Текст книги "Серега-самовар. Дилогия (СИ)"

Автор книги: lanpirot

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 29 страниц)

– Свои, – ответил я, выходя из зарослей. Хотя вполне мог и преодолеть часовых через Тень. – Передай Хмурому, что пришёл товарищ Самовар.

Часовой замер, всматриваясь в моё лицо, освещённое лишь тусклым светом луны, пробивающимся сквозь кроны.

– А, это ты? – Он опустил ствол, но расслабляться не спешил. – Жди здесь… – И свистнул особым образом, будто какая‑то ночная птаха.

Через несколько минут из темноты вышел сам Хмурый. Его лицо было серьёзным, взгляд тяжёлым.

– Командир ждёт, – коротко бросил он, пожимая мне руку. – Пойдём, разведка.

Мы пошли через лагерь. Партизаны, кто ещё не спал, провожали нас настороженными взглядами. Они чувствовали во мне что‑то чужое, опасное и тёмное. И были правы. Добравшись до штабной землянки, я вошёл внутрь. За столом сидел Павел Николаевич, рядом стоял отец Фёдор. Карта местности была расстелена перед ними, испещрённая пометками.

– Явился? – Командир пристально взглянул мне в глаза.

– Вы готовы? – спросил я, вместо ответа.

– Я хочу ещё раз услышать от тебя: почему нельзя остаться здесь?

– Потому что через два дня лес перестанет быть вашим союзником. Он станет врагом…

Глава 7

– Я хочу ещё раз услышать от тебя: почему нельзя остаться здесь? – Голос командира звучал тихо, но в напряжённой тишине землянки бил по моим «оголенным» нервам. Приключения в Астрале не добавили мне спокойствия.

Павел Николаевич пристально смотрел на меня, не отводя взгляда. В его глазах, наряду с накопившейся усталостью, я видел так и не отпустившее его недоверие. Командир партизан боялся ошибиться в выборе нового места дислокации для своего отряда.

– Потому что через два дня лес перестанет быть вашим союзником, – сказал я твердо, ведь я знал, что так оно и будет. – Он станет врагом…

Павел Николаевич поморщился:

– Что ты такое несёшь, товарищ Самовар? – начал он, но договорить не успел.

Землянка неожиданно вздрогнула. Сначала едва заметно, но затем толчок повторился. Причём, многократно усиленным. Над головой затрещало, с потолка посыпалась земля. Керосиновая лампа на столе подпрыгнула, фитиль выплюнул клуб копоти, а свет замерцал.

Отец Фёдор открыто и, совсем не таясь, перекрестился, а его губы беззвучно зашептали молитву. Но командир и Хмурый не обратили на это никакого внимания, потому как внутри землянки внезапно стало тяжело дышать: воздух превратился в настоящий кисель, а давление скакануло так резко, что заложило уши.

А потом налетел шквальный ветер. Брезентовый полог у входа резко вздулся пузырём и громко хлопнул, словно выстрел. Пламя лампы моргнуло и едва не погасло. Но самое жуткое было еще впереди. Снаружи, за бревенчатыми стенами, лес буквально взвыл.

Это не было последствием сильного ветра, никакой ветер не в силах был сдвинуть деревья с насиженных мест. Однако, вековые сосны стонали, а их корни, вылезшие из земли, извивались, как змеи, перетаскивая лесных великанов на новые места. Казалось, что деревья медленно движутся, окружая лагерь живым зеленым кольцом.

А дальше вообще началось невообразимое: за границей Священной Рощи, там, где обычно царила ночная тишина и покой, поднялся невообразимый гам. Волчье многоголосье, обрушившееся на лагерь со всех сторон, вселяло настоящий ужас. А громогласный рёв медведей заглушил даже вой ветра и скрип оживших деревьев.

– Это что еще за чертовщина? – прошептал командир, выскочивший на улицу, и не понимающий, что вокруг происходит.

Отец Фёдор продолжал истово креститься, совершенно не опасаясь за столь открытое проявление религиозного рвения. Но на него так никто и не обращал внимания – в лагере постепенно нарастала паника. Люди проснулись, похватали оружие, но против кого его применить – не знали.

– Древняя нечисть – Хозяин этих глухих мест… – тихо произнес священник. – И сейчас он нам всем демонстрирует свою власть.

