Текст книги "Раскрась мое уродство (ЛП)"

Автор книги: А. Джаннкаро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 24 страниц)

Глава 8

Роуэн

«Я хочу, чтобы все и ничего не было в гармонии. Я – хаос».

~Кристофер Пойндекстер

Я снова запер ее вчера вечером, вернулся и убрался, когда увидел ее без сознания на полу в ванной, и оставил записку. Я не позволю ей уйти отсюда, пока не узнаю, что сделал с ней ее муж. Это гложет меня, и я не могу взять себя в руки. Я веду себя иррационально; мне даже не нравится, когда рядом со мной находятся люди, так почему же я так хочу, чтобы она была здесь? Она проговорилась и сказала, что он чуть не убил ее, когда узнал, что она спрятала от него свои деньги. Умная девочка, надо отдать ей должное, не дала этому засранцу понять, что она при деньгах. Как только он узнал, что у нее есть деньги, он захотел ее убить, что заставляет меня задуматься о нем. Я погуглил о нем сегодня и нашел не так уж много информации о нем, но парень выглядит вполне прилично. Он крупный бизнесмен с хорошими связями, и ему не нужны ее деньги, это точно. Интересно, может, у него есть другая женщина на стороне и ему просто нужен повод, чтобы избавиться от нее? Я думаю о нем так, как она описывала его с таким ядом и гневом, называла его злым, и глаза ее горели, хотя язык ее тела оставался совершенно спокойным и собранным. Мне необходимо знать, что я упустил, когда перестал следить за ней. Я не могу отпустить мысль, что с ней случилось что-то ужасное, пока я был занят своей жизнью.

Я планирую убить его. С того самого дня, как он меня нанял. Насколько ужасной будет эта смерть, зависит от того, что он с ней сделал. Я знаю, что он сделал что-то ужасное. Она сломлена. Он сломал ее психику, но инстинкт подсказывает, что он причинил боль и ее телу. Я не видела ее тела, чтобы это знать. Боже, как бы хотелось увидеть ее тело. Остановись, мозг! Я должен все исправить. Мне нужно, чтобы эти чувства, чертовы чувства, которых у меня не должно быть, прекратились. Я хочу знать каждую деталь ее жизни, я никогда не хотел знать ни о ком, так как о ней. На самом деле, раздражает, когда меня обременяют личными подробностями о людях. Меня не интересует личное, я поверхностен и контролируем, и во мне нет места ничему, кроме удовлетворения от того, что вырываю жизнь у другого и уничтожаю ее.

Сегодня мне нужно работать, слава богу, мне нужно кого-то убить, надеюсь, это убьет это безумие и приведет мою голову в порядок. У Каллума есть два болтуна, которые должны молчать, так что я буду работать для моего друга. Такая работа самая легкая. Никому нет дела до того, что ты умрешь здесь, тем более если ты преступник. Так что двух полудурков-дилеров никто не хватится, более того, их вообще никто не будет искать. Я не хочу сегодня работать, лучше останусь и понаблюдаю за ней, может быть, попытаюсь поговорить с ней снова. Лучше куплю ей нормальной еды, пока меня не будет. Моя работа становится все лучше и лучше, безжалостный убийца и служба доставки еды в одном лице. Черт, мне лучше собраться и пойти и сделать это. Я схожу с ума, а так не должно быть.

Меня хорошо знают в здешнем сообществе цветных бандитов именно за то, чем я занимаюсь, и я не про виноделие. Для них я навожу порядок. Обычно это те, кто хочет поговорить с другими наркобоссами или с нашей бесполезной гребаной полицией. Никто не станет перечить мне или допрашивать, потому что я нейтральная строна, я работаю на всех их боссов, а не только на Кэла. Я делаю очень плохие вещи и делаю их очень хорошо. Парни, которые со мной разговаривают, обычно потом исчезают.

