживавший в церкви, зазвенел колокольчиком, все встали на колени.
Жорж воспользовался этим мгновением и, также преклонив колени, прочитал записку. Там была лишь одна строка:
"Мы здесь. Приготовься".
Первые два слова были написаны Жаком, последнее – почерком Пьера Мюнье.
Не успел удивленный Жорж, один среди всей толпы, поднять голову и окинуть взором окружающих, как дверь ризницы распахнулась, из нее выбежали восемь моряков, схватили четырех солдат, стоявших у клироса, приставив к груди каждого из них по два кинжала. Тут же подскочили Жак и Пьер Мюнье: Жак унес Сару, а Пьер увел Жоржа. Оба супруга оказались в ризнице, туда в свою очередь вбежали восемь моряков, держа перед собой четырех английских солдат и тем самым оберегая себя от пуль англичан. Жак и Пьер закрыли дверь и прошли через другую, выходившую в поле, у которой их ожидали два оседланных коня: то были Антрим и Ямбо.
– На коней! – вскричал Жак. – Гоните во весь опор к Могильной бухте!
– А ты? А отец? – воскликнул Жорж.
– Пусть они попробуют захватить нас среди моих храбрых моряков, – сказал Жак, сажая Сару в седло, пока Пьер Мюнье подсаживал Жоржа в седло.
Затем, возвысив голос, он закричал:
– Ко мне, мои ласкары!
Тотчас из леса Длинной горы появились сто двадцать молодцов, вооруженных до зубов.
– Ну, в путь, – сказал Жак Саре, – увозите его, спасайте его…
– А вы? – спросила Сара.
– Не волнуйтесь, мы последуем за вами.
– Жорж! – воскликнула Сара. – Во имя Всевышнего, едем!
И девушка пустила свою лошадь в галоп.
– А наш отец? – воскликнул Жорж. – Наш отец?
– Клянусь жизнью, я отвечаю за все, – ответил Жак, плашмя хлестнув Антрима клинком своей сабли.
И Антрим помчался словно ураган, унося своего всадника: через десять минут он вместе с Сарой оказался за малабарским лагерем, в то время как Пьер Мюнье, Жак и его моряки мчались за ним с такой скоростью, что англичане не успели и опомниться, а небольшой отряд уже был на другом берегу Девичьего ручья – другими словами там, где его не могла достать ружейная пуля.
XXIX
"ЛЕСТЕР"
К пяти часам пополудни в тот же самый день, когда произошли описанные нами события, корвет «Калипсо» шел бейдевинд под всеми парусами по курсу ост-норд-ост, гонимый ветром, который, как всегда в этих краях, дул с востока.
Кроме достойных матросов и старшего помощника капитана, боцмана по прозвищу Железный Лоб, которого читатель если еще и не видел, но о котором уже слышал, на борту корабля появились еще трое: Пьер Мюнье, Жорж и Сара.
Пьер Мюнье прогуливался с Жаком от бизань-мачты до грот-мачты и обратно.
Жорж и Сара сидели бок о бок на корме. Жорж смотрел на Сару, держа ее руку в своих руках; взор Сары был обращен к небу.
Надо было бы побывать в том страшном положении, из которого только что удалось вырваться двум влюбленным, чтобы понять великое счастье и бесконечную радость, охватившую их, когда они стали свободными в необъятном океане, правда уносившем их далеко от родины, но от родины, беспрерывно их преследовавшей, словно мачеха. И все же горестный вздох порой вырывался из груди одного из них, и тогда другого охватывал трепет. Сердце, так долго страдавшее, не осмеливается поверить неожиданному счастью.
Зато они были свободны, зато над ними было только небо, впереди – только море, и со всей скоростью быстроходного корвета они удалялись от Иль-де-Франса, где жизнь чуть не привела их к роковому концу. Пьер и Жак разговаривали, а Жорж и Сара сидели молча, и изредка то он, то она шептали имена друг друга – вот и все.
Пьер Мюнье время от времени замолкал и смотрел на них с невыразимым восхищением: старик так настрадался, что сам не мог понять, откуда у него берутся силы, чтобы вынести теперь это нежданное счастье.
Менее чувствительный Жак смотрел в ту же сторону, но было ясно, что его взгляд устремлен не на только что описанную нами картину, а рыщет поверх голов Жоржа и Сары, в направлении Порт-Луи.
