Текст книги "Серега-самовар. Дилогия (СИ)"

Автор книги: lanpirot

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 29 страниц)

Серёга-самовар 1

Пролог

Июль 1942 г.

Рейхскомиссариат Украина.

Генеральный округ Таврия[1].

Пригород Севастополя.

Я бежал… Нет, не так – я нёсся сломя голову в предрассветных сумерках по заброшенному полю, сплошь заросшему высокой сорной травой. Её еще не огрубевшие зелёные стебли хлестали по коротким и широким голенищам немецких маршевых сапог мокрыми от росы плетьми. Они словно пытались меня остановить, запутав ноги.

Легкие горели, выворачиваясь наизнанку с каждым хриплым и судорожным вздохом. А в голове, болезненно раскалывая виски, стучалась одна-единственная мысль:

«Успеть, успеть, успеть! Кровь из носу, как надо успеть!»

Но я уже отчётливо понимал, что не успеваю. Не успеваю, и всё тут! Я на секунду оторвал глаза от земли, поднял голову и бросил мимолетный взгляд на восток. Небосвод, еще мгновение назад казавшийся бездонным черным бархатом, усеянным яркими звёздами, постепенно наливался кровавым заревом.

По самому краю горизонта проявилась алая кайма – восход уже близок, а до подготовленного убежища еще далеко. Проклятое солнце, чего ты так не вовремя? Не могло подождать еще минут десять-пятнадцать? Тогда бы я точно успел. А сейчас… Сейчас это начнётся!

Да, уже началось – я выхватил эти изменения периферическим зрением, самым краешком глаза. Просто бросил взгляд на свою руку, мелькающую туда-сюда в такт моему заполошному бегу. Это сложно не заметить, когда сквозь твою кожу, жилы и кости начинают проступать окружающие тебя предметы.

Сквозь собственную ладонь я видел эту чёртову траву, цепляющуюся за мои ноги, и комья сухой земли, разлетающиеся в пыль, когда я на них наступал. Я сжал пальцы в кулак, сильно – до хруста, пытаясь ощутить надежную плоть, но чувствовал лишь странную, нарастающую пустоту. Рука постепенно становилась призрачной, как оконное стекло, намоченное дождём.

Нет! Нет! Только не сейчас! Совсем немного осталось!

Но с каждым моим шагом неумолимо светлело. Алая кайма ширилась, заливая своим сиянием уже немалую часть ночного неба. А вскоре из-за горизонта показался ослепительно-огненный шар, медленно поднимающийся над землёй.

И с его первым лучом, ударившим мне прямо в лицо, я вскрикнул от досады: мои руки, выглядывающие из длинных рукавов вражеского кителя цвета фельдграу… Они… Они таяли прямо на моих глазах! Я поднял ладони перед собой и увидел, как сквозь них проступают очертания темных деревьев, растущих на самой границе грёбаного поля, которое я так и не смог пересечь.

Солнце поднималось слишком стремительно. Оно пожирало тени и заливало мир животворящим светом. Но для меня этот свет губителен – я уже видел, как контуры моих пальцев теряют очертания, постепенно растворяясь в воздухе. Руки больше не мои. Они – призрак, дым, оптический обман. У меня их больше нет. Я попытался потереть одну ладонь о другую, но не почувствовал уже ничего.

И в этот самый миг, когда я в ужасе пытался ощутить хоть что-то, хотя бы призрачное прикосновение собственных исчезающих ладоней друг к другу, моя правая нога подломилась. Не сломалась кость, не подвернулась ступня, не растянулись и не порвались мышцы – нога просто исчезла.

Я не успел даже вскрикнуть, как земля ушла из-под ног, и моё тело кубарем полетело вниз, в эту мокрую, хлещущую, теперь уже и по лицу, траву. Мир превратился в хаотичный калейдоскоп: перевернутое небо, несущаяся навстречу земля, мелькающие стебли травы. Я катился по полю, беспомощный, как сломанная кукла.

