Текст книги "Серега-самовар. Дилогия (СИ)"

Автор книги: lanpirot

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 29 страниц)

Глава 15

Ночь после пожара на складе продолжала оставаться душной и беспокойной. Кранц задумчиво сидел на заднем сиденье «Опеля», сжимая в руках поисковый прибор. И пусть стрелка компаса больше не реагировала на магическое возмущение, но напряжение не уходило.

Девять тел. Девять выпитых жизней только за сегодняшнюю ночь. А если учесть еще пять предыдущих смертей, этот русский постепенно превращался в серьёзную проблему. Он становился угрозой, которую нельзя было игнорировать.

Если он продолжит убивать с такой интенсивностью, количество перейдет в качество – у него могут открыться новые убийственные возможности. И тогда уже он станет убивать десятками, сотнями, а то и тысячами. Кранц видел, как это бывало. Мало того, самого Виктора сослали на фронт за то, что он допустил нечто подобное в своих научных изысканиях.

Машина въехала во двор штаба. Кранц сразу направился в свой кабинет – взять кое-что еще, что может потребоваться ему в поисках. Хоффман остался во дворе. Майор закурил, раздумывая, как ему достать ищейку для Кранца. То, что на дворе ночь, его не останавливало – полевая жандармерия тоже не спала.

Война не останавливалась ночью. Патрули ходили по городу, машины ездили по дорогам, комендатура работала в полную силу. Достать собаку было вопросом не времени, а приоритетов. Свободных ищеек могло не оказаться. Докурив и бросив окурок в урну, майор вошел в штаб.

– Связь, – коротко бросил Хоффман дежурному у входа. – Соединяй с полевой жандармерией.

Дежурка в этот ночной час была освещена единственной настольной лампой. Дежурный офицер, моргая спросонья, схватился за телефон. Хоффман стоял над душой, нервно постукивая пальцами по столу. Связь с жандармерией отсутствовала.

– Герр майор, – доложил дежурный. – Связи с жандармерией нет – линия занята оперативными переговорами.

– Давай ещё раз, – приказал Хоффман. – Как связь появится, скажи, что нам нужна собака-ищейка, чтобы смогла взять след особо опасного диверсанта.

Наконец, связь со штабом полевой жандармерии появилась. Дежурный произнёс просьбу Хоффмана в трубку и выслушал ответ.

– Они говорят… у них нет свободных собак, герр майор. Все задействованы – ночью было несколько попыток проникновения партизан…

Хоффман выругался тихонько.

– Дай сюда! – Он выхватил телефонную трубку из рук дежурного и прижал к уху. – Майор Хоффман, командир 22-го сапёрного. Мне срочно нужна служебная собака. Немедленно!

Голос в трубке был уставшим, но твёрдым:

– Майор, у меня каждая собака на учёте.

– Операция особой важности: особо опасный диверсант убил уже четырнадцать моих солдат! В одиночку! И у меня появилась возможность его выследить…

– Диверсантов много, – отрезал жандарм. – А кинологическая служба в полевой жандармерии оставляет желать лучшего. Извините, майор. Не могу.

И в динамике раздались короткие гудки. Хоффман медленно положил трубку на рычаг, а затем повернулся к дежурному.

– Ты представляешь, Роберт, они отказали… Отказали мне! – И Фридрих грязно выругался.

– Что дальше, герр майор?

Хоффман помолчал, обдумывая сложившуюся ситуацию.

– Ладно, если Кранцу так нужна собака, пусть он сам её и выбивает! Соедини меня с его кабинетом, – тихо сказал Хоффман.

Кранц снял трубку сразу – он ждал этого звонка.

– Да? – Голос эсэсовца был холодным и неприятным.

– Герр штурмбаннфюрер, – произнёс Хоффман. – Жандармерия отказала. Говорят, все собаки заняты…

Пауза на другом конце провода длилась секунду.

– Сейчас буду.

Через минуту Кранц уже стоял на пороге дежурки. В руках он держал кожаную папку с какими-то документами.

– Соедините меня с жандармерией! – произнёс эсэсовец. – Дежурный офицер? – спросил он, когда в трубке ответили. – Говорит штурмбаннфюрер СС Кранц. Представьтесь! – потребовал он.

– Гауптман Зоненшайн, – раздалось в трубке.

