Текст книги "Раскрась мое уродство (ЛП)"

Автор книги: А. Джаннкаро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 24 страниц)

Глава 10

Роуэн

«Твои глаза прокляты; тревожная запись того дня. Белый шум играет в память о данных тобой обещаниях».

~Миа Холлоу

Я видел, как ее дух разбивается на моих глазах, пока держался за нее. Что он с ней сделал? Она говорит, что это была месть за преступления Мика, и я не сомневаюсь, что он причинил ей больше боли, чем могу предположить.

Кто такой Лоренцо «Ренцо» Бальдини на самом деле? И что сделал с этой прекрасной женщиной. Боже, неужели он убил Мика? В тот момент я не сомневаюсь в этом. Я сглатываю твердый комок в горле при мысли о том, что ей, возможно, пришлось пережить за последние восемь лет.

Я все еще сижу на полу в столовой. Я пришел сюда, когда услышал ее крики с другой стороны дома, и ужасно испугался, что что-то случилось. Вдруг она ранена. Она плакала у меня на руках, и все, что я мог делать, – обнимать ее. Я чувствовал запах ванильного шампуня в ее волосах, когда рыдания девушки сотрясали мое тело. Защищая ее, как и должен был делать с самого начала. Ранее она так злила меня, ведя себя как ребенок, что хотелось отшлепать ее за ужином.

Я не привык делиться своим временем или пространством и еще меньше привык к тому, что люди ведут себя по-ребячески, это раздражало меня, и я потерял контроль. Теперь снова захотелось обнять ее. Ее объятия пробудили во мне чувство, которого я не испытываю, и это пугает до чертиков. Чувство, которое она заставила меня почувствовать в те моменты, когда ее милое хрупкое тело прижималось к моему. Я чувствовал, у меня были чувства, вина, печаль, раскаяние и гнев при мысли о том, что она, как Эллия грубо выразилась, сломлена. Я не хотел ее отпускать, не хочу отпускать никогда, правда это или нет, но я чувствую, что ее место здесь, и она принадлежит мне. Я могу уберечь ее здесь, исправить то, что испортил. Она мертва для всех, кроме меня. Я плохой человек, раз так думаю, но знаю, что не позволю ей уйти отсюда сломленной, даже если не смогу ее исправить, я хочу ее сохранить. Она моя, и верю, что она всегда была моей.

– Хватит, Роуэн, она не домашнее животное. – Кричу на себя, вставая с холодного шиферного пола и направляясь в свою комнату. Дверь ее комнаты закрыта. Видимо, она сделала это намерено. Я кладу руку на ее дверь, желая войти и закончить то, что начали с ней раньше. Хочу, чтобы она рассказала мне свою правду, свою боль. Я так же сильно хочу рассказать ей свою. Эта мысль пугает меня, возвращая в реальность, и я ухожу в свою комнату. Выключаю музыку и слышу, как она плачет в соседней комнате, и это снова приводит меня в чувство, поэтому я снова включаю музыку, чтобы заглушить ее. Вспоминаю, когда в последний раз оставлял девушку для себя. Смотрю в потолок, желая, чтобы эти чертовы чувства ушли – я не хочу их.

Прошлое 1997 года, Гласневин, Ирландия

Мик уехал два дня назад со своей малышкой. Он сказал, что у меня есть две недели, чтобы собраться с мыслями, он переводит меня в Южную Африку, чтобы я работал с ним, ему нужен человек, которому он мог бы доверять. Он также сообщил мне, что моего лучшего друга Каллума тоже отправляют в Африку, он сильно насолил своему папе и в наказание его отправят руководить его операциями в Йоханнесбурге. По крайней мере, я не буду один, Мик не хочет, чтобы я жил в Кейпе рядом с ним, он слишком беспокоится о своей дочери, поэтому буду жить с Каллумом.