Сочный хруст поломанных стеблей отдавался в моих ушах. Сквозь стиснутые зубы, хрипя и задыхаясь, я выкрикивал самые грубые и отчаянные ругательства, какие только знал. Я материл это проклятое солнце, это бесконечное поле, этот мир, жестокую и несправедливую судьбу, которая обрекла меня на такие мучения. Хотя, виноват в этом был только я сам…

Какое-то время я еще катился по инерции, замечая, что штанины тоже пусты, как и рукава кителя. Они бессмысленно болтались, мотыляясь по ходу движения и накручиваясь на моё изуродованное тело. Эта картина была ужаснее любой боли, любой пытки – понимание того, что сейчас я беспомощен перед любой опасностью, почти как новорожденный младенец.

Инерция наконец иссякла, и я раскинулся на спине посреди бесхозного поля, беспомощно глядя в пронзительно-голубое утреннее небо. Я попытался поднять голову, чтобы осмотреться. Да хрен там – кругом одна трава! Мой взгляд метнулся по пути моего падения – и всё, что я сумел рассмотреть среди примятой травы – одинокий и никому не нужный сапог. Второй, наверное, остался еще дальше. А носков и вовсе след простыл.

– Ну, что я тебе говорил? – раздался у меня в голове бесплотный голос. – Нужно было раньше валить!

[1]На самом деле генеральный округ «Таврия» (Generalbezirk Taurien) с центром в Мелитополе появился лишь 1 сентября 1942 г. и только на части запланированной территории для генерального округа Крым (Generalbezirk Krim), который так и не появился в качества административной единицы, включавшей бы в себя территории Николаевской и Запорожской областей Украинской ССР и весь Крымский полуостров.

Глава 1

Июнь 1942 г.

СССР

Севастополь

Вся эта невероятная история началась с того, что я умер. Да-да, вы не ослышались: загнулся, склеил ласты, дал дуба, отбросил коньки, сыграл в ящик, окочурился… Перечень можно продолжить, но смысл от этого не изменится абсолютно.

Не верите?

Понимаю. Я и сам до сих пор сомневаюсь в реальности всего происходящего.

Но, мало мне было этого, так я еще и в чужое тело умудрился вселиться, да еще и попав в прошлое за восемьдесят четыре года до собственной смерти.

Да-да, прекрасно осознаю, что с таким диагнозом прямая дорога только в дурку. Только вот мне-то что с этим прикажете делать, если оно действительно так?

Как такое могло произойти? А я откуда знаю? Ведь моё «турне» в прошлое произошло не в результате какого-нибудь запланированного научного эксперимента – путешествие во времени в моём мире могло разве что на страницах научно-фантастических романов или в кино случиться.

А вселение моего разума в чужое тело вообще выглядело каким-то чудовищным вывертом реальности или глюком мироздания. Еще недавно я был просто дряхлым и немощным стариком, который тихо угасал в своей пустой квартире. Последнее, что я помнил из «той» жизни – это потрескавшийся потолок, жёлтый от табачного дыма, противный запах лекарств и одиночество, такое густое, что его можно было запросто черпать ложкой.

Да, так вышло, что в конце жизненного пути мне некому было даже стакан воды подать. Но, если по правде, пить совсем не хотелось. Но, не подумайте, что жалуюсь – я ни о чем не жалею. Жил честно, поступал правильно. Вот только не заметил, как к жизненному краю подошёл. Всё, дедуля – пора на вечный покой! Но покоя отчего-то совсем не хотелось…

Да, о чем это я: какой дурак захочет умирать? Впервые в жизни я, убежденный атеист, истово молился… Не знаю, правда, кому… Да кому угодно – кто первый получит, тому и карты в руки – только дай мне ещё один шанс! Жить! Я хочу жить! Я еще многого не успел в этой жизни!

И моя просьба была удовлетворена, но как-то не так, как я себе тогда это представлял. Да, я умер. Там. А очнулся здесь. В этом аду. Но не в том, который в Библии – с котлами и грешниками, а в своём, личном. Похоже, крепко я нагрешил в своей прошлой жизни, по мнению того, кто сотворил со мной такое…

Я оказался в июне 1942 года в самый разгар Великой Отечественной войны. В чужом теле изуродованного войной танкиста, потерявшего в бою руки и ноги. Я даже вспомнил, как в моём собственном детстве таких убогих инвалидов-ветеранов, горько шутя, называли «самоварами».

