Текст книги "Серега-самовар. Дилогия (СИ)"

Автор книги: lanpirot

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 29 страниц)

– Что у вас в городе творится, Антон Петрович? – спросил Хмурый, не переставая жевать.

– Звереет немчура, ребятки. – Мужик тяжело вздохнул. – Как город сдали, они словно с цепи сорвались. Комендантский час, сплошные патрули.

– Ну, это мы знаем – видели своими глазами, пока до тебя добирались, – произнёс Хмурый.

– Обыскивают дома, хватают всех подозрительных… А что с нашими пленными бойцами творится… – Антон Петрович сглотнул, а его пальцы нервно сжали край стола. – На бывшем аэродроме «Куликово поле» загоны из колючей проволоки нагородили. Днем‑то по жарище стоят, наши… А эти твари даже воды не дают! Смертность – жуткая! А на Корабельной стороне уже братские могилы роют… не успевают хоронить… Объявления на каждом столбе: «За помощь красноармейцам – расстрел на месте. За укрывательство партизан – расстрел всей семьи». Вчера на Нахимовском проспекте трёх человек повесили. Просто так. Для острастки.

Он помолчал, наливая себе чай, чтобы промочить пересохшее горло.

– Но подполье работает. Мы передаём сведения в «Центр», прячем раненых… Немцы ввели карточки на хлеб, закрыли базары, согнали народ на принудительные работы. Кто не вышел – того в СД[2] забирают. А ещё… – он замялся, – ещё говорят, что в лесу, за городской чертой, творится неладное…

– Ну, про это, отец, мы получше твоего знаем. Как‑нибудь поведаем. Ты лучше вот что скажи: как нам вот этих вот голубчиков найти? – И Хмурый выложил на стол несколько «зольдбухов» уничтоженных сегодня утром фрицев.

Антон Петрович надел очки и взял в руки одну из солдатских книжек.

– Двадцать второй сапёрный батальон? – задумчиво произнёс он. – А это не тот, про который столько слухов по Севастополю гуляет?

– Ну‑ка, ну‑ка? – протянул Хмурый, отодвигая в сторону кружку с чаем. – Чего там интересного про него болтают?

– Да дурь какую‑то и чертовщину. Шепчутся, что какой‑то старик‑бригадефюрер СС из самого Берлина прилетел. С ним какие‑то ящики со странным оборудованием привезли. И ещё говорят, – он опять замялся, – что будто бы колдун он…

[1]Фельджандармерия (нем. Feldgendarmerie) – это полевая жандармерия, выполнявшая функции военной полиции в армиях немецких государств (включая Германскую империю и Вермахт) с середины XIX века до конца Второй мировой войны.

[2]СД (нем. Sicherheitsdienst, Служба безопасности рейха) – это партийная разведка и контрразведка СС, которая в оккупированном Севастополе стала главным органом нацистского террора, тайной полиции и организатором массового уничтожения людей.

Глава 19

Шифровальная машина в углу штабной палатки, расположившейся у края бывшего аэродрома русских «Куликово поле», громко отстучала последнюю переданную комбинацию и замерла. Бумажная лента, тихо шурша, выползла наружу, и Вайстор подцепил её негнущимися пальцами. Потеря «Гиннунгагапа», провал операции, в которой мог погибнуть и сам бригадефюрер, спасшийся лишь каким‑то чудом, болезненно ударили по его самолюбию. Так его еще никто не макал в дерьмо с головой.

Текст из Берлина, в ответ на сообщение о полном провале миссии, был коротким и лаконичным: «Операцию продолжать, несмотря на потери в живой силе и технике. Рейхсфюрер требует результата. Использование архаичных протоколов магического воздействия санкционировано. Конец связи».

– Берлин не принимает оправданий, – тихо произнёс старик присутствующим в палатке Штайнеру, Кранцу и старающемуся не отсвечивать Хоффману.

Старик нервно скомкал ленту и бросил её в жестяную пепельницу, стоявшую на краю стола. От гневного взгляда эсэсовца бумага сначала задымилась, а затем вспыхнула, корчась и сворачиваясь штопором. После этого она рассыпалась чёрным пеплом. И Штайнер, и Кранц ощутили, как всплеск магической активности, исходящий от старика, буквально наэлектризовал воздух в палатке.