Неожиданно всё оборвалось. Так же резко, как началось. Ветер стих, деревья замерли, звери перестали драть глотку. Наступила мертвая тишина. Но спокойствия в этой тишине не было ни на грамм.

Я пристально взглянул командиру в глаза.

– Я же говорил – Лес не хочет вас здесь видеть.

После того, как командиру отряда удалось погасить волнение среди партизан, сославшись на землетрясение, просыпающийся вулкан и прочие природные катаклизмы, мы вновь вернулись в землянку. Павел Николаевич был бледен – показательное выступление его весьма впечатлило, но взгляд его оставался жестким и прямым, как остро отточенная сталь.

Он, не мигая, смотрел на меня и в его глазах больше не было сомнений. Похоже, что к нему пришло понимание той неодолимой силы, с которой нельзя договориться обычными методами.

– У нас точно есть еще два дня? – спросил он.

– Да, – подтвердил я. – Но завтра ночью вы должны покинуть это место. Иначе…

– Хорошо… – Командир провёл ладонью по лицу, стирая выступившие капли пота. – Мы не самоубийцы.

– Правильное решение, – кивнул я.

Командир перевел взгляд на Хмурого.

– Вася, через полчаса выходим с товарищем Самоваром. Ты, я и Фёдор…

– Может еще бойцов возьмём, товарищ командир? – спросил партизан. – Мало ли…

– Не стоит! – отрезал Павел Николаевич. – Лучше позови ко мне в землянку командиров подразделений и политрука. Надо назначить ответственных на тот случай, если…

– Сплюнь, Павел Николаевич! – теперь Хмурый не дал договорить командиру. – Я чувствую, что всё будет хорошо. Правда, разведка? – спросил он меня.

– Всё будет отлично – комар носа не подточит! – заверил я их. – Вы тут собирайтесь, а я на улице покурю… Куревом не угостите, а то я как‑то «поиздержался».

– Ну, табачок у нас пока что имеется… – Хмурый полез во внутренний карман потертой кожанки и извлёк слегка помятую пачку трофейных сигарет «Eckstein №5». – Правда, не отечественного производства. Держи, разведка! – Он протянул мне картонную коробку и махнул рукой – дескать, забирай все.

– Спасибо, братишка! – Я вытащил сигарету, спрятал пачку в нагрудный карман, а Хмурый в это время чиркнул зажигалкой. Похоже, что тоже трофейной.

Огонь вырвался рыжим язычком, освещая лицо Василия. Я поднёс кончик сигареты к огоньку, прикурил и глубоко затянулся. Терпкий дым с земляной горчинкой обжёг лёгкие, заставив кашлянуть. А я ведь до сих пор и не знал, курил вообще мой реципиент или нет.

Я вышел из землянки на свежий воздух. На улице уже всё успокоилось, хотя напряжение всё ещё висело в воздухе. Я отошёл в сторону, к самому краю лагеря, нашёл глазами старое поваленное непогодой дерево, и уселся на его толстый ствол, сплошь обросший мхом и лишайником.

Рядом со мной, буквально в полуметре, воздух вдруг едва заметно задрожал. Это было похоже на марево, когда воздух дрожит над раскалённым асфальтом. Присмотревшись, я узнал в этом мареве призрака. Его изумрудное сияние было приглушённым, почти незаметным, чтобы посторонние не смогли его разглядеть.

– Вот это представление устроил Лесной Хозяин! – восторженно поделился со мной призрак. – Даже меня проняло, хоть я и бесплотный дух. А уж людишек – и подавно!

– И это весьма помогло, – мысленно ответил я тихо, попыхивая цигаркой. Огонёк сигареты ярко вспыхивал во время каждой затяжки. – После такого представления и уговаривать особо не пришлось.

– Еще бы! – воскликнул дух. – Ну, не дураки же они, чтобы не понять, что спорить с такими силами‑ бесполезно. Главное, чтобы не решили, что это твоих рук дело, – заметил Агу. – Ведь простые люди боятся того, чего не понимают.

– Пусть думают, что хотят. – Я стряхнул пепел на землю. – Главное – люди целы будут…

И в этот момент я почувствовал тяжёлый и оценивающий взгляд из темноты. Леший был где‑то рядом, наблюдая за итогами своей работы. Я не стал оборачиваться к лесу, и как‑то еще его искать понимая, что увидеть всё равно не смогу.