И теперь я сам стал таким «самоваром» – жалким и беспомощным обрубком человека, ни на что не годным. Похоже, моя мольба была услышана, но кем-то крайне циничным и беспощадным. Это был не шанс – это была жестокая издевка.

Первые дни – а может, недели, я потерял счёт – прошли в полном помутнении рассудка. Я погрузился в густую, липкую меланхолию, сквозь которую едва пробивались звуки и свет. Я не реагировал на уколы, на кормление с ложки, на вопросы врачей – сказывалось тяжелое ранение, контузия и полное истощение организма.

Чудовищную боль, терзавшую меня непрестанно – большая часть моего «нового» тела представляло сплошной ожог, я еще мог вытерпеть. А вот с моей психикой творилось что-то неладное – словно не я это вовсе, а всё ещё он, бывший хозяин этого тела. Мир в те дни сузился до потолка с паутиной трещин, до пятна сырости в углу, которое я мог «изучать» часами, практически не мигая.

Но постепенно оцепенение стало отступать, хотя я в полной мере осознавал ужас своих будней, и того будущего, которое меня ожидало. Я стал человеком, полностью зависящим от других. В своей прошлой жизни, даже на склоне лет, я никогда и ни от кого не зависел, а сейчас стал настоящей обузой для всех окружающих, особенно для врачей и медперсонала.

Уставшие и не выспавшиеся медсестры со щемящей жалостью в глазах переворачивали моё беспомощное тело, чтобы не образовались пролежни. Каждое их прикосновение, каждый взгляд, полный сострадания или невольного раздражения, жёг меня сильнее, чем неожиданно всплывающие в моей памяти чужие воспоминания о раскалённой броне подбитого и горящего танка.

Но, по натуре я был человеком деятельным и неунывающим, поэтому сбросив с себя уныние последних дней, я, как мог, старался приободрить невесёлых медсестричек, весело им подмигивая, и щедро отсыпая незамысловатые шуточки.

– Чего нахмурились, красавицы? Не боись – прорвемся! Потанцуем ещё после победы на моей свадьбе!

Да, я был узником своего нового тела, но сдаваться не собирался. Чтобы совсем уж не свихнуться от отчаяния, я рылся в обрывках памяти моего предшественника, неожиданно открывшихся мне. Так я узнал, кем он был, этот молодой летёха-танкист Сергей Филиппов, чью изуродованную плоть и искалеченную судьбу я унаследовал.

Перед моим внутренним взором всплывали красочные картины боя, металлический лязг гусениц, едкий запах солярки и пороха, сильный удар, ослепительная вспышка взрыва, огонь и всепоглощающая боль… Он был настоящим героем, этот молодой танкист, как и остальные члены экипажа, погибшие в тот злополучный день.

Он, как и я, мог перетерпеть физическую боль, а вот душевную… Страшно сказать, но последнее, о чем он мечтал, и о чем молил – о смерти: «Лучше бы сгореть заживо в тот день, чем остаток жизни существовать беспомощным инвалидом, обузой для всех…»

Его отчаянная мольба, похоже, тоже была услышана. Каждый из нас получил, что просил: он – вечный покой, а я – жизнь в теле человека, который всеми силами души не хотел жить. Это ужасающая ирония была настолько совершенной и беспощадной, что просто не укладывалась у меня в голове.

Мои мрачные размышления прервал тихий скрип двери и неторопливые шаги – ко мне подошёл пожилой доктор с усталым, но добрым лицом, испещрённым морщинами забот. Он заботливо поправил подушку, не глядя мне в глаза, и тихо спросил:

– Ну что, герой, может, сегодня хоть вспомнил, как тебя зовут? Или хотя бы как звали твоих товарищей? Хорошо бы известить родных, что ты жив.

Я машинально и уже привычно, помотал головой:

– Нет, доктор. Не вспомнил.

Хотя прекрасно знал, что Серёга нарочно скрыл своё имя и настойчиво твердил врачам одно и то же – «не знаю». Он предпочёл остаться безымянным калекой – «танкистом», как меня все называли в госпитале, чем стать неподъёмной обузой для своей молодой жены и старенькой матери. Пусть лучше считают его погибшим на поле боя героем, сгоревшим в танке, чем будут мучиться с ним всю оставшуюся жизнь.

