Текст книги "Раскрась мое уродство (ЛП)"

Автор книги: А. Джаннкаро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 24 страниц)

Глава 13

ЭЛЛИЯ

«Вселенная написала в нас вымысел, он называется страх».

~Кристофер Пойндекстер

Я проснулась. Я не умерла. О Боже, почему? Почему ты не можешь просто позволить мне умереть? Потом это обрушивается на меня, как волна, сбивающая с ног в океане. Я не могу дышать, не могу подняться на воздух, течение затягивает под воду. Роуэн видел меня, он видел всю меня и все равно убежал. Я знаю, он видел все ужасные вещи, которые может предложить мир, я не дура, я знаю, что Роуэн – убийца, но, может быть, у него есть душа, как у моего отца, может быть, он плохой, но не злой. Он сбежал, когда увидел мое уродство, он даже не смог взглянуть в лицо правде о том, что было сделано со мной, человеком, который каждый день сталкивается со смертью.

Сейчас я определенно одна. Я чувствую, что здесь никого нет, в доме абсолютная тишина и ни звука. Я все еще голая, кроме трусов. Я резко вскакиваю с кровати, чтобы прикрыть свое тело свалившимися на пол пижамами. Ненавижу видеть свое тело. Еще больше ненавижу то, что его видел Роуэн. Его голос парализовал мои мысли страхом, и я просто повиновалась. Этому меня учили восемь лет, я повиновалась. Делай, что говорят, и боль не будет такой мучительно долгой.

Я так рада, что сейчас одна. Не хочу видеть глаза Роуэна сейчас, когда он узнал мою правду. Какая же я слабая, что поддалась и рассказала ему, хуже того, показала, что сделал со мной Рензо. Я хочу умереть. Сейчас больше, чем когда-либо. Я просто хочу, чтобы все это закончилось. Меня нельзя исправить. Я не хочу, чтобы меня исправляли, я хочу умереть, по-настоящему умереть, а не так. Хуже всего то, что после того, как я попыталась покончить с собой, Рензо избил меня так сильно, что мой мозг просто не позволяет убить себя, даже если хочу этого, я пыталась, но не могу этого сделать. Страх перед тем, что произойдет, если меня снова каким-то образом спасут, хуже, чем просто не умереть. Страх, страх калечит меня. Боль больше не причиняет никакой боли, только физическую. Я уже привыкла к побоям, ожогам и лезвиям. Но страх, чувство ужаса от предвкушения этой боли – худшее чувство в мире даже сейчас. Здесь, в безопасности, в моем доме с Роуэном, я боюсь, что он узнает, что я жива, найдет и придет за мной. Он не мог убить меня сам, ублюдок, он нанял для этого Роуэна. Ему не нужно было нежелательное внимание убитой жены; несчастный случай было гораздо проще объяснить своим фальшивым друзьям и гнилой гребаной семье. Трус. Убитая жена плохо скажется на его драгоценном деловом имидже.

Стыд от того, что Роуэн увидел мое полуобнаженное тело, не так страшен, как то, как мой секрет стал его бременем и он превратился в его ярость и как это напугало его настолько, что он сбежал. И все же освобождение от моего секрета не освободило меня, как я думала. Я все еще хочу умереть. Я стыжусь своих шрамов и своего тела. Только на моем лице нет подписи Ренцо. Но шрамы на сердце и в мозгу будет труднее всего забыть. На самом деле физическая боль с годами превратилась в облегчение, потому что, если бы я чувствовала только боль, я могла бы игнорировать слова, пронзающие мою душу, и сокрушительную реальность потери шести детей. Физическая боль заставляла меня жить в этот момент только этой болью, каждый раз на некоторое время, прежде чем агония моей реальности возьмет верх над болью. В конце концов я насладилась этой болью до дрожи. Я молилась о физической боли, потому что знала, возможно, она меня убьет. Я хотела, чтобы мне было больно, потому что хотела умереть. Я слишком сломлена, чтобы меня можно было исправить.