– Техника утрачена полностью! Без возможности восстановления! – продолжал бушевать Вайстор, «поедая» светящимися глазами своих помощников. – В Берлине негодуют! Нас не поймут, если результата не будет! Лесной Дух, да еще и неизвестная могучая сила – это лакомый кусок, если нам удастся их подчинить и выкачать из них энергию! Нам дано разрешение на использование ритуала совершенно иного порядка…

Хоффман, стоявший у входа, напрягся от этих слов. Штайнер помрачнел, по всей видимости, он знал, что за этим, но не проронил ни слова. Кранц, сидевший в углу на складном стуле, медленно поднял голову:

– Что ты имеешь в виду, Карл?

Вайстор открыл саквояж, с которым прибыл из Берлина, и достал оттуда толстый фолиант в потёртом переплёте, стянутый ремнём из грубой кожи. На обложке, выжженной кислотой, угадывались руны Старшего Футарка, сплетённые в смертоносный узор, от которого у Штайнера непроизвольно сжалось внутри. Его «печальное» состояние было результатом одного эксперимента, почерпнутого со страниц именно этой древней книги.

– Мы не будем больше использовать магический техно‑эрзац типа «Гиннунгагапа», – произнёс бригадефюрер, потрясая древним фолиантом. – Настоящая магия рождается не от вакуумных ламп и электричества! Мы вернёмся к истокам, камрады – к «языку», который понимает любая сила – к культу «Горячей крови и железной воли»!

– Вот что, ребятки, готовьте алтарь по всем правилам! – И Вайстор передал книгу в руки Кранца. – Главное – приготовьте жертвенные столы из проконнесского мрамора[1], поищите в древних развалинах – их здесь хватает. Железные шесты, вороньи головы, индийская чёрная соль[2]… В общем, всё по списку. И скрупулёзно отберите пленных для заклания – методика в фолианте присутствует.

– Как для заклания? – Хоффман, до этого молчавший у входа в палатку, резко обернулся. В нём давно зрело глухое неприятие всего, что делали эсэсовцы, но теперь это перешло все мыслимые и немыслимые пределы. – Герр бригадефюрер! – Голос майора звучал беспристрастно, но внутри у него всё дрожало от гнева. – Пленные красноармейцы находятся под защитой Женевской конвенции 1929 года. Использование их в качестве… расходного материала для оккультных экспериментов… это военное преступление! – После гибели его батальона майору было уже всё равно, гнева старого эсэсовца он не боялся, ровно как и гнева своего непосредственного командования.

Вайстор даже не взглянул на него, когда глухо прокаркал:

– Майор, ты сражаешься за Рейх или за бумажки, которые нацарапал какой‑то еврейчик в Женеве?

Затем старик резко развернулся, и его ледяные глаза буквально впились в офицера вермахта. – Русские совместно со своей нечистью уже уничтожили весь твой батальон, Хоффман! Хочешь, чтобы они уничтожили всех нас? А они это сделают и не будут пускать сопли, когда настоящих арийцев не останется на этой земле!

Кранц медленно поднялся и подошёл к майору:

– Карл прав, Фридрих. Мы должны это сделать для нашей победы. Жизненная сила этих унтерменшей, недостойных даже чтобы дышать с нами одним воздухом, даст отличный магический поток. И с его помощью мы сможем отомстить нашим врагам за гибель твоих солдат.

Слова Кранца прозвучали как попытка смягчить неизбежное, но Хоффман видел в них лишь циничную попытку придать жуткому древнему ритуалу некое оправдание.

– Распорядитесь, майор, чтобы охрана подготовила отдельный загон для пленных, которых мы отберём, – сухо произнёс Штайнер. – На этом ваша задача заканчивается, герр Хоффман! Идите и старайтесь думать о величии арийской расы, а не о каких‑то там недочеловеках.

– Вольфи, – проскрипел старик, – передай техникам, чтобы разобрали остатки резонатора и вспомогательных узлов. Как закончат, первым же самолётом пусть отправляют всю технику в Берлин Зиверсу. Они нам больше не понадобятся, а он найдёт им лучшее применение. Всё, хватит, – старик резко хлопнул в ладоши, – за работу!