Я никогда не хотел уезжать из Ирландии, никогда. Здесь была моя мама, но когда она умерла в прошлом году, я почувствовал, что моя последняя капля человечности умерла вместе с ней. Мик – единственное, что у меня есть, что хоть как-то похоже на семью, так что, думаю, быть ближе к нему важно. Мы немного поговорили о переезде, и я навел справки о Южной Африке, которая, как мне кажется, похожа на криминальную помойку, так что мы с Каллумом отлично впишемся. Я также изучил их статистику преступлений. Какая дичь: там за месяц больше нераскрытых убийств, чем за год здесь. Мик говорит, любому преступнику с мозгами и несколькими центами может сойти с рук все, что угодно. А мне просто нужно избежать наказания за убийство. За годы работы с Миком я охладел. Нет ничего лучше, чем наблюдать, как жизнь угасает под твоей рукой, и сердце сжимается до тех пор, пока оно не останавливается. Жизнь теряет свою ценность и становится для меня просто сделкой. Люди – это валюта, не более того. Мне двадцать шесть в этом году, и я занимаюсь этим уже девять лет. Я не собираюсь ждать две недели, я буду собран и готов вылететь завтра вечером. Нет причин ждать. До отъезда мне нужно сделать всего две вещи. Первое будет отвратительным, но не для меня, а для нее. Моя девушка Кэсси, да, девушка. Мы были возлюбленными, когда я стал убийцей. Дурачились подростками. Кэсси верит, что любит меня, и вот-вот узнает, что я бросаю ее. Хуже всего то, что после десяти лет влюбленности она узнает, что я никогда ее не любил. Я не могу любить ее, потому что ничего не чувствую, а любовь – это чувство. Знаю, что разобью ее сердце на миллион мелких осколков. Я никогда не признавался ей в любви, не произносил этих слов. Я понимал, что не люблю ее, но мое холодное сердце не означает, что я не люблю теплую постель, когда прихожу домой ночью. После того как разобью сердце Кэсси, мне нужно будет сходить на могилы родителей и попрощаться с ними, возможно, я никогда не вернусь домой. На самом деле в душе знаю, что никогда не вернусь. Я буду жить, пока не умру в Африке.

Жду, когда Кэсси вернется домой после работы, около шести. Я собрал только свою одежду и документы, необходимые для путешествия, и оставил все в нашей маленькой квартире, так как она может оставить квартиру себе, в конце концов, это был и ее дом. Кэс видит мою сумку, как только входит в дверь. Ее взгляд сразу выдает ее чувства – она раздражена и с ноткой грусти в голосе спрашивает:

– Мик снова заставляет тебя уехать из города на работу? Надолго ли в этот раз, Роуэн? – Я отворачиваюсь и смотрю в окно, не желая встречаться с ней взглядом, когда говорю ей об этом. Я не хочу говорить ей, я должен был оставить записку, но я не трус, я никогда бы так не поступил.

– Я присоединяюсь к Мику, Кэс. В Африку. На этот раз я не вернусь домой. – Кэсси молчит позади меня, но знаю, что по ее лицу текут слезы, а тихие всхлипывания выдают ее душевную боль.

– Когда я смогу приехать, Роуэн? – Я знал, что она спросит в своем маленьком мирке, думая, что я скоро женюсь на ней. Она ждала этого десять лет, с тех пор как мы были совсем детьми. Я никогда не женюсь на Кэсси или любой другой женщине. Убийцы не женятся на хороших цыпочках.

– Ты не можешь, Кэсси, это последняя наша встреча. У нас есть сегодняшний вечер, а потом я уйду. Ты должна отпустить меня, Кэсси. Ты не любишь меня, только думаешь так; никто не может любить меня по-настоящему.

Я поворачиваюсь, когда она ударяет кулаком по столу и смотрит мне в глаза, я вижу, как сердце разрывается в ее груди через эти маленькие зеленые глаза, нижняя губа дрожит от слез.

– Ты ошибаешься, Роуэн. Я люблю тебя. Хотя в глубине души я всегда знала, что ты не любишь меня в ответ. Я надеялась и молилась, что ты научишься любить меня, но ты этого не сделаешь. – Ее слова задели за живое. Она все время знала, что я никогда не любил ее, но она все равно любила меня.

– Я не могу, Кэсси, не хочу. Я не могу. Я не могу любить никого и никогда.