Я, крадучись, возвращаюсь в свою комнату, переодеваюсь в какую-нибудь одежду и иду заниматься единственным любимым делом. То, что принадлежит только мне. Готовкой. Ренцо быстро понял, как сильно я люблю готовить, и запретил мне это делать. Он нанял повара и запретил мне появляться на кухне. Так он еще больше сломал меня. Но здесь я могу готовить столько, сколько захочу. Видит Бог, Роуэн ни черта не умеет готовить. В своем маниакальном кулинарном безумии я решаю приготовить для него настоящее блюдо. На кухне не так много ингредиентов, но любой стоящий повар может приготовить блюдо практически из ничего. Есть что-то такое в том, чтобы находиться на кухне, что переносит меня в другой мир. Я переворачиваю вверх дном жалкое подобие кладовки Роуэна и решаю приготовить простую пасту «Арабиатта» и простые блинчики с яблоками и корицей на десерт. В кладовке много виски и несколько бутылок вина из нашего поместья. Я открываю одну, чтобы приготовить, и ещё одну, чтобы выпить, пока готовлю. Роуэн явно питается только скотчем, поскольку, кроме него и нескольких ингредиентов, которые я набрала для приготовления пасты, здесь ничего нет; ему действительно нужно сходить за покупками. Я боюсь даже заглянуть в морозилку, вдруг что-то выскочит и нападет на меня. Я чувствую себя намного лучше, чем в последние годы, и с легкостью передвигаюсь по кухне. Запахи, вкусы и звуки еды погружают меня в свой собственный маленький мир. Который мне на самом деле нравится. Я пью уже третий бокал вина и наслаждаюсь, когда вижу iPod, стоящий в углу, и не могу удержаться. Просматриваю список воспроизведения Роуэна, Боже, он любит грустную музыку. Я выбираю список воспроизведения, который не заставит меня снова перерезать себе вены, и прибавляю громкость.

Я наслаждаюсь вином, танцую на кухне, замешивая тесто для блинов, и мне действительно весело. Я забыла, как это – веселиться, я не делала этого уже очень давно. Музыка звучит достаточно громко, чтобы поднять мертвого, но мне нравится – пусть и сомнительный – музыкальный вкус Роуэна. Мой соус для пасты, потрясающий на вкус, жаль только, что не могу выйти через заднюю дверь и сорвать несколько свежих трав, чтобы сделать его идеальным. Вода для макарон уже закипает, и я полным ходом готовлю яблочную начинку для блинчиков. Запах теплых яблок и корицы заполнил весь дом, и мне еще больше хочется есть то, что я готовлю. Я проверяю срок годности на макаронах, прежде чем положить их в кастрюлю, чтобы убедиться, что они выглядят так, будто в кладовке никто не был уже год или даже больше.

Пока макароны варятся, я иду и накрываю маленький кухонный столик под окном. Я беру еще одну бутылку вина и открываю ее, чтобы подышать, пока готовлю ужин. Понятия не имею, когда Роуэн вернется домой, похоже, у него нет расписания. Я сливаю воду с макарон, смешиваю их с соусом, и все готово к подаче. Я бы отдала руку за свежий базилик за окном прямо сейчас.

Я танцую, переворачивая блинчики, как профессионал, когда поднимаю глаза и вижу Роуэна, который, опираясь на остров, наблюдает за мной с поднятыми бровями и наглой улыбкой на лице. Улыбка достигает его глаз.

Чувствую, что действительно дома. Я не хочу умирать прямо сейчас. Просто сейчас меня вполне устраивает просто жить.

Глава 14

Роуэн

«Смех ярче всего там, где лучше всего кормят».