Я собираю свою небольшую рабочую сумку и переодеваюсь в костюм. Я надеваю костюм только тогда, когда мне приходится работать в этом районе. Он грубый, и мой костюм говорит: «Я не один из вас, я работаю на босса». Я знаю, где сегодня будут мои два маленьких друга, я наблюдал за ними. Идиоты настолько предсказуемы, что никогда не меняют своего поведения. Я загружаю сумку в машину, засовываю пистолет за пояс и убеждаюсь, что дом заперт, а система безопасности поставлена на охрану. Я могу удаленно наблюдать за всем этим с моего iPhone. Черт, обожаю технологии. Но мне не нужно отвлекаться, я просто хочу пойти на работу и вернуться домой как можно быстрее. Мне нужно это сегодня; мне нужно быть самим собой, я теряю контроль над ситуацией, и из-за этого моему монстру трудно сопротивляться.

Я отправляюсь в Митчеллз-Плейн, расположенный в 32 километрах от города, который так люблю. Это небольшое захолустье, известное своими бандами и «тиком» – для нас, образованных людей, это кристаллический мет. Тик – это большие деньги и еще большая проблема в этих поселках. Дети в возрасте семи лет подсаживаются на это дерьмо, и это совершенно нормально. Я бы очень удивился, если бы нашел жителя, не употребляющего «Тик». Я направляюсь в восточную часть адской дыры Митчелла, где живут самые бедные ее жители. Точнее, в местную среднюю школу. Я хочу быть там до начала занятий; мои маленькие стукачи действительно ходят в школу. Могу покоятся что, они там не для образования, а исключительно для маркетинга.

Я паркуюсь под старым деревом напротив главных ворот этой чертовски грязной государственной школы и жду. На грязной, пыльной улице разлетается мусор, и я вижу нескольких членов местной банды, тусующихся неподалеку, они кивают мне и идут по своим делам. Это место кишит бандами, и я мог бы просто заставить одну из них убрать этих двоих. Но я плохой человек и получаю нездоровое удовлетворение от того, что делаю работу сам. Сейчас мне нужно это удовлетворение, поскольку чувствую, что дела с Элли вышли из-под контроля. Это я могу контролировать, это то, что я делаю лучше всего, то, для чего был рожден. Убивать.

Вдалеке раздается школьный звонок, который распускает преступников на вторую половину дня. Я знаю, что мои мальчики скоро выйдут на улицу, чтобы присоединиться к своим приятелям по банде на дороге. Я вижу, что они растерялись, умные ребята. Я выхожу из машины и прислоняюсь к ней в ожидании их. Я скрещиваю руки на груди – желание ворваться в ворота и вытащить их наружу прямо сейчас прямо-таки не покидает меня, но я должен выглядеть спокойным Роуэном, пока не окажемся вне поля зрения общественности. Они поймут, что я здесь, чтобы поболтать, а также поймут, что им лучше не убегать. Я хороший стрелок.

Как и было предсказано, двое выходят из ворот с несколькими молодыми девчонками, явно после очередной дозы. Их школьная форма вся рваная, юбки высоко задраны, а белые рубашки грязные и неухоженные. От них так и веет бедностью и отчаянием. От одной мысли о том, что они продают свои юные тела, становится дурно. Мне не нравится профессия Кэла. Убийство не перерастает в другие преступления, это конец линии, в то время как его наркотики, похоже, распространяют гниль, проституцию, воровство, изнасилования и бог знает что еще. Они прогоняют девушек, как только их взгляд встречается с моим. Все сотрудники «Кэла» знают, кто я. Они устало подходят ко мне и приветствуют на своем ужасном голубином языке.

– Садитесь, мальчики, у нас встреча с вашим боссом, – говорю холодным и строгим голосом, чтобы они знали, что я им не друг.

Я открываю заднюю дверь и жду, пока они затащат себя и свои рюкзаки в мою чистую машину. Мерзкие маленькие засранцы. Я чувствую запах их потных тел, и от этого у меня мурашки по коже. Я ненавижу быть грязным, моя мама всегда вбивала нам в голову, что «чистота превыше благочестия», а от их грязи у меня начинается зуд.

Я обхожу их и залезаю внутрь. Я знаю, что оба вооружены либо ножами, либо пистолетами, но я также знаю, что они не рискнут применить их против меня.