Она подходит ко мне, встает на носочки и целует. Я чувствую себя мудаком из-за того, что целую ее и хочу девушку прямо сейчас после того, как только что разбил ее прекрасное сердце. Когда наш поцелуй прерывается, она тихо шепчет мне в грудь:

– До свидания, Роуэн, я всегда буду любить тебя. – Чувствую, как ее слезы смачивают мою рубашку, когда она плачет в нее, прежде чем отпустить и посмотреть в мои глаза своими зелёными глазами. Я сломал ее, видно по ее глазам. Я сломал свою игрушку. Она уходит, захлопнув за собой дверь.

После ухода Кэсси я выпил бутылку виски и погрузился в реальность того, что оставил позади все, что знал. Я погружаюсь в сон почти так же быстро, как и падаю на кровать. Меня будит, кажется, слишком рано, звонок телефона и чьи-то крики в дверь. Мозговой туман рассеивается настолько, что до меня доходит – Каллум звонит и стучит в дверь. Какого хрена? Сейчас только шесть утра, он никогда не встает раньше полудня, если только он еще не ложился?

– Подожди, придурок! – кричу, нащупывая свои дурацкие ключи от дома. Когда отпираю дверь, Каллум врывается в дом и набрасывается на меня, разъяренный, он хватает меня за горло и орет как сумасшедший:

– Что ты натворил, Роуэн? – Я растерялся. Я лег в постель пьяным и совершенно один. О чем он говорит? Каллум видит мое замешательство и отпускает меня. Отличный ход, я как раз собирался ударить его. Его глаза налиты кровью и опухшие. Интересно, сколько он выпил прошлой ночью, он все еще пьян и ведет себя как сумасшедший. – Ты не знаешь? – спрашивает он, задыхаясь, и осторожно заглядывает мне в глаза, пытаясь увидеть правду.

– О чем ты, блядь, говоришь в шесть утра, Каллум, у меня была дерьмовая ночь, мне нужно выспаться.

Теперь он смотрит на меня еще более подозрительно, на его лице появляется хмурый взгляд:

– Ты действительно не знаешь, да? Ро, ты сказал Кэсси, что уходишь?

Я киваю ему.

– Она ушла и не вернулась, я попросил ее отпустить меня. Она знает, что я не люблю ее. Но все равно говорит, что любит меня. – Отсюда и мое похмелье, придурок.

– Ты гребаный идиот! Тупой гребаный идиот! Ты знал, что Кэсси беременна, Роуэн? Да? – кричит он, тыча пальцем мне в грудь. Ужас на лице, несомненно, выдает меня, когда качаю головой, не веря его словам, и бросаюсь к ключам от машины и двери:

– О Боже, Кэл, где она? Кто тебе сказал?

Лицо Каллума становится белоснежным, и он опускается на кровать рядом со мной. Что-то не так, и он не хочет говорить мне об этом, тяжело сглатывая, как маленький испуганный ребенок.

– Выплюнь это, Кэл. – Я снова сажусь рядом с ним, злясь на него и до смерти боясь того, что может вырваться из его рта.

– Роуэн, полицейский коронер сказал, когда меня вызвали на опознание ее тела в три часа утра. Никто не мог связаться с тобой. Кэсси уехала отсюда вчера вечером и покончила с собой. Спрыгнула с крыши дома своих родителей. Мне так жаль. Чертовски сильно.

Я задыхаюсь и чувствую, как мой ужин из виски поднимается по горлу, обжигая, и я начинаю рыдать. Меня сейчас стошнит. Я нащупываю маленькое мусорное ведро, стоящее рядом с комодом, и вытряхиваю из желудка его огненное содержимое, пока в нем ничего не остается. Горло жжет так, словно я проглотил на завтрак лезвие бритвы. Каллум просто сидит там, белый как простыня, словно призрак, и не двигается. Она никогда не говорила мне, почему? Я не давал ей шанса, вот почему! Меня вдруг охватила ярость за ребенка, которого она у меня украла. Я сказал ей, что не могу никого любить, вот почему, и она поняла, что я не могу любить ни ее, ни нашего ребенка, и решила прыгнуть. Чувствую, как желчь снова подступает к горлу. Это все моя вина. Еще два числа, которые все по моей вине. Мое холодное сердце убило Кэсси, она мертва, потому что я не смог ее полюбить.