И узнать его по обезображенному пламенем лицу не сможет уже никто. В своей добровольной анонимности мой предшественник нашёл последний способ защитить тех, кого любил. И я, невольный наследник его тела и его судьбы, тоже был обязан хранить эту страшную тайну. И я её сохраню!

Доктор, увидев мою реакцию, лишь тяжело вздохнул и мягко похлопал меня по одеялу там, где угадывалось плечо.

– Ничего, ничего, вспомнишь ещё… Главное, что живой…

Он ушёл, оставив меня наедине со своими переживаниями. Я лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как по щеке медленно скатывается слеза. Это плакал он, Сергей. Это его боль отозвалась во мне, как моя собственная. Он любил своих близких, но ради их будущего пошёл на такой отчаянный шаг. Даже не знаю, как бы я поступил на его месте? Скорее всего, что так же.

Так прошло еще некоторое время. Я пытался не отчаиваться, но это было невыносимо сложно. Каждый день в этом теле был напоминанием о чужом подвиге и моей душевной боли. Я был жив, но жизнь эта была похожа на медленное, мучительное угасание в тишине больничных стен, наполненных стонами раненых, запахом крови и смерти. Но самого меня, похоже, смерть будет обходить десятой дорогой.

И вот однажды ночью случилось нечто, что перевернуло все мои представления о реальности еще раз. Сначала я не понял, что происходит – просто ощутил резкое и леденящее дуновение ветра. Хотя никакого ветра не было и в помине. А затем вся огромная палата, набитая под завязку тяжелоранеными, и стонущими от боли даже во сне бойцами, внезапно разом замолкла.

Повисла абсолютная звенящая тишина, неестественная и пугающая. Затихли не только пациенты – исчезли привычные ночные шорохи: не было слышно ни шагов дежурной медсестры, ни скрипа дверей и рассохшихся половиц, ни даже приглушенных разговоров санитаров за стеной. Даже вечно жужжащие назойливые мухи, казалось, заснули, валяясь на подоконнике лапками вверх, словно высохшие трупики.

Заснули все, кроме меня. Сердце отчего-то бешено заколотилось в груди, а по спине пробежал холодный пот, словно в предчувствии чего-то непоправимого. Я с трудом приподнял голову на подушке и огляделся по сторонам. Увиденное впилось в сознание ледяным ужасом.

Между кроватями особо тяжелых пациентов неторопливо и бесшумно плыла… тень? Я присмотрелся – нет, это была не тень. Это была отвратительная, сгорбленная старуха в каких-то лохмотьях, развевающихся несуществующими порывами ветра. Её фигура тоже как будто колебалась, словно туманное марево. И именно от нее веяло тем леденящим холодом, который я почувствовал.

Старуха неторопливо шла, временами наклоняясь к лицу то одного, то другого бойца. И в тот миг, когда ее губы почти касались чужих, изо рта несчастного исходило слабое, едва заметное сияние – теплый, золотистый сгусток света. Старуха втягивала его в себя, с удовольствием поглощая, чтобы через мгновение поплыть дальше, став чуть более плотной и реальной. Боец же замирал и, похоже, навечно.

Остановив дыхание, я вжался в подушку, понимая, что становлюсь свидетелем чего-то запредельного, древнего и неумолимого. Возможно, что это была сама Смерть, хотя я представлял её себе немного иначе. Но, если это Смерть, может быть, я сейчас решу и свою неразрешимую проблему. Только вот старуха, отчего-то, не торопилась ко мне подходить. Пришлось проявить настойчивость и обратить её внимание на себя.

– Эй, уважаемая! – громко позвал я неведомое мне существо, о принадлежности которого к человеческому роду я весьма сомневался. – Возьми и мою жизнь! Чего тебе стоит?

Глава 2

Выпалив это, я тут же пожалел о своей отчаянной дерзости – надо было сначала присмотреться, а затем уже решать, как поступить. Но моё собственное отчаяние, помноженное на «остаточные реакции» Серёги, которые, нет-нет, да брали верх, сыграли со мной злую шутку.

Старуха, склонившаяся над очередным неподвижным телом, услышала мой призыв и резко остановилась, словно опешив от неожиданности. Её и без того горбатая спина, замерла в еще более неестественной позе. Казалось, даже сам воздух завибрировал от напряжения, затопившего палату военного госпиталя.