~Ирландская пословица

Слышу музыку будучи снаружи дома – очевидно, она уже встала и нашла один из моих айподов. Когда я выхожу из машины в гараже, рубашка вызывает зуд из-за моих новых татуировок. Хорошо, что она не услышит нас из-за музыки; в любом случае, она пока не может попасть в гараж. Почему меня волнует, услышит ли она нас, мне это нужно, это я, это моя жизнь. Продавщица Барби заезжает на свободное место рядом с моей машиной, и я нажимаю на кнопку, чтобы закрыть дверь, погружая нас в темноту. Я весь напрягся при одной мысли об этом сладком маленьком теле, на которое я собираюсь претендовать. Она подходит ко мне, касаясь моей очень чувствительной груди, и держит ключи перед моим лицом. Она маленькая шалунья, скорее всего, именно так она и зарабатывает на продаже. Мой член подергивается от ее прикосновения к моей раздражённо болезненной коже. Я разворачиваю ее и грубо толкаю лицом вниз на водительское сиденье. В этом не будет ничего нежного, я планирую трахнуть ее и отправить домой. Я знаю, что мой водитель уже ждет по ту сторону двери, чтобы забрать ее, когда я закончу. Я услышал, как хрустят его шины по гравию подъездной дорожки, когда закрывал дверь.

– Не кричи, ты поняла? – шепчу я ей на ухо, натягивая слишком узкую юбку-карандаш на ее милую маленькую попку в форме сердечка. Она кивает, усаживаясь в автокресло. «Мне это нужно, – повторяю себе, – это именно то, что мне нужно».

– Я собираюсь трахнуть тебя, это будет так хорошо, что на некоторое время после этого ты будешь чувствовать дискомфорт, а потом ты уйдешь. Мы поняли друг друга? Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя, маленькая принцесса? – спрашиваю я, поглаживая пальцами ее промокшие трусики. О, она хочет, я чувствую это, но мне нужно услышать, как она это скажет. Я убийца, а не насильник. Она кивает. Нет, кукла Барби, я должен это услышать.

– Скажи мне, принцесса, я хочу, чтобы ты сказала, что хочешь, чтобы тебя трахнули прямо сейчас. – Я рычу ей в ухо, требуя, чтобы она поторопилась.

– Трахни меня, пожалуйста, пожалуйста, просто сделай это уже. – Она умоляла меня, задыхаясь и пылая от желания. Это заставило меня напрячься еще сильнее. О, я определенно нуждался в этом.

Я провожу руками по задней поверхности ее точеных бедер и снова натыкаюсь на ее увлажненную киску. Обеими руками я срываю с нее нижнее белье, вызывая вздох из ее маленького грязного рта. Рукой вдавливаю ее голову в сиденье. Она закрывает большую часть ее милого личика, и я затыкаю ей рот. Другой рукой я медленно провожу пальцами по ее горячей маленькой киске. Черт, она вся мокрая и явно наслаждается моими прикосновениями. Я вынимаю палец, и она слегка стонет, я только сильнее надавливаю на ее головку, одновременно ослабляя ремень и штаны, освобождая свой член из заточения. Прежде чем моя маленькая куколка Барби успевает понять, что ее поразило, я вхожу в нее по самые яйца. Я прикрываю ей рот рукой, оценивая звуки, которые она уже издает, пока приспосабливается к вторжению моего члена. Не давая ей времени на раздумья, я начинаю сильно входить в нее, удерживая ее маленькие бедра свободной рукой. Я чувствую, как она бьется в конвульсиях на моем члене, и понимаю, что для того, чтобы заставить эту малышку мурлыкать, понадобится совсем немного. Я трахаю ее сильнее, прижимая к боковой стенке сиденья автомобиля, ее колени бьются о подножки. Это, я уверен, оставит след. Я вижу слезы в уголках ее глаз, и это выводит меня из равновесия. Я наклоняюсь к ее уху и шепчу:

– Кончай, маленькая принцесса. Кончи следом за мной.

И она кончает. Отзывчивая малышка. Когда чувствую, что оргазм захлестывает ее, я вырываюсь и кончаю на всю ее маленькую сладкую попку. Мне нужна была эта разрядка, это чувство контроля и удовольствия. Я отпускаю ее лицо, когда уверен, что она замолчит. Я стягиваю юбку с ее покрытой спермой попки и открываю дверь гаража. Я оставляю ее стоять там, пока застегиваю молнию и вхожу в свой кабинет через дверь внутри гаража. Водитель отвезет ее домой. Мне нравится выражение ее лица, когда она понимает, что я только что использовал ее. Я использовал ее сладкое тело для себя, и ей это понравилось. Шлюшка.