– Вот что, герр Зоненшайн, я действую по личному распоряжению рейхсфюрера СС со всеми вытекающими полномочиями. Надеюсь, вы осознаёте, что это значит? Собака, которую у вас просил майор Хоффман, командир 22-го саперного батальона, предназначалась именно мне – он действовал по моему поручению!

Голос в трубке изменился, но результат остался тем же:

– Герр штурмбаннфюрер, мы уже объяснили майору…

– Меня не волнует, что вы там наплели майору! – перебил говорившего Кранц. – Теперь вы говорите со мной. Мне! Нужна! Собака! – бросил словно непонятливому недоумку эсэсовец.

– Но…

– У меня здесь приказ. – Виктор медленно открыл папку, которую держал в руке. Достал лист бумаги. – Подписан рейхсфюрером СС Гиммлером. Оказывать всяческое содействие операциям особого назначения под руководством штурмбаннфюрера СС Виктора Кранца.

В трубке повисла тишина. Слышно было, как на том конце провода кто-то нервно дышит.

– Штурмбаннфюрер СС Виктор Кранц – это я. Вы хотите, чтобы я лично привез вам этот приказ для ознакомления? И если даже после этого собака не будет изыскана для моих нужд, в Берлин уйдет рапорт о том, как некий гауптман Зоненшайн сорвал особо важную операцию, находящуюся на контроле у самого рейхсфюрера?

– Нет, герр штурмбаннфюрер…

– Тогда слушайте внимательно, гауптман… – Кранц сделал паузу, давая дежурному офицеру полевой жандармерии в полной мере прочувствовать его слова. – Если через час во дворе штаба 22-го батальона я не обнаружу лучшую собаку-ищейку, я лично подпишу приказ о передаче дела лично на вас и на ваше командование в трибунал.

– За что, герр штурмбаннфюрер?

– За саботаж операции государственной важности! Вы понимаете, что это значит?

– Яволь…

– У вас час – время пошло! Кинолог с собакой! Это всё, что мне нужно. – И Кранц положил трубку, не дожидаясь ответа.

Он закрыл папку и повернулся к Хоффману. Лицо его было совершенно спокойным, ни «грамма» эмоций.

– Они найдут всё, что нам нужно, – убеждённо произнёс эсэсовец. – А пока можете отдохнуть часок, Фридрих. Вы мне понадобитесь бодрым и свежим.

Хоффман кивнул. Он видел бумагу лишь мельком, но подпись узнал. Рейхсфюрер СС, да. С таким аргументом спорить было бесполезно. А сейчас нужно было действительно отдохнуть и подкрепиться.

Конечно, за час жандармы не уложились, но через два часа, когда первые солнечные лучи осветили небосклон, собака с кинологом ожидали Кранца во дворе. Утро над Севастополем выдалось ясным и безжалостным. Солнце, ещё не набравшее полной летней силы, уже пекло ощутимо, выжигая из разрушенных улиц ночную сырость.

Небо было чистым, глубоким синим, без единого облака, что обещало еще день непереносимой жары и удушающей духоты. Во дворе штаба 22-го сапёрного батальона уже стояла машина из полевой жандармерии. Старый 901 «Хорьх» с грязными крыльями, заляпанными дорожной пылью южного Крыма.

Из машины пахло шерстью, псиной и собачьим кормом. Кранц вышел из здания штаба в своем неизменно кожаном плаще и черных очках, в руках у него был потертый саквояж. Хоффман следовал за ним по пятам, нервно куря. Майор выглядел уставшим, но собранным. Поспать ему так и не удалось – хватало и других дел, кроме помощи отшибленному на всю голову эсэсовцу с «индульгенцией» Гиммлера.

– Готовы? – спросил Кранц, подходя к «Хорьху».

Унтер-офицер со знаками различия полевой жандармерии, коренастый мужчина с шрамом через всю щеку, вытянулся в струнку. Рядом с ним, на коротком кожаном поводке, сидела собака. Немецкая овчарка. Крупная, мускулистая, с чёрной, лоснящейся шерстью на спине и рыжими подпалинами на лапах. Уши стояли торчком, ловя каждый звук двора. Глаза – умные, холодные, янтарного цвета. Они смотрели на Кранца без страха, но с оценкой.