Он не только не разделял общей радости, но порой казался озабоченным и проводил рукой по лбу, словно пытаясь рассеять тревожные мысли.
Что касается Железного Лба, то он спокойно беседовал с рулевым; добряк-бретонец отличался необычайной требовательностью и размозжил бы голову первому, кто не выполнил бы беспрекословно его приказа, но во всем остальном это был простой человек, совершенно лишенный чванства: со всеми здоровался за руку, заводил разговор с первым встречным.
Весь остальной экипаж выглядел беззаботно, как это обычно бывает у моряков после сражения или бури; дежурные несли вахту на палубе, несколько матросов находились в батарее.
Пьер Мюнье, всецело поглощенный счастьем Жоржа и Сары, все же заметил, что его старший сын чем-то встревожен, но сколько он ни следил за его взглядом, он не увидел в западном направлении ничего, кроме сгущавшихся там огромных туч, и подумал, что Жака беспокоят именно они.
– Нам угрожает буря? – спросил он у сына в одну из тех минут, когда тот пристально изучал горизонт.
– Буря?! – воскликнул Жак. – Клянусь, "Калипсо" боится бури не более, чем эти чайки. Нам угрожает нечто похуже.
– И что же нам угрожает? – в тревоге спросил Пьер Мюнье. – Я было думал, что, ступив на твое судно, мы спасены.
– Несомненно, – ответил Жак, – что сейчас наше спасение ближе, чем двенадцать часов тому назад, когда мы прятались в лесах Малой горы, а Жорж произносил свою исповедальную молитву в церкви Христа Спасителя. Но, хотя мне не хочется вас огорчать, отец, я пока еще не могу поручиться за то, что наши головы прочно держатся у нас на плечах.
Затем, не обращаясь к кому-либо в отдельности, он скомандовал:
– Человек, на бом-брам-рей!
Мгновенно три матроса ринулись вперед, один из них за несколько секунд добрался до указанного места, а двое тут же вернулись, спустившись с мачты.
– А чего же ты боишься, Жак, – продолжал старик, – думаешь, они попытаются преследовать нас?
– Да, отец, – ответил Жак, – на этот раз вы попали в самую точку, у них в Порт-Луи стоит фрегат под названием "Лестер", я его хорошо знаю и, должен вам признаться, боюсь, что нам не избежать встречи с ним, он не даст нам уйти, не предложив сыграть в кегли, а нам придется согласиться.
– Но мне кажется, – сказал Пьер Мюнье, – что, как бы то ни было, мы опережаем его на двадцать пять – тридцать миль и при нашей скорости быстро окажемся вне поля его зрения.
– Бросить лаг! – приказал капитан.
Три матроса тут же принялись за дело. Жак внимательно наблюдал за ними и, когда они закончили, спросил:
– Сколько узлов?
– Десять узлов, капитан, – ответил один из матросов.
– Ну что ж, для корвета, идущего бейдевинд, это прекрасный ход; в английском флоте имеется, быть может, лишь один фрегат, который может идти быстрее на пол-узла; к несчастью, нам придется иметь дело именно с ним, если губернатор вздумает преследовать нас.
– О, если это зависит от губернатора, то он конечно же не будет преследовать нас, – заметил Пьер Мюнье, – ты ведь знаешь, что губернатор был другом твоего брата.
– Прекрасно знаю! Это не помешало ему позволить, чтобы того приговорили к смертной казни.
– Но мог ли он поступить иначе, не нарушив своего долга?
– В данном случае, отец, речь идет не о нарушении долга, здесь затронуто его самолюбие. Ведь понятно, если бы губернатор имел право помиловать Жоржа, то он бы так и сделал, доказав свое великодушие, а тем самым и свое превосходство; но Жорж ускользнул от него в ту минуту, когда тот считал, что крепко держит его в руках. Значит, Жорж взял над ним верх; естественно, губернатор не захочет быть униженным.
– Парус! – закричал матрос на марсе.
– Ну вот! – воскликнул Жак, кивнув отцу. – И где же? – спросил он, подняв голову.
– Под ветром от нас, – ответил матрос.
– На какой широте?
– Приблизительно на широте острова Бочаров.
– И откуда он идет?
– Кажется, из Порт-Луи.