Старуха резко развернулась в мою сторону. И случилось невообразимое: не сделав ни шага, она мгновенно, каким-то противоестественным «прыжком», преодолела пространство палаты и приблизилась к моей кровати. Только что она была далеко – у самого входа, и вот уже склоняется надо мной, заслонив собой весь обзор. От неё пахнуло леденящим душу холодом и едва заметным «ароматом» разложения.

– Кто это у нас тут такой смелый? – прошипела она, склонив голову набок.

Шея старухи хрустнула с сухим щелкающим звуком, а два уголька её светящихся глаз впились в мои глаза, вытягивая из самой глубины души всё тепло, всю волю. – Почему не спишь, как остальные? – неожиданно сварливо накинулась она на меня.

– Так не хочется, бабуль, – честно ответил я, уже полностью взяв себя в руки.

– Эк, какой устойчивый попался! – удивлённо качнула головой старая. – Так-то раньше на всех смертных моя ворожба действовала безотказно.

Ворожба, значит? Интересно девки пляшут, по четыре штуки в ряд! Значит, передо мной точно не олицетворение Смерти… Тогда кто? Злобная ведьма, как в страшных детских сказках?

– Так, наверное, выспался на сотню лет вперед, – иронично усмехнулся я. – Чего еще мне, убогому калеке, без рук и без ног делать?

– И откель ты только такой взялси, милок? – не успокаивалась бабка, наклонившись еще ближе.

Её рука, больше похожая на скрюченную куриную лапу, медленно поползла к моему лицу. Мне неожиданно захотелось крикнуть, что я передумал, но не смог пошевелить ни единым мускулом. Я мог только смотреть в эти сверкающие угольки глаз, не смея оторвать от них своего взгляда.

Её костлявые пальцы коснулись моего лба, и в голове всё перекосилось: мысли спутались, поплыли, как в дурном бреду. Я на мгновение потерялся, позабыв даже где я, кто я и как меня зовут. Однако длилось такое состояние недолго – где-то в самой глубине сознания, под нарастающим ватным оцепенением затравленно зашевелилось обжигающее чувство протеста.

А затем оно выплеснулось яростной волной, сметающей всё на своём пути. Эффект был мгновенным и ошеломляющим. Старуха дёрнулась назад, будто её ошпарили кипятком. Сверкающие угольки её глаз сузились от ярости и… недоверия.

– Двоедушец? – Её шипение стало пронзительным, визгливым, лишённым всей прежней уверенности. – Да еще и отмеченный печатью Двуликого? – Старуха явно пребывала в полном раздрае чувств после моей неожиданной выходки. – Давненько такого не встречала… – задумчиво произнесла она, продолжая с изумлением пялиться на меня, словно на какую-то неведому зверушку, но уже с безопасного расстояния.

– Что еще за Двуликий? – А вот меня, наоборот, очень заинтересовали её неожиданные признания. Возможно, что с её помощью я смогу разобраться, что же, в конце концов, произошло со мной и Серёгой, в теле которого я оказался.

– А ты и этого не знаешь? – Старуха презрительно фыркнула, и огоньки в её глазах погасли. – Раньше такую «метку» получали только его жрецы, а не пришлые…

– Да кто он вообще такой, это Двуликий?

– Эх, дурилка! Двуликий – Повелитель Времени, Хозяин Врат и Хранитель Порогов! Считала, старая, что он давно канул в Лету, как и прочие забытые боги. Ан нет, видно, ошиблась. Но его печать на тебе. Нешто вернулси?

А вот это тоже похоже на правду. Ведь я, как-никак, а назад во времени «провалился». И если этот Двуликий им вертит, как хочет, то с него надо требовать ответа. Вот только где он, а где я?

– А мне почём знать, старая? – Пожал я плечами. – Сама видишь… Кому я такой сдался? – И я демонстративно шевельнул своими культями. – И твоему Двуликому до меня никакого дела нет!