– Так точно, герр штурмбаннфюрер, – отрапортовал кинолог. Его голос был хриплым, привыкшим командовать зверьём, а не людьми. – Кличка Блиц[1]. Возраст три года. Обучена поиску людей, работе по «остывшему» следу, задержанию.

Кранц подошёл ближе. Собака не зарычала, лишь чуть напрягла плечи, оценивая запах незнакомого человека. От Кранца пахло химикатами, старой кровью и чем-то ещё, что животные чувствуют инстинктивно – силой, которая не принадлежит этому миру. Блиц чихнул, мотнул головой, но поводок не натянул.

– Отличная выучка! – похвалил кинолога эсэсовец. – Собаки меня боятся и, порой, неадекватно реагируют.

– Блиц лучший, из того, что у нас имеется, – ответил унтер-офицер.

– Через сколько часов он способен взять след? – спросил Кранц.

– Блиц способен учуять след возрастом до 24-х часов в идеальных погодных условиях. Но наиболее эффективно работает рано утром или вечером, когда ниже температура воздуха и меньше посторонних запахов, герр штурмбаннфюрер, – доложил кинолог.

– Отлично! – произнёс Кранц. – След свежий – ему не больше трёх-четырёх часов.

– Блиц возьмёт, – уверенно добавил жандарм. – Ночью было влажно, роса должна сохранить запах.

– Тогда не будем терять время, – Кранц повернулся к машине. – Грузитесь – выезжаем через пять минут.

– Куда именно едем? – уточнил кинолог.

– Западные склоны. Карьеры.

– Камень, – понятливо кивнул жандарм. – Если след есть, он его возьмёт.

Кранц кивнул и сел в «Опель». Хоффман занял место рядом с ним. Вслед за ними двинулся «Хорьх» с кинологом и собакой, а замыкал колонну новый взвод сопровождения, который майор прихватил с собой на всякий случай – взвод лейтенанта Вебера остался возле горящего склада.

Солдаты сидели в кузове с напряжёнными лицами, зажав автоматы между колен. Слухи о «безногом и безруком призраке», убившем девять человек ночью и до этого пятерых, уже ползли по батальону. Причём, вся история была связана с какой-то чертовщиной, а это пугало больше, чем любые партизаны.

Город встречал их руинами. Севастополь, ещё недавно бывший неприступной крепостью, теперь напоминал гигантское кладбище из бетона и железа. Разбитые трамвайные пути зарастали сорняком, воронки от бомб заполнились мутной водой, в которой отражалось безжалостное солнце. Машины шли медленно, объезжая завалы.

– Виктор, – Хоффман нарушил молчание, когда они выехали на дорогу, ведущий к складу. – Вы правда считаете, что это всё – один человек?

– Это не человек в обычном понимании, Фридрих, – ответил Кранц, глядя в окно. – Это… носитель.

– Носитель чего? – Наморщил лоб майор.

– Силы. Той же, которую нам удалось «приручить». Вы же видели, как я поднял русского мертвеца с помощью этой силы?

Хоффман судорожно кивнул – этот ритуал до сих пор стоял у него перед глазами. – У этого русского она тоже есть. Только дикая и необузданная. – Кранц наконец повернулся. – Он еще не умеет ей как следует управлять, поэтому ему приходится скрываться днём.

– Вы думаете, он не может действовать днём?

– Я уверен. Но вот если он научится ей управлять… Приручит её, как наши учёные из «Аненербе», тогда всё станет намного сложнее. Именно поэтому нам надо найти его как можно раньше, Фридрих.

Они проскочили дымящиеся развалины склада, а потом машины свернули на пыльную грунтовку. Асфальт закончился – начинались каменистые пустоши.

– Прибыли, герр штурмбаннфюрер, – сказал водитель, останавливая автомобиль.

Кранц вышел из машины вместе с саквояжем. Воздух здесь был сухим и горячим, несмотря на раннее утро. Воздух дрожал, поднимаясь вверх от нагретых солнцем камней. Пахло пылью, сухой травой и далёким морем.

– Пойдёшь со мной, – сказал своему водителю эсэсовец, – будешь таскать саквояж. И смотри у меня, – погрозил он ему пальцем, – беречь как зеницу ока!

Блиц спрыгнул на землю и потянул носом воздух. Уши работали как локаторы, поворачиваясь независимо друг от друга в разные стороны.