Я вхожу в дом из гаража в свой кабинет. Раньше это была гостиная с телевизором, но я не мог работать в офисе Мика, поэтому занял это место, и мне нравится, что я могу заходить сюда из гаража. Моё новое тату проступает сквозь рубашку, и я чувствую, как она становится мокрой на плече и по правой стороне спины. Кажется, Робин сегодня немного увлекся.

Меня мгновенно ошеломил запах еды, хорошей еды, настоящей домашней еды. Она готовит. Я не хочу мешать ей, поэтому остаюсь в кабинете до тех пор, пока могу. Снимаю свою грязную рубашку и сажусь за письменный стол, открываю несколько писем и отвечаю на них, пока просто не могу больше ждать, мой желудок урчит от голода при запахах, доносящихся из кухни за моей дверью. Я не ел со времени завтрака с Каллумом и умираю от голода.

Я тихонько открываю дверь и выхожу на кухню, Лаури меня не видит, она танцует и переворачивает блинчики, думаю, музыка настолько громкая, что ничто не может ее потревожить. Я облокотился на островок и наблюдаю за ней; удивительно наблюдать на кухне за этой девушкой. Она не обращает внимания на то, что только что произошло в гараже. Эта мысль заставляет меня слегка улыбнуться, мне это было необходимо. Я снова чувствую себя самим собой.

Вспоминаю, как она готовила в кулинарной школе, и моя улыбка становится еще шире. Все-таки она не совсем потеряла себя.

Из моей малоиспользуемой кухни доносятся потрясающие запахи, и я удивляюсь, как она вообще нашла, что-то для готовки. Она потягивает бокал вина из нашего поместья – оно не ужасное, и мы действительно зарабатываем на нем деньги. Ее губы идеально держатся на краю бокала, когда она пробует вино цвета крови, и я почти вижу, как оно течет по ее горлу, как Лаури откидывает голову назад, чтобы достать последнюю каплю. Моя улыбка не исчезает, пока я смотрю, как она извивается и танцует, готовя от всей души. Она еще не заметила меня, и я получаю огромное удовольствие от этой ее стороны. Я вижу, как ее облаченное в одежду тело двигается так, словно оно совсем не сломано, и поражаюсь тому, насколько она на самом деле сильна.

Не сломлена.

Ее глаза встречаются с моими, когда она роняет блинчик на пол. Она улыбается и поднимает его, бросая в открытое мусорное ведро. Я не могу стереть улыбку со своего лица, да и не хочу. Она потрясающая.

Лаури наливает еще теста в сковороду, ничуть не обеспокоенная моим присутствием, и просто продолжает готовить. Говорить бессмысленно, музыка слишком громкая, чтобы услышать что-то еще, поэтому просто стою и смотрю на нее еще некоторое время. Ее плавные движения и абсолютная уверенность в себе так полярно противоположны той женщине, которая всего несколько часов назад разлетелась на тысячу кусочков на полу моей спальни. Меня привлекает эта женщина, которая танцует по моей кухне со сковородкой в руках. Я обхожу остров, чтобы присоединиться к ней на кухне, может быть, я смогу помочь. Кого я обманываю, я ни черта не умею готовить, она сама так сказала. Но почему-то хочется быть ближе. Как только вхожу в ее пространство, она застывает и прекращает танцевать. Я испортил момент, я чертов идиот. Она убавляет музыку, чтобы можно было говорить.

– Могу я помочь? – Я глупо спрашиваю, не зная, что еще сказать, и она разражается смехом, тем же самым, что и в день ее приезда, – поистине прекрасный звук. Она лишь качает головой. Наверное, я ничем не могу помочь. Я смеюсь вместе с ней и прислоняюсь к раковине.

– Нет, я почти закончила, Роуэн. Скоро сможем сесть и поесть настоящей еды.

Она заметила, что я без рубашки, и теперь ее глаза прикованы к моим татуировкам и груди. Она качает головой, снова встречаясь со мной взглядом:

– Садись, я сейчас принесу еду. Ты вернулся домой раньше, чем я думала, но макароны уже готовы. – Она указывает на маленький столик под окнами, уставленный бокалами и всем остальным.