Штайнер кивнул, разворачиваясь на каблуках, и вышел из палатки. Кранц, прижимая к груди фолиант, последовал за ним – когда старый эсэсовец требовал выполнения своих приказов с подобной интонацией, стоило бежать их выполнять со всех ног.

Хоффман задержался на мгновение, бросив взгляд на пепельницу, в которой ещё тлели остатки берлинской шифровки. Внутри него что‑то окончательно надломилось – он так и не смог принять «новые» методы ведения войны, насаждаемые эсэсовцами.

Это была уже не война, в том смысле, в котором её понимал майор. Это была бойня, санкционированная высшим руководством рейха. Убивать пленных в понятии настоящего воина и офицера, каким считал себя майор, было недостойно, бесчестно и позорно. Он больше не желал в этом участвовать. Он хотел уйти, но не знал, как это сделать…

Хоффман вышел из палатки в полном раздрае чувств. Солнце уже клонилось к горизонту, раскаляя бетонные плиты бывшего Севастопольского аэродрома, временно превращенного в лагерь для русских военнопленных. Горячий ветер, гонявший по потрескавшейся взлётной полосе пыль и сухую траву, нёс с собой тяжёлый запах пота и крови.

Хоффман шёл медленно, вокруг суетились часовые, покрикивали на измождённых пленников, многие из которых не доживут до утра, умерев от ран. Большинство из этих несчастных были обречены, а некоторых вообще забьют на алтаре Вайстора не сегодня‑завтра, словно бессловесный скот. Как будто на дворе не просвещённый двадцатый век, а жуткие языческие времена.

Майор остановился у деревянной наблюдательной вышки. Внизу, в одном из огороженных колючкой секторов, плотными рядами сидели и лежали пленные красноармейцы. Человек триста, не меньше. Их состояние было весьма плачевным – ведь в этот сектор сгоняли и стаскивали всех тяжелораненых, которым никто не собирался оказывать никакой медицинской помощи. Скорее всего, их просто добьют в ближайшее время.

Хоффман скрипнул зубами и отвернулся. Где‑то в стороне, за линией полуразрушенных бомбёжкой ангаров, уже начали стучать топоры и молотки, а также мерно скрежетали лопаты о каменистый грунт. Батальон майора, погибший почти в полном составе в лесном ущелье, теперь был заменён бойцами полевой жандармерии, приданным по приказу командования фронтом спецгруппе бригадефюрера СС Вайстора.

Вскоре на поле выполз и сам старик. Похоже, он решил не доверять разметку «жертвенника» своим подручным, а сделать всё сам. Движения старика были точны и лишены суеты. Склонившись над грунтом, он собственноручно чертил линии, по которым солдаты охраны копали неглубокие траншеи.

Когда дело близилось к закату, на подготовленную площадку с тяжелых грузовиков сгрузили две массивные мраморные плиты с остатками древней резьбы. Штайнер, всё‑таки, нашел под жертвенник именно то, что требовал старик. Теперь эти белоснежные камни, некогда уже служившие языческим богам, были готовы вновь вспомнить те далёкие времена.

Из‑за пологой насыпи, под конвоем эсэсовцев с автоматами наперевес, показались первые пленные. Двадцать человек в пыльных гимнастёрках, чудовищно измождённые. Конвой загнал их в специально отгороженный загон, отделённый от остальных красноармейцев.

Вайстор медленно обошёл шеренгу, оглядывая русских своим ледяным взглядом.

– Ты! – Старик ткнул указательным пальцем в жилистого красноармейца с широкими плечами. – И ты. И эти пятеро. Остальных – обратно.

Эсэсовцы оставили отобранных генералом бойцов, остальных погнали под дулами автоматов обратно.

Отбор ритуальных жертв не ограничился одним проходом. Вайстор, словно опытный мясник на скотном дворе, возвращался к загону ещё дважды. Его сухой, негнущийся палец методично указывал на тех, кто, по расчётам бригадефюрера СС, обладал достаточной «жизненной ёмкостью».

Это были крепкие, жилистые мужчины, с горящими от злости глазами, а иногда – просто самые молодые, чья кровь ещё не успела «выгореть» после пленения. Эсэсовцы конвоировали новые партии, отсеивали, перегоняли обратно, пока в отдельном и усиленно охраняемом секторе не оказалось ровно тридцать человек.