– Пристегните ремни, парни. – Я смотрю в зеркало, как они трясутся, пристегивая ремни. Мне нравится страх, который я вызываю у них. Мне нравится, что я контролирую их никчемные жизни, наполненные наркотиками, прямо сейчас. Они не умрут в автокатастрофе. Мне слишком нравится моя машина, и я не хочу, чтобы на моих кожаных сиденьях была кровь.

– Вы, мальчики, были ужасно болтливы, это нехороший бизнес, парни. – Я говорю с ними в зеркало заднего вида. Я вижу, что они знают, почему я приехал за ними. Однако у них еще теплится надежда, что они могут остаться в живых. Тупые ублюдки. Нет никакой надежды, если я забираю вас из школы, нет никакой надежды на возвращение. Никогда. Я – конец очереди для таких маленьких говнюков, как они. Я хочу посмеяться над их надеждами.

– Нет, босс, – отвечает мне младший со своим ужасающим акцентом. Это был не вопрос, идиот.

Я вывожу нас за пределы городка на открытую ферму на окраине конного завода, принадлежащего нашему с Кэлом общему другу. Как вы догадались, он вырыл в земле две огромные ямы, чтобы похоронить несколько мертвых лошадей? Мальчики за моей спиной тоже сразу их заметили. Это, конечно, облегчает мне жизнь. Мы паркуемся прямо рядом с двумя огромными кучами вырытой земли. Мне очень хочется уничтожить этих двух вредителей прямо сейчас, их умоляющие глаза только подпитывают моего монстра.

– Вот как мы поступим, мальчики. Вы выходите из машины и прыгаете в яму, я сделаю все быстро и безболезненно. Если убежите, то умрете медленно и мучительно. Поняли? – На этот раз никто из них не отвечает, они просто кивают. Я отпираю двери и вылезаю наружу, открывая для них заднюю дверь. Я чувствую запах гниющих мертвых животных в ямах позади, как нельзя кстати. В воздухе стоит удушливая вонь, и я вижу, как младший из них слегка задыхается, прежде чем с готовностью прыгнуть в дыру. Хороший мальчик. По глупости его лучший друг убегает, так что я простреливаю ему колено и вынужден тащить его тяжелую задницу обратно в дыру. Я держу его рядом с собой и стреляю его другу прямо в голову, наблюдая, как слезы текут по его грязному лицу. Моя хватка словно тиски сжала его, и он обмяк, желание драться или бежать пропало. Он знает, это конец, и я уверен, что слышу, как он бормочет молитву под нос. Никакие молитвы не спасут его, я мог бы спасти его, но не стану этого делать. Смерть его друга была быстрой, безболезненной и полностью удовлетворительной. Теперь об этом тупом ублюдке. Его я планирую похоронить заживо. Хотя я не в настроении заниматься ручным трудом, это дерьмовый способ для него умереть, так что в данный момент я не возражаю. Чувствую себя дерьмом, я могу просто пропустить спортзал сегодня. Я запихиваю его в яму вместе с его другом и начинаю засыпать их землей. Я смотрю, как он прижимается к телу своего мертвого друга, и плачет: для него тоже могло быть все легко кончиться, но он просто должен был бежать. Я чувствую, как монстр во мне наслаждается этим, и улыбаюсь от уха до уха, задушив его глупую задницу под кучей мелкого красного песка.

Я оставляю лопату там, где нашел, и вытираю вспотевший лоб. Черт, костюм был не самым лучшим нарядом для этой работы, но дело сделано. Я сажусь в машину и еду к дому, покрытый мелкой красной пылью от песка, который я разгребал. Мой мозг наконец-то приходит в норму после того, как она оказалась в моем доме, я чувствую, что снова контролирую ситуацию и могу с ней справиться. Я заезжаю в кафе, чтобы купить еду для Эллии. Сейчас мне нужен душ, долгий и горячий. Я весь грязный, словно грязь уличной крысы прилипла ко мне там, где я ее держал. Ненавижу ощущение грязи на коже. После работы у меня возникает самое глубокое темное чувство, точнее небытие. После того как я убил кого-то, я должен чувствовать что-то, но не чувствую. Это просто небытие, пустая дыра там, где должно быть сердце, или чувства, или что-то еще. Единственное слово для этого – удовлетворение. Я доволен тем, что сделал.