Я подхожу и сажусь, не сводя с нее глаз ни на секунду. Я ожидал найти ее там же, где оставил сегодня утром; когда видел ее вчера вечером, она казалась не подлежащей восстановлению.

Я чувствую себя немного голым без рубашки, но не могу заставить себя оставить ее и пойти за ней. Надеюсь, она не чувствует на мне запах секса, потому что я все еще чувствую запах Барби. Ее тошнотворно сладкий парфюм висит на мне, цепляясь за кожу. Я хочу в душ, но еще больше – есть. Мой желудок снова громко протестует из-за пустоты. Ее глаза поднимаются на меня, и она хихикает. Я очень голоден.

Элия приносит на стол две тарелки с макаронами и садится напротив меня. Запах изумительного свежего соуса заполняет мои ноздри, и я внезапно становлюсь еще более голодным. Я наливаю вино в оба наших бокала.

– Боже, как вкусно пахнет, умираю с голоду. Спасибо. Ты знаешь, что выглядишь потрясающе, когда готовишь. – Ее взгляд пробегается по всему моему телу, но не останавливается на моих глазах. Я вижу, как она сканирует каждый дюйм тату. Я кашляю, чтобы привлечь ее внимание. Эта женщина заставляет меня стесняться, и это сбивает меня с толку.

– Прости, мне в удовольствие, просто я подумала, раз ты не умеешь готовить, то я лучше сделаю это, пока мы оба не умерли с голоду. – Она удивляется, когда я смеюсь над ее ответом. Не в силах больше ждать, я беру вилкой горячую пасту и начинаю есть. Это так вкусно, о Боже, я действительно не умею готовить, но это потрясающе. Она еще не откусила ни кусочка, когда понимаю, что девушка все еще смотрит на меня. Ее ореховые глаза прикованы ко мне, ее лицо ищет ответы на моей коже, она крутит волосы между пальцами, а затем заправляет их за ухо. Я должен заставить ее остановиться, чувствую себя странно, и это пугает.

– Может, мне... пойти надеть рубашку, чтобы ты могла съесть эту потрясающую еду, которую ты нам приготовила? – Она краснеет, и мне так хочется посмеяться над ней прямо сейчас, но наслаждаюсь тем, как заставляю чувствовать ее неловко. Она откусывает кусочек еды и не обращает на меня внимания. Но я вижу, как шестерёнки крутятся в ее мозгу в этих потрясающих лесных глазах.

– Они причиняют боль? – спрашивает она, проглотив еду. – То есть я знаю, что это больно, но насколько сильно? Эти огненно-красные края – новые? Там ты был весь день? – Она задает вопросы один за другим, не давая мне шанса ответить, пока не выплеснет их все. Очевидно, ей давно не с кем было поговорить, и ее разговорные навыки вышли на новый уровень.

– Да, новые, да, именно там я был, среди прочих мест, и да, они причиняют боль. Ничего похожего на ту боль, которую испытывала ты, но я стал наслаждаться этой болью, почти жаждать её. – Она впитывала мои ответы, и я видел, как она тщательно обдумывает каждый ответ. Никакого ответа, хотя я сказал ей то, что она хотела знать, и теперь закончила говорить. Я почти жалею, что она не включила музыку, сейчас крайне стало неудобно. Я возвращаюсь к запихиванию в рот изумительной пасты, чтобы не чувствовать себя неловко. Не люблю людей, но это просто странно. Я не привык делить с кем-то свое пространство, время приема пищи или свой дом.

Мы оба вычищаем свои тарелки дочиста, что свидетельствует о том, насколько плохо я готовлю. Я встаю, чтобы убрать наши тарелки, а она идет за мной на кухню, начинает раскладывать по тарелкам блинчики и яблочное пюре и садится обратно, скрестив под собой одну ногу. Я мог бы привыкнуть к такому ужину, не считая плохого разговора. Я сажусь и откусываю кусочек десерта – это просто рай! Очевидно, ей тоже нравится, потому что она даже не стала ждать, пока я сяду, прежде чем попробовать свой.