Пока генерал СС занимался «отбором сырья», Кранц, не теряя ни минуты, руководил подготовкой ритуального поля. Солдаты полевой жандармерии, приданные спецгруппе, с глухим, тяжёлым стуком забивали в каменистую почву высокие, обожжённые дубовые шесты.

На их верхушках уже были прочно насажены отрубленные головы чёрных воронов. Птиц специально отстреливали в ближайших перелесках ещё днём, по личному приказу Кранца; теперь их безжизненные мутные глаза отражали последние багровые отблески заката.

Фельджандармы, привыкшие расправляться с партизанами и дезертирами, работали молча и быстро, чувствуя неестественную, давящую тяжесть воздуха, от которой ныли виски и пробирал холодок между лопатками. Они словно чувствовали, что вот‑вот здесь должно произойти что‑то страшное и ужасное.

Выкопанные по разметке Вайстора неглубокие канавки, образующие сложный геометрический узор, сначала заполнили обычной каменной солью, взятой с армейского хозяйственного склада. Она поскрипывала под сапогами рассыпающих её солдат, покрывая дно траншей ровным белым искрящимся слоем.

Затем Кранц достал из металлического контейнера увесистый мешок и прошёлся с ним вдоль линий. Он скупо сыпал чёрную соль тонким слоем поверх обычной, шепча себе под нос магические формулы из фолианта. Чёрные крупицы с фиолетовым отливом ложились поверх белого слоя, образуя жуткий, контрастный рисунок.

Солнце окончательно скрылось за горизонтом, но работы не прекратились. На площадку направили мощные армейские прожекторы. Их слепящие, пересекающиеся лучи выхватывали из кромешной темноты силуэты солдат, белоснежные мраморные плиты и тридцать фигур пленных, застывших в ожидании на пятачке земли, огороженной колючей проволокой.

Тени вытягивались, деформировались, сливаясь с очертаниями ритуального круга, превращая бывшую взлётную полосу в подобие театральной сцены, практически готовую к кровавой премьере. Вайстор же, убедившись, что всё идёт строго по плану, молча удалился в штабную палатку.

Внутри, при свете керосиновой лампы, на столе уже лежали раскрытые астрономические таблицы, старинные эфемериды[3] и калькуляционные листы с расчетами движения небесных тел. Оставшись один, он склонился над древним пергаментом, определяя точный час, когда луна войдёт в нужную фазу, а планетарные линии выстроятся в узор, благоприятный для ритуала.

Расчёты заняли почти час. Вайстор водил пальцем по столбцам цифр, сверял лунные фазы с положениями Сатурна и Марса, перечёркивал и снова вычислял. Результат был однозначным: оптимальное окно для «кровавого пробоя» открывалось лишь завтра ночью.

Теоретически он мог бы подождать ещё две недели, до следующего слияния планетарных линий, когда поток энергии стал бы куда мощнее, а сама завеса между мирами истончилась бы до предела. Но ждать он не собирался – Берлин требовал результата здесь и сейчас, да и сама «нечисть», бродившая по окрестным лесам, не стала бы терпеливо дожидаться, пока арийские маги соблаговолят нанести удар. Рисковать было смерти подобно.

Полог палатки откинулся, впуская внутрь сырой ночной воздух. На пороге остановились Штайнер и Кранц. Оба были покрыты слоем пыли, пропотевшие мундиры разили потом, но Вайстора это абсолютно не смущало.

– Герр бригадефюрер, – отрапортовал Штайнер, – подготовительный этап завершён. Алтарь выставлен, соляные контуры замкнуты, шесты с головами воронов установлены по периметру. Тридцать пленных изолированы, охрана усилена. Всё готово к ритуалу.

Вайстор медленно поднял взгляд от пергамента.

– Ритуал переносится на завтра, – сообщил он своим помощникам. – Завтра, после полуночи. Астрологическая конфигурация сегодня не позволит провести пробой без потерь для нас самих. Завтра – идеальный баланс. Идите, камрады. Отдыхайте. Завтра ночью вам понадобятся все ваши силы, и физические, и магические, и ментальные.