– Ой, ни скажи, пришлый! Ой, ни скажи! – хохотнула бабка, а её жуткий образ уродливой карги неожиданным образом «трансформировался» в благообразную старушку – «божий одуванчик». Даже горб у неё исчез, а лохмотья превратились в добротное деревенское платье с вышивкой. – Двуликий никогда ничего не делает просто так. Он еще тот выдумщик. – И она лукаво прищурилась. – Даже могучие боги, бывало, плакали от его весёлых затей кровавыми слезами.

– Вот оно, даже, как… Ну, куда уж мне-то тягаться – я ж не могучий бог… В общем, так, старая, забирай мою жизнь – и дело с концом! Измучился я… Чего делать-то надо? Чтобы побыстрее сдохнуть?

– Э-э-э, нет! – Старуха погрозила мне пальцем. – Даже не надейся с такой-то отметиной. Я, хоть и стара вельми, и в силе немалой, но с Вершителями бодаться не буду – самой может боком выйти. Так что, звиняй, милок… – Она виновато развела руками.

– Ага, понятно, бананьев нема, – печально добил я её слова концовкой известного бородатого анекдота[1].

– Чегось? – не поняла моей аллюзии старуха.

– Да ладно, бабка, не бери в голову! – устало произнёс я. – Придётся мне, похоже, и дальше мучиться… А ты, вообще, кто? Я тебя ведь поначалу за саму Смерть принял, но теперь вижу, что это не так.

– Поначалу-то, как и ты – простой смертной была, – «мило» улыбнулась старушенция, свернув острыми зубами, которым позавидовали бы и пираньи. – Опосля смерти, очень нехорошей смерти, Навкою восстала. Ну, а как в силу лет сто назад вошла – так Изморою и по сей день скитаюсь. Еще лет через двести, глядишь, и до Лиха дорасту.

– Измора… – Наморщил я лоб, пытаясь хоть что-то вспомнить на этот счет. – Про навок-мавок еще в сказках слышал, а вот про Измору – нет. Людей, значит, моришь, бабуль? – Попытался сделать я хоть какой-то вывод, следующий из названия потусторонней твари.

– Не без этого, – согласно кивнула бабка. – Судьба у нежити такая – жить за чужой счёт. Иначе, сам понимаешь – развеюсь, аки туман по утру. А они всё равно бы умерли в жутких муках через пару дней, – заметив мой недобрый взгляд, пробежавшийся по заснувшим навечно раненным бойцам, произнесла она миролюбиво, – а так, хотя бы, не страдали.

Я лишь мрачно хмыкнул:

– А ты их спросила: хотят ли они такого милосердия? А вдруг выжили бы?

– Не выжили бы, – мотнула головой старуха, – уж это я чую! Природа моя такая, касатик.

«Ну да, – пронеслась в голове дикая мысль, – удобная философия для прожорливой злобной твари, хотя я раньше и не подозревал, что такое вообще возможно. Слишком уж „очеловечено“ она себя ведет».

– Ладно, с твоей благотворительностью всё понятно, старая, – желчно проворчал я. – А что насчёт меня? Если не можешь прикончить, так может, подскажешь, что со всей этой хернёй делать? Я ведь даже и удавиться сам не могу.

Старуха присела на краешек моей кровати, сложила руки на коленях и уставилась на меня со всей возможной серьезностью.

– А путь у тебя один, милок. К его Вратам…

– Каким ещё вратам?

– Это места Силы, касатик – вот и ищи их.

– Твою дивизию! – выругался я. – Думаешь, понятнее стало? Где мне их искать-то?

– Там, где стены миров тонки, где прошлое с будущим рука об руку ходят, где тропа междумирья Вершителями протоптана, – тягучим речитативом затянула Измора. – Капища древних богов, курганы былых повелителей, перекрёстки семи дорог…

– И как я туда, по-твоему, доберусь? – рявкнул я во весь голос, чудовищно разозлившись. – Без ног и без рук? А?

Она помолчала, а потом лицо её озарила хитрая ухмылка.

– Не могу я твою жизнь отнять, – произнесла она, прищурившись, – а вот наделить тебя кое-чем – могу. Это может понравиться Двуликому – так будет куда интереснее… А если он вернулся – этот мир ждут настоящие потрясения. И заручиться поддержкой одного из Вершителей, мне совсем не помешает.