Каллум ждет, просто сидит, а я продолжаю свои действия: сначала мне плохо, потом злюсь, бросаю и разбиваю все, до чего могу дотронуться, кричу и воплю, но от этого не становится лучше, это сжигает меня изнутри. Я проклинаю Бога и всех гребаных святых. Потом плачу. Я оплакиваю своего ребенка, которого, возможно, смог бы полюбить. Плачу о том, что у меня никогда не будет такого шанса. Потом встаю, оставляя Каллума сидеть на моей кровати и смотреть, как я расклеиваюсь на его глазах, и иду прощаться с родителями. Хмурый день соответствует кладбищу и моему настроению. После этого заезжаю в морг, куда привезли тело Кэсси, и прощаюсь с девушкой, которая любила меня, даже когда я не мог полюбить ее в ответ, и с ребенком, которого никогда не узнаю. Ее тело холодное и синее, жизнь покинула ее тело. Я слишком хорошо знаю, как выглядят ее глаза за закрытыми веками. Знаю, что, возможно, это не моих рук дела, но мое сердце сделало это, я сломал ее, я убил ее. Я – монстр, самый худший, мать его, монстр. Снова отключаю чувства и больше, клянусь себе, не показываю их. Мне нужно оцепенеть, стать холодным и жестким. Когда оставляю все эмоции в морге, идет сильный дождь, и я чувствую, как ледяная вода впитывается в мою одежду, пока не оказываюсь в машине и уезжаю. Направляюсь прямо в аэропорт, подальше от всего этого кошмара. Я знаю, что никогда не вернусь в Ирландию. Это больше не дом. Здесь лишь могилы моей семьи. Кто захочет жить на кладбище?

Воспоминания о Кэсси каким-то образом делают эти новые чувства еще хуже. Я сломал Кэсси, и в этом была моя вина, и я так и не простил себя за это. Она хотела умереть, Эллия тоже хочет. Это были два самых тяжелых числа, выжженных на моей коже. Я лишил ее жизни и жизни нашего ребенка без взаимной любви. Единственный раз, когда чувствовал что-то подобное тому, что чувствую сейчас, был день, когда Кэсси прыгнула. Чувство вины. Горе. Гнев. Раскаяние. Печаль. Но Кэсси была мертва, я не мог спасти ее, не мог исправить то, что сделал с ней. Я не мог любить ее. Возможно, на этот все получится. Не я сломал Эллию, но, возможно, смогу ее исправить. Но все, что я могу предложить ей, – это месть. Я могу забрать его жизнь в обмен на то, что он сломал ее. И я заберу его жалкую жизнь. Я хочу что-то чувствовать к ней, почти сказать, что хочу любить ее, но не думаю, что смогу.

Единственный номер, который не нанесу на свое тело, – ее. Эллия не умрет; мне и так пришлось приложить слишком много усилий, чтобы убить ее. Что, если сломаю ее еще больше, оставив у себя? Что, если уничтожу и ее, что, если то, что я держу ее, убьет девушку?

Глава 11

ЭЛЛИЯ

«Какие глубокие раны затягиваются без шрама?»

~ Лорд Байрон

Я снова плачу, чтобы уснуть. Сквозь стены слышу грустную музыку Роуэна, он пытается заглушить меня, уверена. Эмоциональные песни заставляют меня плакать еще сильнее, так что его план не самый продуманный. Интересно, не делает ли он это специально, чтобы я чувствовала себя так, словно мою жизнь разрывают на части и все уродство обнажается и выходит на поверхность, где я должна с ним столкнуться. Когда живешь в этом, ты можешь игнорировать это, чтобы выжить, но теперь все кончено, и я должна признать, что я такая, какая есть. Уродливая, внутри и снаружи.