– Я обожаю оладушки, это просто потрясающе, спасибо большое. – бормочу я в перерывах между укусами райских блинчиков с корицей на своей тарелке.

– Блины, это блины. И всегда пожалуйста. Спасибо, что не убил меня, то есть за все... черт, прости. – Она вся взволнована, смущена и вдруг краснеет, и отводит глаза.

Ей тоже нужно немного поработать над своим фильтром «мозг-рот».

Она встает и выходит из кухни, унося с собой тарелку в свою комнату, и быстро идет по проходу, как будто собирается бежать, если я не буду за ней следить. Я решаю не идти за ней, а заканчиваю есть и убираюсь на кухне. Я вроде как уволил свою служанку до приезда Элии, так как объясняться с сумасшедшей пленницей было бы сложно, и теперь мне приходится поддерживать порядок в доме. Думаю, теперь могу нанять новую.

Я улыбаюсь: она точно разглядывала мою грудь. Ее глаза постоянно предают ее, я почти вижу в них ее мысли. Она никогда не спрашивала, что означают татуировки, – обычно это первый вопрос, который задают все. В отличии от нее, она никогда не спрашивала.

Плечо и бок теперь горят как в аду. Именно этой боли, жгучей, обжигающей кожу, которая длится несколько дней, я жажду. Она напоминает мне о том, кто я есть. Я плохой человек. Искусство Робин не меняет этого, просто мне легче смотреть в зеркало каждый день, но под ним я все равно остаюсь собой – уродливым убийцей.

Не позволяю ее доброте беспокоить меня; я знаю, что ей нужно время, чтобы разобраться во всем. Я поговорю с ней позже. А пока включаю музыку и мою посуду. Еда была такой вкусной, а готовка, похоже, как-то облегчает ее боль. Пойду-ка я, блин, за продуктами. Может, отпущу ее на новой машине, ей понравится выходить из дома.

Я погружаюсь в музыку, работу и ожоги на коже и на время забываю, что вчера убил двух мальчишек, а меньше часа назад трахал продавщицу машин в своем гараже. А еще о том, что в моей свободной комнате живет Лаури Спиллейн и она приготовила мне гребаный ужин, и ужинал с женщиной.

В голове снова стоит запах вчерашних мертвых лошадей, вытесняя вкусную еду, которую мы только что съели. Я домываю посуду, поднимаюсь в спортзал и начинаю бегать. Бегаю до тех пор, пока каждый дюйм моего тела не начинает гореть, а каждую мышцу не сводит, как пружина. После этого я все еще на взводе, но думаю, что смогу держать себя в руках, чтобы поговорить с ней, но сначала нужно принять душ. Будет жечь как ни в себя, но мне это необходимо. Я чертовски потный, от меня пахнет сексом, Барби и кровью. На самом деле это немного отвратительно.

Спускаюсь обратно в свою комнату и иду в душ. Пар заполняет все пространство, и я закрываю глаза: я вижу не ее шрамы, а глаза, и они делают со мной что-то непонятное. Вода обжигает свежие татуировки, усиливая боль, которую я жажду. Я не могу выбросить ее глаза из головы, что бы я ни делал, поэтому просто мою волосы и выхожу. Я снова отказываюсь от рубашки, так как она просто прилипнет и поранит голую кожу. Я надеваю пару тренировочных штанов и направляюсь в ее комнату. Хочу рассказать ей о своей идее, хочу помочь ей, и я действительно думаю, что сегодня она начала исцеляться сама.

Стучусь в ее дверь, но открываю прежде, чем она успевает ответить – мне плевать, я все равно войду. Она пугается моего внезапного вторжения и прыгает, как испуганный кролик. Я захожу и сажусь на диван напротив нее на кровати. Она читает какую-то кулинарную книгу, которую нашла на кухне. Она опускает ее и смотрит на меня, ожидая, что я объяснюсь.

Слегка прочищаю горло. Я нервничаю, что, черт возьми, со мной происходит, я схожу с ума, на самом деле мне кажется, что потерялся.