Штайнер и Кранц вышли из палатки. Ночь уже полностью вступила в свои права, но вместо привычной духоты их встретила долгожданная прохлада. С прилегающих к аэродрому низин пополз густой молочно‑белый туман. Он обволакивал бетонные плиты, поглощал свет прожекторов, делал очертания лагеря зыбкими и призрачными. Жара, выматывающая нервы вот уже который день, наконец‑то отступила.

– Слава богу, – выдохнул Кранц, расстёгивая верхнюю пуговицу мундира и жадно вдыхая прохладный сырой воздух. – Эта пекло уже всех доконало!

– Не расслабляйся, Виктор, – буркнул Штайнер, но Кранц расслышал в его голосе такое же облегчение. – Завтра нам действительно придётся не сладко.

– И не думаю, – покачал головой штурмбаннфюрер, – но если за дело берётся сам старик – оно обречено на успех!

Они направились по периметру лагеря, стараясь найти майора. Хоффмана они обнаружили у штабного автомобиля – майор стоял, опершись на капот, и курил, глядя в сторону огороженного сектора. Увидев приближающихся эсэсовцев, он не шелохнулся, лишь медленно выпустил в воздух облачко сизого дыма.

– Герр майор, – кивнул Штайнер, – возвращаемся на ночь в штаб вашего батальона.

Хоффман молча поморщился – от его батальона на данный момент осталось одно название. Майор отбросил окурок и залез на водительское место. Он мог бы найти и водителя, но в отсутствии подчинённых он сам предпочитал сидеть за рулём.

Двигатель зарычал, фары прорезали густой туман, и машина неспешно покатила по разбитой дороге.

Немцы медленно въехали на территорию старого особняка дореволюционной постройки, который Хоффман занял под штаб своего 22‑го саперного батальона, когда его подразделение ещё существовало. Майор заглушил двигатель и распахнул дверь, вылезая из салона.

– Завтра в шесть, – коротко бросил Штайнер, скрываясь в особняке.

Кранц лишь кивнул, направился следом за оберштурмбаннфюрером в боковое крыло, где офицерам СС приготовили комнаты на первом этаже. Хоффман тоже поднялся к себе, бросил китель на стул, стянул сапоги и завалился в кровать.

Но сон не шёл – в голове, словно заезженная пластинка, крутились одни и те же образы: тридцать фигур за колючей проволокой, белоснежные мраморные плиты, чёрная соль с фиолетовым отливом, ледяные, немигающие глаза Вайстора. Он ворочался, пытался найти удобное положение, но воздух в комнате был спертым и тяжёлым. Наконец, не выдержав, майор снова оделся, взял пачку сигарет и тихо вышел на крыльцо.

Туман на улице стоял плотной стеной, скрывая ступени и превращая знакомые очертания в призрачные силуэты. Хоффман прислонился спиной к холодной каменной колонне и чиркнул зажигалкой. Огонёк дрогнул, на мгновение высветив ладони.

Фридрих глубоко затянулся, пытаясь унять мелкую дрожь в пальцах. Мысли метались в голове, не находя выхода – его откровенно пугал завтрашний ритуал Вайстора. После всего пережитого майор понимал, что это будет нечто ужасное, противоестественное самой человеческой природе. Но оставить эсэсовского генерала он был не в состоянии.

Полностью погрузившись в свои мысли, майор не услышал шагов. А, может быть, их и не было. Он лишь почувствовал чьё‑то присутствие за спиной, но обернуться не успел. Резкий, точный удар обрушился на его затылок. Он почувствовал лишь вспышку ослепительно‑белой боли, и как выпала сигарета из его ослабевших пальцев…

[1]Проконнесский мрамор – знаменитый сорт белого мрамора с характерными серыми полосами и прожилками, который добывался на острове Проконнес (современный остров Мармара) в Мраморном море (Турция). Его массово завозили в римские и византийские периоды, для облицовки культовых сооружений и храмовых деталей.

[2]Индийская черная соль (Кала Намак): Это природный минерал вулканического происхождения, который сам по себе имеет темно‑фиолетовый или темно‑розовый оттенок из‑за примесей серы и железа, а в измельченном виде становится бледно‑розовым.