Кошмары не дают мне покоя сегодня. Они снятся довольно часто. Я просыпаюсь раньше, чем успеваю опомниться. Обычно принимаю снотворное, чтобы хоть немного поспать, а не смотреть всю ночь на повторе свой собственный фильм ужасов, но здесь, в своей маленькой тюрьме, у меня нет такой роскоши.

Сегодня речь снова пойдет о моих детях, да, о детях. Ренцо вырвал из моего тела шесть невинных малышей. Каждый раз он ждал немного, чтобы я влюбилась в них еще больше, прежде чем прийти и забрать то, что принадлежало ему, с помощью своего дьявольского доктора. Каждый раз после этого меня на несколько дней запирали в темном месте, где я жила в собственной грязи и печали. Я молилась о смерти каждый день. Я хотела умереть. Я умоляла, потому что не могла больше жить. Однажды я попыталась покончить с собой; Ренцо нашел меня, спас, а потом наказал за попытку забрать то, что принадлежало ему. В тот раз он бил меня ногами и руками, царапал, резал и сжигал, казалось, целую вечность, и после этого я несколько недель была как тряпичная кукла, однако ему это только нравилось: тряпичную куклу легко изнасиловать, она не пытается бороться. Мое тело было сломлено, но мой разум так сильно хотел выжить, но в конце концов он сломал и его, и я полностью отключилась. Я лежала неподвижно, пока он избивал и насиловал мое тело. Я перестала бороться; борьба усиливала боль, но ее никогда не хватало для убийства, только чтобы напомнить, что я все еще жива. Я ненавижу его, ненавижу с каждым ударом моего бесполезного сердца. Убью ли я его? Нет, кто тогда заплатит за мои грехи? Этот порочный круг смерти должен закончиться. Я верю, что грехи моего отца были оплачены моей болью и сердцем. Мой приезд домой – это мое новое начало, когда я наконец-то могу попробовать жить. Даже если это означает просто быть здесь и никогда не уезжать, я дома, и я живее, чем была за последние восемь лет.

Роуэн обнял меня сегодня, когда я плакала, как ребенок, на полу, казалось, часами. Его атлетические руки были сильными, но нежными, они не причиняли вреда, просто держали меня. Ненавижу, когда ко мне прикасаются, но его прикосновения не вызвали во мне паническую атаку. Я чувствую, что слезы убрали во мне этого капризного ребенка. Его тело было таким сильным, таким безопасным и таким теплым. Он пах так чисто и мужественно, что в его запахе не было ничего сладкого. Всего пару минут в его объятиях я почувствовала себя в безопасности, на несколько минут я совершенно забыла о смерти. Я чувствовала, как ко мне понемногу возвращается желание жить. Черная дыра жизни никуда не денется, я знаю это, но на несколько минут я смогла подумать, что, возможно, я действительно смогу жить, здесь, с Роуэном. Его гнев напугал меня, я почувствовала, как страх сковал изнутри, хотя я знала, что он не причинит мне вреда. Точнее, не причинит моему телу, но я знаю, кто он такой и чем занимается, поэтому знаю, что он может причинить мне вред множеством других способов. Просто находиться рядом с убийцей было достаточно больно, я должна была это знать.

Роуэн говорит, что хочет меня исправить. Не уверена, что меня можно исправить, но думаю, нужно попытаться. Я хочу остаться здесь, быть дома и начать все сначала, у меня нет никого, кроме Роуэна, поэтому просто нет выбора, кроме как доверить ему свою жизнь. Мою уродливую, гнилую, сломанную жизнь. У меня нет ни малейшего желания покидать это место, и если я буду держаться за этот крошечный клочок воли, который есть, чтобы жить сейчас, он должен быть здесь, дома.

Интересно, он не спит? На часах уже три часа ночи. Я никогда не смогу заснуть, кошмары сегодня снова, думаю, начнутся. Они, подобно акулами – кусают меня каждый раз, когда закрываю глаза. Я хочу рассказать Роуэну правду; хочу начать все с чистого листа. Если хочу жить здесь, мне нужно, чтобы он позволил мне, а он не собирается оставлять это так.