– Это по нашу душу, – прошептал Жак, взглянув на отца, – я же вам говорил, что мы еще не спаслись от их когтей.
– Что происходит? – спросила Сара.
– Ничего, – ответил Жорж, – кажется, нас преследуют, вот и все.
– О Боже, – воскликнула Сара, – вернув его мне, ты сотворил чудо, но неужели лишь для того, чтобы снова отнять его у меня! Это невозможно!
Тем временем Жак взял подзорную трубу и поднялся на грот-марс. Несколько минут он с предельной сосредоточенностью наблюдал за парусом, который был замечен матросом, затем сложил трубу ладонью, спустился, насвистывая, и подошел к отцу.
– Ну что? – спросил старик.
– Как видно, – сказал Жак, – я не ошибся, наши добрые друзья-англичане охотятся за нами; к счастью, – добавил он, взглянув на часы, – через два часа наступит полная темнота, а луна взойдет лишь в полпервого ночи.
– И тогда, ты думаешь, нам удастся уйти от них?
– Мы сделаем все возможное, отец, – сказал Жак, – не волнуйся. Я не тщеславен и не люблю таких передряг, в которых ничего, кроме колотушек, не получишь. А уж что касается этого дела – то будь я проклят, если откажусь поостеречься.
– Что ты говоришь, Жак, – воскликнул Жорж, – ты, бесстрашный и непобедимый, хочешь бежать от врага?
– Дорогой брат, я всегда бегу от дьявола, если у него в карманах пусто, а рога на два дюйма длиннее моих. Вот если бы карманы у него были битком набиты, тогда я, возможно, и рискнул бы подраться с ним.
– Но знаешь, скажут ведь, что ты испугался.
– А я скажу, черт побери, что это правда. Ну какая нам польза, если эти молодцы нас захватят? Тогда дело пропало, нас всех до одного повесят на реях, а если мы одержим верх, мы вынуждены будем потопить их вместе с судном.
– Как это потопить?
– Непременно, а как же иначе – если б это были негры, мы бы их продали, но ведь это белые, какой в них прок?
– О Жак, дорогой брат, вы никогда не совершите подобного, правда?
– Сара, сестрица, – ответил Жак, – мы сделаем все, что в наших силах; впрочем, когда все начнется, если, конечно, начнется, мы поместим вас в укромное местечко и вы ничего не увидите – следовательно, для вас как бы ничего и не было.
Затем, поглядев на идущее позади судно, он произнес:
– Да, да, вот оно появляется, видны верхушки марселей, видите, отец?
– Я вижу лишь белую точку, она покачивается на волне, словно чайка.
– Да, именно так. Только ваша чайка – это отличный, превосходный тридцатишестипушечный фрегат. Хотя, знаете ли, фрегат – тоже птица, однако орел, а не ласточка.
– Но, может быть, это какое-нибудь другое судно, например торговое?
– Торговое судно не ходит бейдевинд.
– Но мы-то идем.
– О, мы другое дело, мы бы не могли пройти мимо Порт-Луи, для нас это означало бы очутиться в пасти волка, поэтому нам пришлось идти бейдевинд.
– А ты не можешь увеличить скорость корвета?
– Он несет на себе все, что сейчас можно нести, отец. Когда ветер будет сзади, мы поднимем еще несколько парусов и ускорим ход на два узла, но фрегат сделает то же самое; скорость "Лестера" превышает нашу на одну милю. Я давно это знаю.
– Значит, он догонит нас завтра днем?
– Да, если мы не сможем ускользнуть от него ночью.
– Ты думаешь, нам это удастся?
– Смотря какой капитан им управляет.
– Ну, а если он нас догонит?
– Тогда, отец, дело решит абордаж, ведь вы понимаете, что артиллерийский бой для нас неприемлем. Прежде всего потому, что у "Лестера", если это он – а я готов поручиться, ставлю сто негров против десяти, что это он, – на двенадцать орудий больше, чем у нас; к тому же на случай ремонта в его распоряжении Бурбон, Иль-де-Франс и Родригес; у нас же лишь безбрежное море и необъятное пространство. Суша наш враг; спасти нас могли бы только крылья.
– А если абордаж?