[3]Эфемериды – это таблицы или списки с точными координатами небесных тел (планет, звезд, спутников), рассчитанными для определенных моментов времени. Они применяются в нескольких ключевых сферах для определения местоположения в пространстве.

Глава 20

Узнав адрес расположения интересующего нас особняка, мы попрощались со связным. Антон Петрович проводил нас до калитки, выпустил со двора, и мы с Хмурым растворились в густом молочно‑белом тумане, окутавшем ночные улицы города.

Где‑то через полчаса, успешно разминувшись с несколькими патрулями (спасибо Агу и Бесу), мы вышли на широкую улицу, где располагался штаб двадцать второго сапёрного батальона. Двухэтажное старое здание выглядело мрачно и отчуждённо. Большая часть окон была тёмной.

Мы затаились в кустах у дороги, откуда открывался отличный обзор на парадный вход и кованые ворота. Я прикрыл глаза, расширяя восприятие через Тьму. Эфир вокруг здания был на удивление «пустым» – никаких всплесков активной магии. Как‑то не похоже на штаб магов‑эсэсовцев.

Да и сам особняк казался слишком тихим – лишь изредка в освещенных окнах мелькали какие‑то силуэты.

– Спят все, что ли? – прошептал Хмурый. – Или мы их почти всех в лесу выбили?

– Давай подождем немного, – предложил я. Вот была у меня на этот счет какая‑то чуйка, или это печать Двуликого так работала – он ведь, по заверениям Агу и прошлое, и будущее зрит.

– Давай, – согласился партизан. – Тишина часто бывает обманчивой.

Мы притаились в придорожных кустах, устраиваясь поудобнее. Прошло минут двадцать. Туман сгущался, словно впитывая и поглощая звуки ночного города. Наконец, в конце улицы туман прорезал яркий свет фар. Большой чёрный автомобиль вынырнул из молочной пелены тумана и медленно подъехал к распахнутым воротам и заехал во двор и остановился у парадного крыльца.

Двери открылись. Из салона выбрались трое: двое в чёрных эсэсовских мундирах – штурмбаннфюрер и оберштурмбаннфюрер, третий – в полевой форме вермахта с погонами майора. Удивительно, что водительское место занимал сам майор, что для такого высокого чина было совершенно не характерно. Обычно для этого существовал водитель в чине не старше унтер‑офицера, а то и просто из солдат.

Хмурый резко напрягся, его пальцы побелели на прикладе автомата.

– Майор, – выдохнул он одними губами, но я его услышал. – Тот самый – из ущелья. Я запомнил его в лицо. Он там был, Сергей. Зуб даю! И он выжил.

Я кивнул, не спуская глаз с эсэсовцев. Пока партизан разглядывал знакомое лицо, я активировал магическое зрение. Картинка тут же изменилась. Эти двое в чёрном не были обычными людьми. От одного из них, высокого и державшегося с вызывающей надменностью, исходил плотный, колючий поток Тьмы, спрессованный в жёсткую ментальную структуру.

Второй, напротив, излучал тяжёлую, болезненную волну. Его аура была рваной, словно после серьёзной травмы, но внутри клубилась вязкая энергия, от которой у меня заныли зубы. Их я тоже узнал, но не в лицо, а по «магическому отпечатку» – именно эти двое едва не прикончили меня на железнодорожном узле.

– Двое в чёрном – колдуны, – сообщил я Хмурому.

– Как ты? – спросил Вася.

– Да, они тоже используют Тьму в своих целях. Но куда опаснее, сильнее и опытней меня.

– Не ссы, Серёга – прорвёмся! – Ободряюще хлопнул меня по плечу Хмурый. – И не таких тварей под дерновое одеяльце запихивали!

– Таких, думаю, еще не запихивали… – с сомнением протянул я.

Эсэсовцы, не оборачиваясь, прошли внутрь особняка. Майор задержался на мгновение, оглядел двор, покурил, но потом тоже скрылся за массивной дубовой дверью. Старый особняк вновь погрузился в обманчивое сонное спокойствие.

– Что делаем? – спросил Хмурый, когда наступила тишина. – Сразу за языком пойдём?

– Не сейчас, – я покачал головой. – Пусть улягутся. А я им своего бесплотного шпиона сейчас зашлю.