Завтра я выбью их номера на свою плоть, как делаю это после каждой жизни, которую забираю. У меня много татуировок на теле, но на левом боку, где должно быть сердце, – цифры. Красивые цифры, начинающиеся с единицы. Я нанес эту цифру, когда мне было семнадцать. Это будут номера сто восемь и сто девять. Да, я ответственен за то, что унес сто девять жизней. Я плохой человек, я продолжаю говорить это и все же знаю, что вы ждете чего-то хорошего. Этого не произойдет. Я убийца, и это никогда не изменится. Мне нравится убивать людей, для этого я и родился.

Я пишу Кэлу, пока веду машину. Я знаю, что это опасно, но здесь опасно садиться в машину, так что мне все равно. Мне не хочется разговаривать с ним, когда он может спросить об Эллии. Сейчас я не могу справиться с его вопросами и суждениями. У меня нет ни малейшего представления о том, что я с ней делаю.

Готово. Спасибо за ямы.

Его ответ почти мгновенный.

Спасибо, приятель, тебе заплатили. А как насчет другой проблемы, ты ее уже решил?

Черт, я знал, что он спросит. Он думает, я схожу с ума. Наверное, так и есть.

Нет. Пока. Я не могу ее решить, она не хочет этого.

Это должно сбить его с толку настолько, чтобы он заткнулся или побежал прямо ко мне, в любом случае мне плевать, я просто хочу попасть домой. Она не хочет, чтобы ее чинили. Она также сказала, что останется, потому что не хочет уходить.

Чертовы пробки – это всегда объект шуток для всего города, и дорога домой займет целую вечность.

Глава 9

ЭЛЛИЯ

«Секреты никогда не умирают. Мы хороним их заживо и надеемся, что они не вернутся, чтобы преследовать нас».

~ Миа Холлоу

Я слышала, как он уезжал перед самым обедом. Перед уходом он положил мне под дверь лапшу быстрого приготовления. Я съела ее, потому что слишком голодна, чтобы придираться. Я знаю, что он ушел, и я осталась совсем одна. Почти весь день думаю о попытке побега, проверяю окна и двери, будто они бы волшебным образом открылись. Но они не открылись. В конце концов я сдаюсь и принимаю ванну. Я словно вернулась в свою прежнюю жизнь, из которой не могу выбраться, с той лишь разницей, что здесь нет Ренцо, который причиняет мне боль.

Я лежу в ванне целую вечность, пока в кране не остается горячей воды. К черту его, если он захочет принять душ, я уже все использовала. Я веду себя как ребенок и знаю это. Я уже должна привыкнуть к тому, что я заключенная, меня уже достаточно раз запирали в гораздо худших местах, чем это. По крайней мере, это дом. И здесь нет никаких чудовищ. Ну, один есть, но он не мой монстр, и я не верю, что он причинит мне вред.

Лежа в теплой воде ванны, я провожу пальцами по шрамам от ожогов на бедрах. Некоторые из них еще не зажили, а от последнего ожога до сих пор остался большой неприятный волдырь. Прижигание было любимым способом Ренцо причинять мне боль, и шрамы были самыми страшными, но я в любой день недели предпочла бы физические пытки душевному насилию и изоляции. На моем теле остались и другие шрамы за те восемь лет, что оно принадлежало Ренцо. Больше всего ненавижу шрам на левом плече, где он проткнул меня ножницами и оставил заживать, не наложив швов. Он до сих пор фиолетовый, рельефный и уродливый. Уродливый, как я.

Думаю, когда меня выпустят из тюрьмы Роуэна и я действительно буду свободна от Ренцо, я хочу сделать несколько татуировок, они будут красивее, чем сами шрамы. Все, что угодно, красивее шрамов, которые он оставил снаружи и внутри меня. Шрам – это то, что никогда не исчезнет, его можно только спрятать. Мне следует знать, что я постоянно должна прятать свои шрамы. Они напоминают о том, что я слабая, никчемная и девочка для битья за неправильные поступки своего отца.