– Здесь, – произнёс Кранц, указывая на место, где ночью Барфус нашёл следы.

Кинолог кивнул. Он присел рядом с собакой, снял поводок, заменив его на длинный поисковый шнур.

– Ищи, Блиц, – тихо сказал кинолог, подтолкнув собаку к видимому отпечатку сапога. – Ищи.

Пёс ткнулся носом в след и глубоко втянул воздух. Его хвост выпрямился, стал жёстким. Блиц сделал первый шаг. Затем второй, а затем куда-то уверенно потрусил, утягивая за собой унтера.

– Есть след, – произнёс кинолог, направляясь следом за псом. – Догоняйте.

Первое время собака шла уверенно. Голова опущена низко, нос почти касался земли. Она чувствовала свежий след, которому не было и четырёх часов. Ночная влага помогла сохранить запах, въевшийся в пыль между камнями.

Кранц шёл следом, наблюдая, а за ним все остальные «участники регаты» – Хоффман со своими солдатами. Рельеф постепенно менялся: мелкий щебень исчез, пошли крупные валуны, разбросанными хаотично, словно кто-то рассыпал их гигантской рукой.

Блиц замедлился. Шаг стал менее уверенным. Пёс остановился, поднял голову, посмотрел на кинолога. В его глазах читался вопрос: «Куда дальше, хозяин?».

– Что случилось? – резко спросил Кранц.

Кинолог нахмурился, подтягивая шнур.

– След прерывается, герр штурмбаннфюрер.

– Заставь его искать! – жестко приказал Кранц. – Он не мог так просто исчезнуть.

Кинолог кивнул, отстегнул овчарку от поводка и сделал «широкий» жест рукой:

– Ищи, Блиц! Ищи!

Блиц начал кружить – искать след потерянного запаха кругами от последней точки, где он еще присутствовал. Собака описывала дуги, то удаляясь, то возвращаясь к камню, где след был последний раз чётким. Пёс чихал, временами мотал головой. Запах был, но он был рваным, фрагментарным.

– Он специально ходил здесь кругами, – произнёс опытный кинолог. – Смотрите. Зигзаги. Петли.

Барфус, тоже идущий в группе сопровождения, присел на корточки.

– Так и есть, герр штурмбаннфюрер. Вот след туда, вот обратно. Он запутывает их. Как заяц.

– Это не заяц, – тихо и задумчиво произнёс жандарм. – Это настоящий профессионал. Он знает, как сбивать со следа поисковую собаку.

Прошло двадцать минут. Полчаса. Сорок. Солнце поднялось выше, жара усилилась, с моря потянул ветерок. Запах стал выветриваться быстрее. Блиц нервничал. Он то находил слабый след, то снова терял его. Кинолог потел, бегая следом за псом и вытирая лоб рукавом.

Темп замедлился. Если сначала они шли быстро, то теперь каждые сто метров собака останавливалась, искала, кружила. След был намеренно испорчен. Кранц видел в этом неоспоримую логику: каждая потерянная минута – это преимущество для беглеца.

Наконец Блиц вновь уверенно пошёл по следу.

– Вот, чёрт! – сказал кинолог, облегчённо выдыхая. – Давно пса так за нос никто не водил…

Они двинулись дальше.

Ландшафт изменился в очередной раз. Пустошь постепенно переходила в склон, поросший редкой травой и кустарником. Воздух стал влажнее. Запахло сыростью, гнилой листвой и водой. Блиц вдруг остановился. Уши прижались к голове. Он смотрел вниз, в небольшую лощинку, где темнела полоса влаги.

– Дьявол! – выругался кинолог. – Ручей.

Кранц спустился первым. Вода была прозрачной и быстро бежала между каменистыми берегами. Блиц подошёл к самой кромке воды. Ткнулся носом в поверхность. Рыкнул тихо и посмотрел на кинолога, скуля. Он не понимал, куда делась добыча.

– Вода оборвала след, – констатировал кинолог.

– Ищем выход! – распорядился Кранц. – Беглец не мог раствориться в воде. Он должен был где-то выйти на берег.

Кинолог повёл собаку вдоль ручья. Сначала вверх по течению. Пёс бежал, заглядывая в воду, нюхая камни у кромки. Ничего. Они прошли метров пятьдесят. Затем кинолог развернулся и повёл пса вниз по течению. Но и там след так и не появился.