Я открываю дверь так тихо, как только могу, и направляюсь к двери Роуэна; по крайней мере, он никогда не приходил и не запирал меня. Я тихонько стучу, но музыка все еще слышна, так что если он спит, то не услышит меня. Стучу еще раз, быстро теряя интерес, и поворачиваюсь, чтобы уйти в свою комнату. На полпути слышу, как открывается его дверь, и, когда оглядываюсь, он смотрит на меня из-за угла.

– Можем поговорить, Роуэн? – Он смотрит на часы. Я смотрю на его обнаженную грудь, покрытую чернилами, почти полностью черными, с замысловатыми рисунками и письменами. Вау! Я задерживаю дыхание, ожидая, не встречаясь с ним взглядом, я не могу оторваться от человеческого холста передо мной. Его волосы взъерошены, а по глазам понимаю, насколько парень устал.

– Конечно, заходи. – Он полусонно ворчит. Я действительно думала о том, чтобы пойти на кухню или в гостиную, но мой мозг не может работать из-за произведения искусства, которое я только что увидела. Я следую за ним в его комнату; его запах окружает меня, когда переступаю порог, и у меня перехватывает дыхание, когда вдыхаю его. Он хватает футболку и прикрывает свою красивую грудь; я почти разочарована, потому что хотела посмотреть поближе. Я задаю себе вопрос, как выглядит история Роуэна? Его история написана на его коже татуировками, а моя – в ужасных шрамах. Он рассеивает мой мозговой туман, хватая за руку и увлекая за собой на маленькую кушетку у подножия его кровати. Я вздрагиваю от его прикосновения, и он тут же отпускает меня. Сердце колотится так сильно, что слышу только его стук и ощущаю его барабанный бой внутри.

– Говори, я выслушаю тебя, Эллия. – Его тон почти жестко, но глаза говорят совсем другое – более мягкое. Эти голубые глаза, которые выдают его эмоции каждый раз, когда он открывает рот, чтобы заговорить.

– Он причинил мне боль, Роуэн. – Мне удается выговорить слова грубым скрипучим голосом, который показывает, насколько я близка к слезам. Я не хочу плакать, но знаю, что буду. Больше не могу отключиться, потому что мне это не нужно.

– Знаю. – Его ответ быстрый и отрывистый. Он пытается устроиться поудобнее на сиденье рядом со мной. Сегодня он выглядит неловким и суетливым. Он хотел знать, и если я не сделаю этого сейчас, то уже никогда.

Глубоко вдыхаю, прежде чем начать рассказывать об ужасах своего брака.

– Нет, не знаешь, Роуэн. Совсем. – Я опускаю плечи вперед, пораженная и готовая рассказать ему о том, что было моей реальностью в течение последних восьми лет.

Я пересказываю историю своей брачной ночи, избиения и изнасилования, и по мере того, как слова льются из меня, мне становится легче, словно они вымывают все из меня, но, выпустив все это, я вижу, как в глазах Роуэна нарастает чистая ярость, они больше не мягкие; его взгляд прожигает всем тем огнем, который есть в нем. Знаю, он нехороший человек, и его глаза предают его сейчас, показывая мне, что огонь, который горит в его душе, жарче, чем в аду. Его большие руки сцеплены перед собой, он склонился на колени, стараясь не смотреть на меня, стараясь не сорваться и не сломаться под бременем грехов моего отца. Я объясняю Роуэну, кто такой Ренцо и почему он выбрал меня своей женой, что мои страдания – это наказание за то, что он потерял мать и ее нерожденного ребенка. Роуэн не произносит ни слова, пока рассказываю о бесчисленных способах, которыми меня ломали, били и лишали человечности. Ему и не нужно ничего говорить, я вижу, как гнев напрягает каждый мускул его тела с каждым моим словом. Я не рассказываю ему о своих детях. Не могу поделиться этим ни с кем. Их крохотные сердца – это моя печаль, которую я должна нести одна.

– Он обжигал меня, истерзал мою кожу, колол, бил и пинал при каждом удобном случае. Он никогда не бил меня по лицу, рукам или ниже колен, чтобы никто не видел моих ссадин на теле. Но шрамы никогда не исчезнут, могут немного поблекнуть, но они будут вечно напоминать мне об этом дьяволе.