Слышу, как подъезжает машина, и смотрю на часы – уже шесть. Дни кажутся вечностью, когда тебе не о чем думать. Я выглядываю в окно в сумрачном свете раннего вечера и вижу, как он паркует свой гладкий черный Range Rover, покрытый пылью и грязью. Интересно, куда он поехал? Нет, не интересно. Наверняка, на работу. Он выходит из машины в черном костюме, его галстук ослаблен, и он выглядит немного грубовато. Я вижу, что в руках у него пакет с едой на вынос, слава Богу, не приготовленной. Он выглядит мрачным и опасным, и это заставляет мое сердце биться чуть быстрее, чем раньше. Я вижу, как его широкие плечи исчезают в направлении входной двери. Интересно, как они выглядят без всей этой одежды? Чертов тупой мозг. Нет, не интересно. Но на самом деле да. Но я не хочу, чтобы было интересно.

Пожалуйста, пусть эта еда будет для меня. Я так хочу чего-нибудь вкусного.

Проходит немало времени, прежде чем слышу звуки, доносящиеся из остальной части дома. Сначала вода, жаль, что ему не повезло, если он думал, что примет горячий душ. Я улыбаюсь, представляя, как он будет принимать ледяной душ в соседней комнате. Как я поняла, он живет в соседней с моей комнате, старой для гостей. Я слышу, как быстро выключается вода, и даже немного смеюсь про себя.

Через несколько минут моя дверь открывается, но он не заходит, а просто зовет меня из коридора.

– Ты можешь выйти и поесть, если хочешь. – Его голос спокойный и ровный, не дающий ни малейшего представления о том, с какой частью Роуэна я встречусь.

Затем он идет обратно по коридору в сторону кухни, и я слышу его приглушенные шаги. Я так ошеломлена, что сначала минуту или две не двигаюсь с места, но потом довольно бодро шагаю за ним. Он ставит пакет с едой на прилавок и начинает его распаковывать. Я замечаю, что его волосы мокрые, а сам он в спортивных штанах и облегающей футболке с v-образным вырезом, которая обтягивает его мускулистую грудь во всех нужных местах. У него босые ноги, и он выглядит более расслабленным, чем за моим окном, может быть, ему все-таки нужен был холодный душ. Я снова улыбаюсь.

– Что-то смешное, малышка? – Его слова в считанные секунды стирают улыбку с моего лица. Малышка. От этих слов у меня леденеет кровь. Ренцо никогда не называл меня моим именем, только Малышка. Теперь меня тошнит, и аппетит пропал.

– Никогда не называй меня так. – Я киплю, даже не в силах произнести эти слова. Эти слова вызывают во мне только две реакции, и ни одна из них не является хорошей. От них хочется рвать или паниковать, чего я не хотела бы делать в присутствии Роуэна. Он читает мое выражение лица и злобную реакцию.

– Прости, не хотел стирать эту прекрасную улыбку с твоего лица, просто показалось, что ты нашла что-то забавное, вот и все. – Я тут же переключаюсь на то, что происходит сейчас, пока я вырывалась из режима ожидания боли, которая должна была последовать за этим. Он выглядит смущенным из-за моей бурной реакции на его слова.

– Это было забавно, прости. Ренцо называл меня так, и это ни в коем случае не было выражением ласки. Пожалуйста, просто не делай этого. – Теперь я немного раскаиваюсь в том, что набросилась на него, ведь он пытался быть милым. Наказания за мою дерзость не последовало, и мой мозг с трудом с этим смирился.