– Тогда мы можем выступить на равных: у нас есть гаубицы, которые, быть может, не очень-то разрешены на военных судах, но мы, пираты, даровали себе это право собственной властью. Затем, экипаж фрегата в мирное время имеет команду в двести семьдесят человек, у нас – двести шестьдесят, а если учесть, какие они бравые молодцы, то, можно считать, что силы равны. А теперь успокойтесь, отец, вот и колокол звонит, не будем пренебрегать ужином.
Действительно, было семь часов вечера, и с обычной точностью раздался сигнал к ужину.
Жорж взял Сару под руку. Пьер Мюнье последовал за ними, и втроем они спустились в каюту Жака, которая из-за присутствия Сары была преобразована в столовую.
Жак немного задержался, чтобы отдать распоряжения боцману Железному Лбу, своему помощнику.
Внутренние помещения "Калипсо" представляли любопытное зрелище не только для моряка. Словно любовник, украшающий свою возлюбленную со всею доступной ему роскошью, Жак украсил "Калипсо" всеми нарядами, какими можно одарить морскую нимфу. Лестницы красного дерева блестели как зеркало; медная оснастка, чищенная трижды в день, сверкала как золото; наконец, все орудия убийства – топоры, сабли, карабины, – размещенные в причудливой композиции вокруг орудийных люков, откуда пушки выставляли свои бронзовые шеи, казались украшениями, расставленными умелым декоратором в мастерской какого-нибудь знаменитого художника.
Но особенным великолепием отличалась капитанская каюта. Мы уже упоминали, что Жак был большой жизнелюб и, подобно тому, как некоторые люди в чрезвычайных обстоятельствах умеют обходиться без самого насущного, в повседневной жизни любил наслаждаться всеми причудами роскоши. Итак, каюта Жака, служащая одновременно салоном, спальней и кабинетом, была в своем роде образцом.
С двух его сторон, у правого и левого бортов, царственно раскинулись два широких дивана; под ними скрывались вместе с лафетами две пушки, о существовании которых можно было догадаться, только находясь снаружи. Один из диванов служил Жаку постелью, а другой предназначался для отдыха. В простенке между двумя окнами висело превосходное венецианское зеркало в раме стиля рококо, изображающей амуров среди хитросплетения цветов и плодов. Наконец, с потолка свисал серебряный светильник, несомненно похищенный из алтаря Мадонны, такой совершенной работы, что его безошибочно можно было отнести ко времени расцвета Возрождения.
Диваны и стены были задрапированы прекрасной индийской тканью: золотые цветы, вьющиеся по алому полю, казалось, были вышиты без изнанки иглой волшебницы.
Эту каюту Жак уступил Жоржу и Саре; но, поскольку венчание в церкви Христа Спасителя было прервано и Сара не была уверена в законности их брака, Жорж дал ей понять, что только днем будет вместе с ней в этом святилище, а ночь будет проводить в другом помещении.
В этом-то помещении, как уже было сказано, и собирались обедать.
Неожиданным счастьем для этих четырех людей было оказаться вместе, за одним столом, после того как они чуть было не разлучились навеки. На какой-то миг они забыли об окружающем мире и думали только друг о друге. Прошлое и будущее были забыты ради настоящего.
Обед продолжался около часа, но им он показался не дольше секунды, затем все поднялись на палубу.
Прежде всего они обратили взгляд назад, в сторону фрегата.
Наступила минута молчания.
– А вы знаете, мне кажется, что фрегат исчез, – сказал Пьер Мюнье.
– Это потому что паруса в тени, так как солнце опустилось к горизонту, – ответил Жак, – но посмотрите, отец, в этом направлении.
И капитан жестом показал, с какой стороны он видит корабль.
– Да, да, теперь вижу, – сказал старик.
– Он даже приблизился, – заметил Жорж.
– Да, примерно на милю или две, Жорж, взгляни: ты различишь даже нижние паруса, фрегат не далее чем в пятнадцати милях от нас.
В эти минуты "Калипсо" находилась напротив прохода Мыса; другими словами, начала удаляться от острова; солнце на горизонте садилось в облака, и со стремительностью, свойственной тропическим широтам, наступала ночь.
Жак позвал боцмана; тот подошел со шляпой в руке.
– Ну, как вы думаете, Железный Лоб, – спросил Жак, – что это за судно?
– С вашего позволения, капитан, вам это известно лучше, чем мне.