В итоге поисковая группа вернулась обратно к тому месту, где след оборвался у воды. Блиц нервно переступал лапами, скулил, но взять направление не мог. Вода надёжно скрыла запах. Солдаты, разделившись, прошли вдоль берега, обследуя каждый метр пути, но так ничего и не обнаружили.

Некоторые из них прошли даже под тем самым упавшим деревом, чьи толстые ветви нависали над ручьём. Но никто не догадался пройди вдоль ствола и внимательно обследовать округу – жара уже основательно всех измотала. К тому же никаких следов на берегу не было.

– Пусто, герр штурмбаннфюрер, – доложил унтер, вытирая пот со лба. – Он будто сквозь землю провалился.

Кранц стоял на берегу, неподвижный, как скала. Солнце уже начало постепенно клониться к западу, вытягивая тени.

– Всё, – отрезал эсэсовец, и в его голосе сквозило разочарование. – Мы теряем время.

Хоффман облегчённо вздохнул. Жара давила, и солдаты уже были основательно измотаны. К тому же Кранц ни разу не скомандовал привал. А какой солдат без положенных по уставу еды и отдыха?

– Возвращаемся к маши… – Кранц не договорил.

Из саквояжа, который держал водитель, донёсся странный, вибрирующий звук. Эсэсовец замер, а затем медленно повернулась к водителю.

– Саквояж! – гаркнул он. – Немедленно сюда!

Водитель вздрогнул, едва не уронив тяжёлую сумку.

– Герр штурмбаннфюрер! Я не прикасался! Оно само…

Кранц стремительно подошёл и буквально выхватил саквояж из рук солдата. Раскрыл фиксирующие замки. Внутри, на бархатной подкладке, лежал странный агрегат. Костяные пластины с чёрными рунами были обмотаны медной проволокой, вынутой из телефонной катушки.

И катушка гудела! Но главное было не это – обычный армейский компас, установленный на деревянной подставке рядом с ней, вёл себя безумно. Стрелка дёргалась, металась, словно живая, а затем резко замерла, указывая строго в сторону лесистой чащи, вверх по склону, прочь от ручья.

– Это невозможно… – прошептал эсэсовец. – Солнце высоко… Хотя… – размышлял Кранц, не отрывая взгляда от стрелки. – Если он достаточно силен… Четырнадцать смертей – это немало! Взвод! Слушай мою команду!

Солдаты зашевелились, проверяя оружие.

– Мы идём туда! – Кранц ткнул пальцем в сторону леса.

– Герр штурмбаннфюрер, – Хоффман придержал нациста за рукав. – А если это ловушка?

Кранц недовольно стряхнул руку майора. В его глазах горел холодный огонь азарта и решимости.

– Это не ловушка, Фридрих. Это капкан. Наш капкан! И мы захлопнем его до заката!

Он кивнул водителю, забрал из саквояжа и двинулся вперёд, не оглядываясь. За ним, вытягиваясь в цепь, пошли солдаты. Вечерний лес встретил их тишиной. Птицы замолкли. Ветер стих. Только стрелка компаса в руках Кранца подрагивала в такт его шагам, но продолжала четко удерживать направление до цели.

[1] Немецкое слово Blitz [блиц] буквально означает «молния». В переносном смысле и в составе сложных слов используется для обозначения чего-то молниеносного, очень быстрого или происходящего за короткий промежуток времени (например, блиц-опрос, блицкриг).

Глава 16

Ведомая стрелкой магического прибора, команда Кранца углубилась в лес. Сначала это был обычный крымский лес, каким он и должен быть в разгар лета: сосны тянули к небу свои прямые смолистые стволы, земля была укрыта слоем сухой хвои, шуршащей под армейскими сапогами.

Солнце уже клонилось к западу, но всё ещё стояло высоко, пробиваясь сквозь кроны яркими пятнами света, которые играли на серо-зелёной форме солдат, живыми «зайчиками». Птицы пели где-то в вышине, невидимые, но прекрасно слышимые.

Кранц шёл впереди, сжимая в руках прибор. Хоффман следовал за ним буквально след в след. Солдаты, рассыпавшиеся по лесу нестройной цепочкой, старались держать подобие какого-то строя, хотя местность становилась всё более пересечённой.