Я насторожился. Когда тебе что-то предлагают именно с таким выражением лица – сто раз отмерь, прежде, чем соглашаться. Но мне терять было абсолютно нечего, поэтому я даже не подумал отказываться.

– И чего ты мне такого можешь предложить? Неужели, руки-ноги вырастить сумеешь?

– Нет, – мотнула головой Измора, – ты их сам «вырастишь»!

Вот тут-то я и обалдел:

– Как?

– Ты ведь уже умирал, пришлый? Не так ли? Я чувствую на одной из твоих душ ожог, оставленный Навью. Пусть слабый, едва различимый, но он есть. Ты в чем-то такой же как я, двоедушец… Поэтому я могу передать тебе часть своего дара…

– Людей морить? – Это первое, что пришло мне в голову. – Вот как ты сейчас?

– Нет, – рассмеялась старуха, и в её глазах вспыхнули те самые огоньки, что я видел в самом начале, – такое ты не осилишь… пока. А там, как знать? Я дарую тебе возможность поглощать дыхание жизни, но только тех, кого ты собственноручно отправишь в Навь. Чужая смерть, пусть даже и по твоей вине, но не твоей рукой совершенная – не в счёт.

Я молчал, пытаясь осмыслить услышанное. Это звучало как какая-то адская сделка из страшных сказок. Сейчас, наверное, старая карга еще и кровью расписаться потребует.

– То есть… чтобы вырастить себе ноги и руки, мне нужно… убить человека? – с трудом выдавил я.

– Ну, ты прямо догада, пришлый! – оскалилась злобная тварь, постепенно теряя вид благообразной старушки. – С помощью дыхания жизни твои ноги и руки отрастут. Но только на один день… Вернее, ночь. С восходом солнца темная волшба развеется, как утренний туман, а ты опять станешь убогим калекой. Помни об этом, пришлый! И так каждый раз! За одну ночь с ногами и руками – одна жизнь! Ну, как, двоедушец, ударим по рукам?

Древняя тварь выжидающе смотрела на меня, и в её взгляде читалось любопытство. Мне же казалось, что я стою на краю пропасти. Один шаг – и я уже не буду тем, кем был всегда. Но другой дороги не было – выбор на самом деле был лишь иллюзией.

Меня спасало одно – идёт война и кровь льётся рекой, так что недостатка в «живой силе» не будет. Вопросов, кого пускать «под нож», тоже не возникнет – фашистов сейчас на нашей земле хоть отбавляй. Так что в ближайшее время я себя «дыханием жизни» обеспечу. А там, глядишь, и грёбаные ворота этого Двуликого отыщу, и спрошу уже с него.

– А запасы делать можно? – неожиданно ошарашил я дьявольское отродье. – Допустим, двух за раз завалю – на две ночи хватит?

– Ха! А ты мне нравишься, касатик! – неожиданно обрадовалась старуха. – С таким рвением далеко пойдешь! Двуликий будет мной доволен!

– Я согласен! – хрипло выдохнул я. – Что от меня нужно?

Лицо Изморы, в котором не осталось и следа от «божьего одуванчика», исказилось в довольной гримасе.

– Так крови, милок. Для скрепления договора.

Ну вот, о чём я говорил? Все темные дела – они кровавые по умолчанию.

Старуха провела острым ногтем, больше похожим на медвежий коготь, по своему запястью, и на бледной коже выступила густая, черная как смоль жидкость, от которой пахнуло запахом тления и сырой земли. Я замер. У меня не было рук, чтобы совершить подобный жест.

– Эх, забыла старая! – фальшиво посокрушалась чёртова тварь. – Ну, ничего – сама всё сделаю.

Ее костлявый палец с тем самым ногтем резко дернулся к моему лицу и царапнул по щеке. Боль была острой и обжигающей. Порез был неглубоким, но капли крови выступили мгновенно. Она тут же поднесла свое запястье к моей щеке, с силой прижала, смешивая нашу кровь.

Мир на секунду подёрнулся дымкой, комната закружилась, звуки стали приглушенными, будто я нырнул под воду. По моей коже пробежала волна леденящего холода, а за ней – пекло, словно по венам побежала не кровь, а расплавленный свинец. Я невольно застонал, пытаясь вырваться, но хватка старушенции была железной.