«Агу,  – мысленно окликнул я парящего неподалёку призрака, – покрутись там. Разведай, сколько, кого и где. К магам старайся не лезть!»

«Что ж я, не понимаю, что ли?» – Призрак, невидимый для человеческого глаза, скользнул под карниз и просочился в особняк.

А мы принялись ждать. Минуты утекали, но призрак не отзывался. А я лишний раз не использовал нашу мысленную связь. Боялся, что её засекут колдуны‑эсэсовцы. Ведь я точно знал, что один из них владеет ментальным даром. Туман стал ещё плотнее, капли оседали на камнях, на траве, на листьях деревьев. Мы с Хмурым уже основательно промокли.

«Внимание!  – прозвучал в моей голове мысленный голос Агу. – Идёт тот, который без дара».

Я толкнул Хмурого локтем в бок, и тут дверь особняка снова скрипнула. На крыльцо вышел тот самый давешний майор. Китель был просто наброшен на плечи, а в руке – сигарета. Он прислонился спиной к одной из колонн, поддерживающей портик над входом и закурил.

Его расфокусированный взгляд уставился в темноту двора, плечи – опущены. Я неосознанно чувствовал идущее от него отчаяние. Ну, так, целый батальон потерял. Хмурый было дёрнулся, но я остановил его, ухватив за плечо:

– Куда? Мне сподручнее.

Я медленно поднялся. Тень от колонны, подсвеченной тусклым фонарём, легла на ступени, сливаясь с ночной мглой. И я просто в неё шагнул. Мир смазался, превратившись в серый водоворот. Холод. Тьма. Чужие голоса. Но Тьма послушно пропустила меня сквозь пространство.

Я вышел из тени в шаге за спиной майора. Он даже не шелохнулся – не услышал моего появления. А вот я прекрасно слышал его тяжёлое дыхание и тихое потрескивание тлеющего табака, когда он глубоко затягивался сигаретой.

Я сжал правую руку в кулак и нанёс короткий точный удар в основание затылка, чуть ниже уха.

Хоффман обмяк, падая мешком на ступени. Я успел подхватить его подмышки, не давая грохнуться с шумом, и аккуратно уложил на землю. Сигарета выпала из ослабевших пальцев и погасла в мокрой траве, выпустив последнюю струйку дыма. Хмурый стремительно подбежал к крыльцу, и мы, подхватив обмякшее тело майора, бесшумно потащили его прочь от особняка, растворяясь в густом тумане.

Тащили мы его недолго – до первого более‑менее уцелевшего подвала в полуразрушенном бомбёжками и артобстрелами квартале. Хмурый споро связал майору руки за спиной, а я присел напротив немца на какой‑то ящик из‑под стеклотары. Хмурый зажёг спичку, чтобы осветить лицо пленнику, всё еще пребывающему без сознания.

– Он? – спросил я партизана.

– Да, тот самый! – кивнул Хмурый. – Допросить бы… Ты, Серёга, немецкий знаешь? – произнес он, глядя на меня.

– Ну, так – в пределах школьной программы, – усмехнулся я.

– Тогда ты и спрашивай, я с языками не очень…

– Сейчас попробуем…

– Давай, гад, просыпайся! – И Вася и отвесил фрицу звонкую пощёчину.

Хоффман дернулся всем телом, открыл глаза и моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. На секунду в его глазах мелькнул страх, но тут же сменился каким‑то странным, я бы сказал, даже болезненным, облегчением.

– Звание, имя, номер части! – чётко и без лишних эмоций произнёс я, переходя на немецкий.

– Майор Фридрих Хоффман. Командир двадцать второго пионѝр‑батальона двадцать второй пехотной дивизии Вермахта, – ответил он ровно, хоть его голос слегка и подрагивал. – На данный момент практически весь батальон уничтожен партизанами…

– Чего он там так раскудахтался? – поинтересовался Хмурый.

– Если я всё правильно понял, – ответил я, – он говорит, что его батальон вы и уничтожили.

– Ну, да, верно говорит, собака! – довольно ощерился Вася.

– Ви есть правильно всё понимайт… – неожиданно произнёс по‑русски майор.

– Ты чего, морда, по‑русски понимаешь? – обрадовался Хмурый.