Немцы шли уже около двадцати минут, и сначала никто из них не заметил нарастающих постепенно изменений. Они были слишком мелкими, слишком незначительными, чтобы привлечь внимание людей, настроенных совершенно на другое.

Первым изменился свет. Солнце всё ещё было высоко, но лучи, пробивавшиеся сквозь листву, стали будто тусклее. Они не исчезли, но потеряли свою жаркую силу, стали прохладными, рассеянными, словно проходили через толщу мутного стекла.

Тени от деревьев начали удлиняться быстрее, чем должно было быть в это время суток. Они ложились на землю густыми чёрными полосами, и солдаты инстинктивно старались не наступать на них, обходя стороной, хотя разум говорил им, что это глупость.

– Герр майор, – тихо сказал один из солдат – рядовой Кляйн, приблизившись к Хоффману. Он оглянулся назад, туда, откуда они пришли. – Вам не кажется, что всё вокруг как-то изменилось?

Хоффман замедлил шаг и огляделся. Он и сам уже заметил, как преобразился светлый прежде лес, вызывающий какой-то «глубинный» древний трепет.

– В чаще всегда так, рядовой, – ответил Хоффман, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Лес плотнее, чем был. Не забивай голову ерундой!

Но зародившееся внутри майора неприятное чувство не давало расслабиться и ему самому. Он посмотрел на Кранца. Эсэсовец пер вперёд, не оборачиваясь. Он смотрел только на прибор. Стрелка компаса, которая раньше лениво покачивалась от шагов, теперь временами «нервно рыскала», словно искала что-то неуловимое, но всё еще вела в заданном направлении.

Приятный смолистый аромат сосен начал исчезать, уступая место чему-то более тяжёлому: запаху прелой листвы, которая лежала здесь не один сезон, грибов, растущих в тени, сырой земли. Деревья тоже постепенно видоизменялись. Сначала просто стали стоять чуть ближе друг к другу. Ветви опустились ниже, цепляясь за края касок, за ремни автоматов.

Солдатам приходилось отодвигать их руками, и кора на ощупь была странной – не шершавой, как у сосны, а гладкой, холодной, словно кожа мертвеца. Мох, который раньше встречался редко, маленькими зелёными островками и только на северной стороне стволов, теперь покрывал деревья сплошным ковром. И цвет его изменился. Из ярко-зелёного он превратился в серо-зелёный, тусклый, будто покрытый слоем пыли.

Блиц шёл рядом с унтером, у самой его ноги, опустив голову и прижав уши. Он не рычал, не лаял, просто был чрезмерно осторожен. Иногда пес останавливался, смотрел на какое-то дерево, потом на другое, и тихо скулил.

– Что с ним? – спросил Кранц, не отрывая взгляда от стрелки прибора.

– Блиц словно… чувствует… что-то… – неуверенно ответил унтер, натягивая поводок. – Но точно не знаю, герр штурмбаннфюрер.

– Животные зачастую чувствуют необычное куда острее, чем люди, – произнёс эсэсовец. – А наша цель весьма необычна.

Отряд углублялся всё дальше и дальше в лес, ставший странно тихим. Птицы замолчали. Сначала это показалось случайностью: может, вспугнули их шумом шагов? Но прошло пять минут, десять. Ни щебета, ни шелеста крыльев. Даже насекомых не было слышно: ни привычного стрекотания кузнечиков, ни жужжания мух и пчёл. Да что там – даже комары перестали кусаться!

Только шаги людей, тяжёлое дыхание и гул прибора в руках Кранца. Эта тишина давила на уши, создавая ощущение вакуума, словно они шли внутри огромной стеклянной банки, из которой выкачали всё лишнее.

Солдаты начали оглядываться чаще. Они словно чувствовали на себе чужие взгляды. Им казалось, что за каждым стволом кто-то стоит, наблюдает. Они поправляли автоматы, пальцы ложились на спусковые крючки. Хоффман заметил, что один из солдат, молодой Шмидт, постоянно незаметно крестится, временами целуя распятие, висевшее у него на шее.

Майор хотел сделать замечание, но промолчал. Суеверия в лесу – дело опасное. Лучше пусть молится, чем паникует. Даже тени стали вести себя странно. Это заметил водитель Кранца. Он шёл последним и постоянно смотрел под ноги.