– Расскажи мне, что он с тобой сделал. – На этот раз это не вопрос, а скорее требование. Я не скажу ему, не могу. Я снова чувствую горечь. Мне хочется поссориться с Роуэном, но не знаю, почему, я знаю, что лучше не ссориться. Я не могу сдержать слова и гнев, когда отвечаю ему:

– Он сломал меня, Роуэн, я не скажу тебе, как, почему или что-то еще, я сломлена. Я останусь здесь навсегда, но больше ничего тебе не скажу. На самом деле мне здесь нравится, это дом. Только на этот раз с замками. – Я нажимаю туда, куда не следует, я знаю это. Выражение его лица меняется почти сразу. Ему не нравится мой ответ. Гнев, который вижу за его холодными голубыми глазами, говорит, что я тоже буду сожалеть об этом. Я не должна ссориться, я знаю это. Сейчас вижу обоих Роуэнов – монстра и хорошего парня, и они ссорятся друг с другом. Я чем-то злю его, и он выглядит раздраженным.

Он протягивает мне тарелку с китайской едой и говорит:

– Иди есть в свою комнату, у меня просто пропал аппетит от твоей компании, Эллия. – Вот оно, наказание: набросилась – будешь наказана. Я немного шокирована его словами и гневом, с которым он их произносит, и, честно говоря, боюсь его. В этот момент хочется вернуться в свою комнату и поскорее уйти. Бог знает почему, но я снова сопротивляюсь. Я открыла кран, который не могу закрыть. Я идиотка.

– Заставь меня вернуться в свою комнату, Роуэн, давай, в конце концов, я твоя пленница. Твой СМЕРТНЫЙ пленник. – Я с усмешкой смотрю на него, и не успеваю сделать следующий вдох, как он одной рукой взваливает меня на плечо, а в другой несет мой ужин. У меня прекрасный вид на его задницу, и я чувствую запах его геля для душа, или геля после бритья, или чего там еще, когда он топает ко мне в комнату и бросает меня на кровать. Я не сопротивляюсь, да и не хочу. Просто замираю от физического контакта. Он ставит еду на маленький кофейный столик и поворачивается ко мне, теперь от него исходит гнев. Черт, какая же я дура. Годы, проведенные с Рензо, научили, что драться глупо, и уж точно не стоит сопротивляться или вести себя назойливо, как я только что делала, —тебе будет больно.

– Не дави на меня, Эллия, это ничем хорошим для тебя не закончится. Я не тот, на кого тебе нужно злиться. – Он ругает меня, как непослушного ребенка. Я чувствую, как во мне бурлит гнев, и мне хочется драться, хочется сопротивляться. Но я не делаю этого.

– Твоя дверь открыта, когда будешь готова рассказать мне правду, ты сможешь выйти. Если же ты будешь вести себя как ребенок, я запру тебя здесь, Эллия, мы поняли друг друга? – Он говорит со мной спокойно, хотя вижу, в его глазах тоже пылает огонь. Ему хочется наброситься на меня, но он не хочет причинять мне боль. Он знает, что его работа – защищать меня, поэтому он не может.

Я просто смотрю на него, как обиженный подросток; похоже, я больше не могу контролировать свои реакции, поскольку свобода лишила меня рассудка. Он выходит из моей комнаты, но на этот раз не закрывает дверь. Он заставляет меня вести себя как ребенок. Мой мозг взрослой женщины говорит обратное, но он, кажется, просто выводит меня из себя.

Я встаю, сажусь на диван у окна, и смотрю в черноту, пока ем свой теплый ужин. Даже теплый он лучше, чем дерьмовая стряпня Роуэна. Здесь есть вкус, приправы и настоящие ингредиенты, а не просто лапша быстрого приготовления – это настоящий рай. Интересно, есть ли выход отсюда теперь, когда я не заперта в комнате?

Я не сплю допоздна, ожидая, когда он отправится спать, чтобы посмотреть, есть ли выход отсюда. Я хожу по комнате, смотрю телевизор и стараюсь не закрывать глаза. Мне нужно уехать, я только что променяла одного монстра на другого, так, во всяком случае, говорит мой мозг. Сердце говорит, что это дом, куда же мне идти? Я мертва, и даже не знаю, где и как Роуэн спрятал мои деньги.