Я замолкаю, и мы просто сидим в тишине. Кажется, с души спал груз в десять грузовиков, и теперь мои мучения не только мои собственные, но и Роуэна. Он сидит, положив голову на большие руки, и смотрит в пол между коленями. Отодвинулся от меня так далеко, как только позволяет диван, но чувствую, как от него исходит жар гнева. Я закрываю глаза и выпускаю несколько последних слезинок, сидя и пытаясь просто дышать. Челюсть Роуэна тикает, как бомба замедленного действия, он сжимает ее так сильно, что боюсь его гнева и того, что может за ним последовать.

– Покажи мне. Покажи каждую метку, которую он оставил на тебе, чтобы я мог заставить его заплатить за это, Эллия, встань и покажи их. – Его слова наполнены яростью и местью и выводят меня из состояния покоя, которое я обрела несколько секунд назад. Не могу показать ему свое сломанное тело. Его нельзя починить, но разум – возможно, только возможно. Мой взгляд говорит ему, что я не могу, умоляя его оставить все как есть. – Сейчас же, Эллия! – Он громко кричит, пугая, и мой мозг возвращается к жертве, к добыче, к тому, чтобы подчиняться и делать все, как говорят, чтобы не было так больно. Просто сделай это, отключись и делай, что тебе говорят, малышка.

Слезы непрерывным потоком льются по моему лицу, когда встаю и начинаю снимать с себя одежду, не в силах скрыть свое унижение от того, что он сейчас увидит. Я уже привыкла к тому, что меня много раз заставляли раздеваться перед Рензо, чтобы он мог осмотреть свои пытки. Я снимаю штаны, не глядя на лицо Роуэна; не хочу видеть его лицо, не хочу видеть то, что видит он, и я знаю, что эти глаза не солгут. Я поднимаю рубашку над головой и закрываю глаза так сильно, как только могу, и стою неподвижно, как только могу. Я не могу остановить слезы, они просто текут, а дыхание становится поверхностным. Знаю, Роуэн смотрит на меня, на каждый след от ожога, на каждый незашитый порез, на ужасный шрам на моем плече. Знаю, что он видит, я знаю и вижу это в зеркале каждый день, и это уродливо, так же, как и моя жизнь на протяжении восьми долгих лет. Я уродлива. Я больше так не могу, меня сейчас стошнит. Я поворачиваюсь к нему спиной, чтобы он не видел моего лица, и стараюсь не разрыдаться. Я слышу его слабый вздох, когда он видит мою спину, и падаю на пол, всхлипывая, полностью разбитая. Еще более сломленная, чем была, когда вошла сюда, потому что теперь кто-то знает о моем секрете. Он увидел мое уродство и знает, что теперь не сможет его исправить. Теперь он понимает.

Слышу, как он переставляет босые ноги по полу. Пожалуйста, не трогай меня, пожалуйста, не трогай. Дверь с щелчком закрывается, и он просто оставляет меня в моей маленькой кучке на полу. Каждый шрам на моем теле горит с той же болью, что и в тот день, когда была нанесена рана, а я просто лежу здесь в луже слез и своего уродливого обнаженного тела. Я парализована и не могу пошевелиться. Сердце все еще стучит, может быть, у меня случится сердечный приступ, и наконец-то смогу просто умереть. Тот проблеск света, который я видела, когда хотела жить, снова исчез.

Я была такой дурой. Меня нельзя исправить, все мои попытки увенчались результатом, – я сделала свое уродство частью кого-то другого. Я не должна была ничего ему говорить. Мой разум отключается, и я чувствую, как мои глазные яблоки наливаются кровью, и тогда теряю сознание. Знакомое ощущение приближающейся панической атаки медленно заполняет тело. Сначала пересыхает горло, закрывая доступ к так необходимому мне воздуху, затем горят легкие, и разум, наконец, отключается. Чернота, тишина, покой. Пожалуйста, пусть я умру, не хочу просыпаться снова.