– Терпи, двоедушец! – каркала она у меня над ухом, удерживая мою голову, словно в тисках. – Первый раз принимать Навь – всегда тяжко!

Наконец холод и жар схлынули, сменившись странной, пульсирующей пустотой в самой «сердцевине» моего существа. Возникло такое чувство, что внутри меня открылась новая «полость», связанная с абсолютной тьмой, и теперь жадно требующей своего наполнения.

Измора отпустила меня и отступила на шаг, с удовлетворением наблюдая, как я тяжело дышу, пытаясь прийти в себя.

– Ну, вот и всё, пришлый! – довольно констатировала она. – Дар передан! Надеюсь, Двуликий оценит мой скромный дар…

Она повернулась и, не сказав больше ни слова, «поплыла» к выходу из палаты. Ее фигура снова начала меняться, превращаясь в тот самый уродливый, сгорбленный силуэт, который я увидел первым, постепенно теряя материальность. На пороге она обернулась, и ее глаза, два горящих уголька, на миг встретились с моими.

– Э-э-э, старая, а ты куда⁈ – возмущенно воскликнул я. – Ты что, собралась просто уйти, бросив меня с этим… этим даром? А рассказать, как этим пользоваться? Научить, в конце-то концов!

Измора, уже развернувшаяся к выходу, остановилась и медленно обернулась. Её лицо, снова принявшее облик безобидной старушки, выражало насмешку.

– А чему тут учить, милок? Оно само придёт. Главное поглотить – коснуться, когда дух из тела уходит, или вдохнуть, как я. Впитаешь – и поймёшь, каково это…

– Это всё⁈ – взорвался я. – «Само придёт»? Я сейчас лежу, как бревно! Как я вообще смогу кого-то убить? Только если зубами глотку кому перегрызу… Так для этого он еще и упасть рядом со мной должен.

– Эх, неблагодарный… – Старуха вздохнула с преувеличенным страданием на лице, будто я отвлекаю её от очень важных дел. – Ну, ладно, так и быть – первый раз покажу тебе. Чтобы ты прочувствовал… И помни мою доброту!

Измора опять каким-то быстрым и неимоверным образом переместилась от дверей палаты к моей кровати и нависла надо мной, сверля светящимися глазами.

Из её полуоткрытого рта выползла туманная, мерцающая искорками струйка – совсем слабая, едва видимая. Старуха выдохнула её из себя, словно дым от сигареты. А я… я почувствовал, что готов принять эту странную субстанцию. Мало того, я ощутил, как в той самой моей «внутренней полости» что-то дрогнуло, словно проснулся дикий зверь, учуявший желанную добычу.

Жажда – вот на что это было похоже больше всего. Ненасытная, звериная потребность в крови, а точнее – в этой субстанции, названной старухой «дыханием жизни».

– Чувствуешь? – Я невольно вздрогнул, когда голос Изморы прозвучал прямо у меня в голове, хотя её губы не шевелились. – Это голод. Запомни это чувство, пришлый. Оно будет твоим поводырём. А теперь поглоти эту силу… Давай!

Я просто вдохнул, стараясь засосать эту мерцающую струйку внутрь себя, как будто глоток воздуха. Но у меня ничего не получилось. Воздух спокойно входил в мои лёгкие, но мерцающее огоньками «дыхание жизни» даже не сдвинулось с места.

– Не так, дурень! – прошипела у меня в голове старуха. – Желанием. Волей. Голодом!

Я зажмурился, отчаянно пытаясь сделать то, чего не понимал. Я сосредоточился на «голоде», представил его, вспомнил это дрожащее чувство внутри. И пустота отозвалась. Она взметнулась, устремилась наружу, и мне показалось, что из моей груди выметнулась невидимая когтистая лапа хищника, холодная и цепкая.

И в тот же миг дыхание жизни хлынуло в меня. Это не было больно, даже наоборот… И это было… всепоглощающе. Чужая жизнь, вернее, её остатки, ворвались в мою пустоту бурлящим потоком. И по всему моему телу разлилось пьянящее, дикое тепло.

– Получилось! – довольно проскрипело чудовище в виде уродливой бабки. – А теперь просто поверь, что у тебя растут руки и ноги!