– Я хочу поговорить о прошлой ночи и о том, почему я сбежал, и я правда хочу обсудить с тобой будущее. Это если ты готова поговорить со мной, Элия.

Ее глаза встречаются с моими, и они говорят, что она напугана. Напугана до ужаса. Чувствую, как от нее исходит страх. На своей работе я постоянно вижу страх, люди боятся меня, смерти. Я чувствую ее страх. Ее частые резкие вдохи, вижу пульс на вене ее шеи, и как она вытирает потные ладони о покрывало. Мне нужно успокоить ее, чтобы мы могли поговорить как взрослые люди.

– Тебе не нужно бояться меня или страшится, Элия. – Черт, она выглядит еще более испуганной, и мне нужно постараться не показаться монстром, которым я являюсь.

– Я не причиню тебе вреда. – Я слишком стараюсь звучать мило, и это выглядит принужденно и странно.

Если только ты сама этого не захочешь. Откуда это вообще взялось? Кажется, в голове сейчас короткое замыкание, количество неуместных мыслей просто смехотворны.

Я вижу, как ее плечи немного расслабляются, и она несколько раз открывает рот, чтобы заговорить, прежде чем произнести хоть слово.

– Хорошо, Роуэн, давай поговорим, – тихо говорит она, опустив рукава на руки и стараясь не смотреть мне в глаза. Она боится меня.

– Но я больше не покажу тебе свои шрамы. Ты видел это, и Боже мой, это убило меня однажды, я больше никогда не покажу тебе, так что не проси и, черт возьми, не говори об этом. Я знаю, почему ты сбежал, и нам не нужно это обсуждать.

Просить её? Теперь понимаю, что именно это я и сделал, когда был в ярости, я сказал ей показать мне, я не просил, а приказал, и она не могла сказать «нет». Он так запудрил ей мозги, что она не откажется от приказа и подчинится без вопросов. Теперь я действительно чувствую себя мудаком.

– Я понимаю, что не могу тебя исправить, также знаю, что ты думаешь, будто это не моя вина, но я всегда буду винить себя. Вот что я думаю: Элия мертва, я убил ее, у нее есть свидетельство о смерти, и ее больше не существует. Да, ты жива, но ты не она и, если честно, никогда ею не была. Сейчас ты можешь быть кем угодно. Мне нравится Лаури Спиллейн, девушка, которая бесстыдно флиртовала со мной в подростковом возрасте, человек, которым ты была до того, как Мик умер и твоя жизнь превратилась в кошмар. Ты всегда была за ней, и, возможно, если научишься жить как она, ты сможешь жить по-настоящему. Я не могу тебя исправить, нет, но могу помочь тебе жить. Я не могу забрать это, но могу помочь тебе превратить это в нечто новое, ради чего стоит жить. Ты не умрёшь, во всяком случае, пока.

Я даже не делаю передышки между словами, иначе не смогу их произнести. Мне нужно, чтобы она снова захотела жить. Не могу стереть эти шрамы, но я могу немного исцелить ее сердце и разум, ровно настолько, чтобы она могла жить.

– Ты можешь остаться здесь; это и твой дом тоже. Я буду рядом с тобой, если ты этого захочешь, и оставлю тебя в покое, если ты этого тоже хочешь. Я дам тебе новое удостоверение личности, деньги и ключи от дома, и ты сможешь приходить и уходить, когда вздумается. Ты не пленница, ты можешь жить. Я хочу, чтобы ты жила. Твоя машина в гараже, и ты вольна делать все, что захочешь.

Ее лицо поднимается, и, хотя я вижу слезы, катившееся по ее щекам, я также вижу, что она услышала меня и, по крайней мере, обдумывает мое предложение. Ее тело стало немного мягче и расслабленнее, она уже не так сильно сжимает челюсти, ее рот изгибается по краям, намекая на улыбку. Я бросаю ключи от дома и машины на журнальный столик, показывая ей, что говорю серьезно. Она свободна.

– Мы заберем твои документы у моего друга Каллума завтра днем.