Я встаю после того, как узнаю, что он закрылся в соседней комнате, и слышу, как его музыка проникает сквозь стены. У него нет ужасного вкуса в музыке, я уже привыкла к его меланхоличному плейлисту. Я иду прямо к входной двери, стараясь идти быстро и не шуметь, и обнаруживаю, что она наглухо заперта, даже без отверстия для ключа. Я поворачиваю хвост и иду к двери на кухню, которая, как я знаю, ведет во двор с задней стороны дома, однако сердце замирает в груди, а надежда угасает – та же дверь. Я чувствую, как в груди поднимается удушающая паника; да, паника, вот что это такое, когда иду еще быстрее к стеклянным дверям патио из столовой, запертым, я даже пытаюсь разбить маленькое стекло французского коттеджа, но это бесполезно, я слишком слабая, как и мое тело. Поэтому опускаюсь на пол перед дверями и плачу, на этот раз не тихо. Я полностью выплескиваю свое сердце прямо здесь, на полу столовой, где мы с отцом делили каждый ужин вместе, пока мне не исполнилось восемнадцать. Кажется, прошла целая вечность, и хотя я по-прежнему люблю и скучаю по нему, я не могу не задаваться вопросом, знал ли он, что я заплачу за его грехи, за его дорогую гребаную работу. Слезы катятся по щекам, дыхание становится прерывистым и придушенным, когда пытаюсь выплеснуть их наружу – эти ощущения внутри, я хочу снова оцепенеть или умереть, что угодно, только не быть в ловушке.

Я даже не слышу, как входит Роуэн, настолько сильно плачу. Я замечаю его, когда он опускается рядом со мной, но не могу избавиться от рыданий. Мне не разрешалось плакать с Рензо. Если я плакала, меня наказывали. Я чувствую запах Роуэна и ощущаю его, но не хочу. Сейчас я плачу из-за всего на свете. Он спас меня от смерти, но я хотела бы, чтобы он просто убил меня. Боже, когда я просила о смерти, я и правда хотела умереть, а не стать пленницей очередного монстра. Роуэн обнимает меня и прижимает к своей груди, а я продолжаю плакать. Он не чувствуется монстром, когда обнимает меня, не чувствуется плохим человеком, но я точно знаю, что таковым является. Я плачу до тех пор, пока слезы не высыхают. Он держит меня все это время, не отпуская, но и не говоря ни слова. Он молчит, пока я полностью не утихаю. Когда мои рыдания стихают, он тихо шепчет:

– Пожалуйста, позволь мне все исправить, Эллия, скажи правду. Знаю, это моя вина, что он обидел тебя, девочка. – Он не отпускает меня, просто шепчет в волосы, что это его вина, снова и снова. Чем больше он это говорит, тем больше моя печаль и боль сменяются гневом: Это не его вина, это вина моего отца, и точка.

Когда я не могу больше слушать его извинения, отталкиваю его груди и смотрю ему в глаза, он должен знать, что это не его вина, и никогда не было. Сейчас я злюсь на него, даже не знаю, почему, просто злюсь. Он тоже чудовище. Кто-то заплатит и за его грехи.

– Остановись, Роуэн, ты не виноват во всем этом. Это не твоя вина. Это все вина моего отца. Он убил кого-то, и я стала платой за это. Я искупила его грехи; мои шрамы – это его грехи. Я заплатила за его грехи в десятикратном размере. Единственное, в чем ты виноват, Роуэн, так это в том, что продолжаешь идти по его гребаным стопам. Кто заплатит за твои грехи, Роуэн? Почему ты не мог просто убить меня? Было бы лучше, чем оставлять меня в живых.

К тому времени, как все это высказала, я снова плачу и бью кулаками по его груди, а Роуэн смотрит на меня так, словно я только что украла его щенка. Я встаю и ухожу в свою комнату, на этот раз закрываю дверь и запираю на замок. Я сломлена. Я уже не помню, каково это – не быть сломленной. Но знаю, что Роуэн не сможет меня исправить, он мне как отец, и я не стану расплачиваться за его грехи. Мне нужно уйти от него. Но не могу. Почему-то знаю, что он не отпустит меня, никогда, даже если узнает правду. Чудовище в его глазах и сердце никогда не отпустит, я никогда не стану по-настоящему свободной, потому что из-за того, кем был мой отец, меня всегда будет ждать чудовище.