– Герр майор, – шепнул он, догнав Хоффмана (обращаться к своему начальству он отчего-то не захотел). – Смотрите. Тень от дерева. Она… она не туда падает.

Фридрих посмотрел, куда указывает водитель. Солнце было справа, высоко. Тень от сосны должна была падать влево и немного назад. Но она тянулась вперёд, навстречу отряду, словно чёрный палец, указывающий путь. Майор моргнул, потряс головой. Когда он посмотрел снова, тень лежала вроде бы правильно.

– Тебе показалось, – сказал он, но голос его звучал не слишком уверенно.

Лес становился всё более густым. Местами даже ветви сплелись внизу, образуя естественные препятствия. Солдатам приходилось работать ножами, чтобы прорубить путь.

Кранц остановился. Прибор в его руках завибрировал сильнее.

– Сигнал усиливается! – довольно произнёс он – Мы уже близко. Энергетический фон аномальный. Здесь точно что-то есть!

– Что именно, Виктор? – спросил Хоффман. Он чувствовал, как по спине бежит холодный пот, несмотря на жару.

– Прибор показывает возмущение фона, – ответил Кранц. – Источником может быть что угодно. Но я надеюсь, что это именно наш клиент!

Они пошли дальше. Мимо необычных искривлённых деревьев, стволы которых были скручены спиралью, словно кто-то «выжимал» их гигантской рукой. Их толстые корни выползали на поверхность, переплетаясь между собой.

Блиц остановился. Он упёрся лапами в землю, отказываясь идти дальше. Пёс смотрел на гигантский дуб в центре небольшой поляны, куда отряд неожиданно вышел. Дерево было огромным, его вздыбленные корни образовали подобие кургана, как будто перед людьми была могила великана из древних легенд.

Кора на дубе была не чёрной, как на других деревьях, а белой, как кость, и испещрена трещинами, напоминающими руны. Вокруг дерева не росло ничего. Ни травы, ни кустов. Только голая земля, чёрная и жирная.

Прибор в руках Кранца тряхнуло. Стрелка компаса замерла, указывая прямо на гигантское дерево. Гудение катушки стало прерывистым, словно прибор захлёбывался, не справляясь с нагрузкой. Латунь корпуса компаса начала темнеть, покрываясь пятнами окисляться прямо на глазах, словно металл старел за секунды.

– Эфир перегружен, слишком много помех, – прошипел эсэсовец, чувствуя, как вибрация прибора вызывает онемение в пальцах. – Я не могу локализовать точку. Сигнал идёт отовсюду. Словно сам лес излучает энергию.

Он остановился. Солдаты инстинктивно рассредоточились, образуя защитное кольцо вокруг офицеров. Автоматы были сняты с предохранителей, пальцы лежали на спусковых крючках. В лесу было тихо. Слишком тихо. Ни птиц, ни насекомых. Только их собственное дыхание, ставшее частым и поверхностным. Некоторые солдаты тихо шептали молитвы, крестились, несмотря на то, что многие были протестантами. Суеверия всегда просыпались в людях перед лицом непонятного.

– Нужно локализовать сигнал… – произнёс Кранц, больше самому себе, чем окружающим. Он чувствовал, что цель где-то рядом, но скрыта пеленой какой-то древней магии.

Он медленно положил прибор на землю и достал из внутреннего кармана плаща небольшой кинжал с костяной рукоятью, вложенный в ножны. Полированное лезвие блеснуло холодным синим отблеском, когда эсэсовец его обнажил. Не колеблясь ни секунды, Виктор провёл им по ладони левой руки.

Кожа поддалась легко. Кровь, тёмная и густая, выступила мгновенно, стекая с ладони прямо на гудевшую катушку прибора. Солдаты, напряглись, такого они еще не видели.

– Герр штурмбаннфюрер? – начал было Хоффман, делая шаг вперед. – Это необходимо?

– Молчать! – рявкнул Кранц. – Вы хотите поймать дьявола, убивающего ваших солдат? Это цена, Фридрих. Кровь за кровь. Жизнь за жизнь. Так работают законы, которые куда старше нас.

Кранц поднёс окровавленную ладонь к прибору, и основательно оросил костяные пластины с рунами. Кровь впитывалась мгновенно – руны на костях засветились ярче. Сам прибор неожиданно вспыхнул фиолетовым светом. Гудение переросло в высокочастотный «визг», от которого заложило уши.