– Я… Да, понимайт… Хорошо понимайт, а ваш дойч… немецкий – очень плох, – бросил немец камень в мой огород. – Лучше говорить по‑русски…

Надо же, этот майор совершенно не впал в панику после пленения, и сам идёт на контакт.

– Чем конкретно занимается… занимался ваш батальон в последнее время? – спросил я Хоффмана.

– Мы есть обеспечивать сопровождение и охрана техника и сотрудников из «Аненербе»… – Хоффман сделал паузу, тяжко вздохнул, и его плечи поникли. – Но сейчас это уже не иметь значений – мой батальон прекратить своё существований. А их… я должен быть остаться там… – Голос Хоффмана сорвался. – В лес… вместе со всеми…

– Значит, эти колдуны‑эсэсовцы из «Аненербе»? – спросил я. – Какова их цель? Что им нужно от этого леса?

Я не успел даже на него надавить, да это и не понадобилось. После моих вопросов майор медленно поднял голову. В полумраке его лицо казалось измождённым, но взгляд неожиданно стал твёрдым.

– Я сказать вам, – произнёс он, явно жутко волнуясь. – Сам сказать. То, что они делайть – это против всех человеческий норм…

– Против всех человеческих норм? – неожиданно вскипел Вася. – Да все, что вы творите, против человеческих норм!

– Найн! Их – потомственный официр! Я есть соблюдать военный закон и порядок! Конвенции…

– Какие конвенции? – Хмурый кинулся на пленного фрица с кулаками, и я едва сумел его удержать. – Какой закон и порядок? – орал он, вырываясь у меня из рук.

– А ну молчать! – гаркнул я на партизана. – Сдурел совсем⁈ Сейчас сюда все патрули сбегутся! Хочешь всю операцию провалить? – Я резко встряхнул Хмурого за грудки.

– Понял, разведка… – тихо произнёс он, пряча глаза. До него, похоже, дошло, что он натворил. – Извини, накипело…

– Иди, лучше, посмотри за улицей – как бы вправду кого не принесло.

Вася ушел к выходу из подвала, а я опять присел на ящик перед майором:

– Рассказывай, что знаешь!

Он заговорил – быстро, сбивчиво, но предельно откровенно, словно боялся, что его перебьют, или он сам передумает, или я ему просто не поверю. Он рассказал, как первым в его батальон приехал штурмбаннфюрер СС Виктор Кранц. Самое интересное, что прибыл он именно по мою душу.

Дальше майор поведал, как эсэсовец допрашивал наших мертвецов, которые даже после смерти меня не сдали, наоборот, даже насмехались над колдуном. О том, как выслеживал меня, обнаружив лежбище, где я познакомился с бесом. И о первом столкновении с Лешим.

Потом Хоффман рассказал о приезде оберштурмбаннфюрера СС Вольфа Штайнера, о нашей битве на железнодорожных путях, и о том, как он потерял еще часть своего батальона. Постепенно сложный пазл в моей голове складывался в чёткую картинку происходящего, ведь большая часть событий касалась именно меня. Я был «нулевым пациентом», с которого и началась вся эта поистине кровавая история.

Затем майор поведал о том, как из Берлина прибыл бригадефюрер СС Карл Вайстор с некоей установкой «Гиннунгагап», блокирующей магию. После этого последовал короткий рассказ об очередном походе в лес, и жутком фиаско, которое потерпели фрицы, оставив в ущелье остатки батальона Хоффмана и проклятую установку, блокирующую магию.

Ну и о последних событиях, произошедших несколько часов назад, пленный майор рассказал буквально с каким‑то надрывом. Он поведал о том, что Берлин санкционировал возврат к «архаичным протоколам». О мраморных плитах, вывезенных из античных развалин, о дубовых шестах с вороньими головами, и еще много разных подробностей.

– Тридцать человек, – прошептал Хоффман, глядя куда‑то сквозь меня дикими глазами. – Он отобрал тридцать самых крепких пленных. Завтра, после полуночи, он хочет провести какой‑то ритуал, убив их на сооруженном алтаре. Он хочет выкачать из них жизнь, чтобы вернуть себе утраченную силу и подчинить вашего Лесного Духа.