– Не имеет значения, я желаю знать ваше мнение. Это торговое судно или военное?
– Изволите шутить, капитан, – ответил Железный Лоб, широко улыбаясь, – во всем торговом флоте и даже у Индийской компании нет судна, которое могло бы сравниться с нами в скорости, а этот нас догоняет.
– И насколько оно приблизилось с того времени, как мы его заметили, то есть за три часа?
– Мой капитан прекрасно это знает.
– Я спрашиваю ваше мнение, Железный Лоб, вдвоем мы определим точнее – ум хорошо, а два лучше.
– Мой капитан, оно выиграло примерно две мили.
– Хорошо, а как вы полагаете, что это за судно?
– Вы его узнали, капитан!
– Быть может, но я боюсь, что ошибаюсь.
– Невозможно, – произнес Железный Лоб, вновь засмеявшись.
– Ничего, говорите.
– Это "Лестер", черт бы его побрал!
– И вы думаете, на кого у него зуб?
– Мне кажется, на "Калипсо". Вы отлично знаете, капитан, что фрегат давно затаил злобу на "Калипсо", хотя бы за то, что она посмела разрезать надвое его фок-мачту.
– Прекрасно, боцман! Я знал все, что вы мне сообщили, но хотел убедиться в том, что вы разделяете мое мнение; через пять минут сменится вахта; дайте отдохнуть всем, кто не будет на дежурстве: часов через двадцать нам понадобятся все наши силы.
– Разве капитан не воспользуется ночью, чтобы навести фрегат на ложный след? – спросил боцман Железный Лоб.
– Тихо, об этом поговорим потом, а сейчас займитесь своим делом и исполняйте мои приказания.
Пять минут спустя вахта сменилась и свободные от дежурства матросы спустились в батарею; через десять минут все они уже погрузились в сон или делали вид, что спят.
И хотя среди команды не было ни одного, кому бы не было известно, что за "Калипсо" охотятся, они отлично знали своего капитана и полагались на него.
Тем временем корвет продолжал идти в том же направлении, однако волнение открытого моря снижало его скорость. Сара, Жорж и Пьер Мюнье спустились в каюту. Жак оставался на палубе.
Наступила ночь, и фрегат исчез из вида.
Прошло полчаса; Жак вновь позвал своего помощника, и тот немедленно предстал перед капитаном.
– Боцман Железный Лоб, – спросил Жак, – как вы полагаете, где мы сейчас находимся?
– Севернее Пушечного Клина, – ответил помощник.
– Прекрасно, сможете ли вы провести корвет между Пушечным Клином и Плоским островом, не зацепившись ни справа, ни слева?
– Я пройду с завязанными глазами, капитан.
– Чудесно; в таком случае, предупредите ваших людей приготовиться к маневрированию – нельзя терять время.
Каждый матрос занял свое место; наступила тишина.
Затем в этой тишине раздалась команда капитана:
– Повернуться другим бортом!
– Есть другим бортом! – повторил Железный Лоб.
Затем послышалась дудка старшины.
"Калипсо" некоторое время колебалась, как несущийся галопом конь, которого внезапно останавливают, затем медленно повернулась, накренившись под действием свежего ветра и высоких волн.
– Румпель вниз! – приказал Жак.
Рулевой повиновался, и корвет, применяясь к направлению ветра, стал выпрямляться.
– Выбраться на ветер! – подавал команды Жак. – Распустить задние паруса!
Оба маневра были выполнены одинаково быстро и успешно. Корвет завершил поворот, задние паруса стали надуваться, передние также наполнились ветром, и грациозное судно ринулось к горизонту в новом направлении.
– Боцман Железный Лоб, – распорядился Жак, следивший за ходом корвета с таким же удовольствием, с каким всадник следит за бегом своего скакуна, – обогните остров, используйте каждый порыв бриза, чтобы держаться ветра, и следуйте вдоль пояса скал, что тянутся от прохода Декорн до бухты Флак.
– Есть, капитан! – ответил его помощник.
– Ну что ж, спокойной ночи, боцман, – произнес Жак, – разбудите меня, когда поднимется луна.
И Жак пошел спать со счастливой беззаботностью – одной из привилегий тех, кто постоянно находится между жизнью и смертью.
Через десять минут он погрузился в глубокий сон и спал так же крепко, как любой из его матросов.