Эта «волна» прошла сквозь землю, сквозь корни, сквозь стволы деревьев. А затем прибор потух, а из катушки повалил дым. В первые секунды ничего не происходило. Только воздух словно застыл. Пыль повисла в лучах света, не оседая. Даже ветер стих. Солдаты замерли, ожидая чего-то… Тишина стала абсолютной, звенящей.

А затем лес «вздохнул». Это был не ветер. Это был звук выдыхаемого воздуха, огромный и глубокий, исходящий отовсюду сразу. Мох на деревьях вспыхнул тусклым зелёным светом, освещая поляну мертвенным сиянием. Тени оторвались от стволов и поползли по земле, удлиняясь, сгущаясь, приобретая плотность. Они стали чёрными, как чернила, и двигались независимо от источников света. Они тянулись к сапогам солдат, словно живые щупальца.

– Что за чёрт⁈ – выдохнул солдат слева от Хоффмана.

Он попятился, споткнулся о корень и едва не упал. Его глаза были широко раскрыты, зрачки расширены от страха. Он смотрел на свою тень. Она отделилась от его ног и самостоятельно поползла в сторону дерева по голой земле.

Из-под земли, словно змеи, выстрелили корни. Толстые, покрытые слизью, они обвились вокруг голени солдата, стягивая сапог с силой гидравлического пресса.

– Помогите! – крикнул он, пытаясь вырваться. Его голос звучал тонко, ломаясь от страха. Он безостановочно бил тыльной стороной автомата по корням, но безрезультатно.

Еще один корень обвил его шею: рывок – и хруст позвонков прозвучал громче выстрела. Тело дёрнулось и обмякло, его волоком потащило в кусты, где земля неожиданно разверзлась, как пасть, поглотив бедолагу.

– Отступаем! – резко крикнул Хоффман, но его голос потонул в приближающемся рёве.

Из темноты подлеска вышла стая волков, особей десять-пятнадцать, которые тут же набросились на людей. Глаза их горели нездоровым огнём. Они нападали молча, с профессиональной эффективностью убийц. Следом ломился медведь. Огромный. Он ревел, и от этого рёва дрожала земля, а с деревьев осыпались листья.

Отряд открыл огонь. Автоматы застрочили, вспышки выстрелов освещали хаос, выхватывая из темноты оскаленные пасти, горящие глаза, движущиеся корни. Пули попадали в зверей, вырывали куски меха и плоти, но они продолжали лезть вперёд, игнорируя раны, словно не чувствуя боли, словно они были не плотью, а продолжением самой воли леса.

– Sie sterben nicht! – закричал кто-то в панике, стреляя очередью в медведя.

[Они не умирают! (нем.)]

Зверь даже не замедлился. Он ударил лапой солдата, отбросив того на несколько метров. Тело хрустнуло при ударе о дерево. Строй рассыпался. Солдаты пятились, спотыкались о корни, падали. Ветви деревьев опускались вниз, как кнуты, сбивая с ног, ломая рёбра, выбивая автоматы из рук.

Кто-то стрелял наугад, попадая в своих же. Крики боли смешивались с треском ломающихся костей. Запах пороха смешивался с запахом сырой земли и крови.

Кранц стоял в центре этого ада. Прибор в его руках раскалился так, что даже металл начал деформироваться от жара. Руны на костях начали исчезать, словно их стирала невидимая рука.

– Это не он! – наконец понял Виктор, и холодный ужас впервые коснулся его сердца. Теперь он почувствовал разницу в сигнатуре силы. Это не был человек, пусть даже одарённый. Это было нечто древнее, могучее, первобытное. – Это… Хозяин – дух этого леса! И мы забрались в самое его логово.

– Ко мне! Все живо ко мне! – заорал Кранц, перекрикивая шум боя. – Шнель! Шнель!

Он ударил окровавленной ладонью по костяным пластинам, активируя аварийный контур, заблаговременно встроенный в руны. Вокруг эсэсовца вспыхнуло слабое фиолетовое поле – едва заметное марево, дрожащее, как воздух над костром. Корни, выпрыгивающие из земли, сгорали и осыпались пеплом, когда касались его границы.