Я просто незаметно для партизан кивнул головой в сторону чащи – в самые непролазные заросли, и мысленно произнёс, надеясь, что Леший меня обязательно «услышит»:

– Благодарствую, Корневич! Помощь пришлась как нельзя кстати.

Ветви ближайшего куста едва заметно шевельнулись, словно в ответном кивке. Сухие листья прошуршали, хотя ветра и в помине не было. А затем ощущение присутствия исчезло, растворившись в ночном мраке.

Вскоре из землянки вышли Павел Николаевич, отец Фёдор и Хмурый. Собранные, вооруженные и готовые к походу.

– Выходим, – произнёс командир, – мы готовы.

Его взгляд до сих пор оставался тяжёлым, но уже без той скрытой угрозы и недоверия, что сквозили в нём раньше.

– Вот и отлично! – Я бросил окурок на землю и раздавил его каблуком сапога, словно ставя окончательную точку в нашей договорённости.

И мы дружной командой двинулись к каменоломням. Лес встретил нас непривычной тишиной, подсунув под ноги удобную протоптанную тропинку. Лунный свет пробивался сквозь кроны деревьев, освещая дорогу серебристыми лучами.

– Странно, товарищ командир… – пробормотал Хмурый, изумлённо оглядываясь по сторонам. – Мы вроде бы всю округу здесь истоптали вдоль и поперёк, а такой удобной тропы, выходящей прямо к лагерю, не видели. Тут еще вчера такие заросли были – сам чёрт ногу сломит!

Он посмотрел на меня с немым вопросом в глазах, но вслух спрашивать не стал.

– А её тут вчера и не было, – усмехнулся я.

– Да как так‑то? – не поверил мне Василий. – Чтобы такую тропу протоптать, не один год по ней ходить надо!

– Не надо ничего топтать, когда Лесной Хозяин доволен, – спокойно пояснил я, не сбавляя шага. – ОН в своём лесу и не такое может – он здесь почти всесилен. И если с ним поддерживать хорошие отношения, он и впредь будет помогать.

– Помогать? – переспросил Павел Николаевич, с интересом глядя на бегущую перед нами «тропу».

– Помогать, – кивнул я, повернувшись к Павлу Николаевичу. – Ведь он, как никто другой, может запутать и сбить врага со следа. Для немцев этот лес станет могилой, а нам поможет уцелеть.

Партизаны переглянулись. В их взглядах читалась смесь суеверного страха и надежды. Дальше наш небольшой отряд шёл молча. Хмурый то и дело настороженно зыркал по сторонам, словно ожидая, что из темноты вот‑вот выпрыгнет сам леший.

Павел Николаевич шагал твердо, но рука его постоянно покоилась на кобуре. Мои товарищи словно что‑то чувствовали. Не умом, не логикой, а каким‑то древним, доставшимся нам от наших пращуров чутьём, что лес вокруг не просто деревья, кусты и животные – нет, он нечто большее.

Только отец Фёдор шел спокойно. Он не оглядывался, но я видел, что его губы беззвучно шевелятся. Но никакой исходящей от него силы я не наблюдал. И еще я чувствовал, что священник не боялся. Он признавал существование потусторонних сил, как нечто само собой разумеющееся.

Для него это было не суеверие, не наваждение, не «опиум для народа», а проявление сил, с которыми веками боролась его вера. Но именно в этот момент эта древняя сила была на нашей стороне, и поэтому священник не проявлял свою силу.

– Чует Лесного Хозяина этот Жрец, – мысленно отметил Агу, парящий над нашими головами невидимым пятном. – У него явный дар, пусть он и не умеет им правильно пользоваться.

– А кто бы его научил? – так же мысленно ответил я. – Церковь вообще считает магию и колдовство Злом.

– Странно это, – ответил Агу. – Никогда поклоняющиеся Папею так не считали. Когда же их вера претерпела такие противоестественные изменения?

Лес постепенно редел. Воздух тоже изменился: исчез запах хвои и прелой листвы, ему на смену пришел запах пыли, холодного камня и извести. Вскоре лес совсем закончился, и мы вышли к древним каменоломням.

Белесые скалы, изрезанные глубокими штольнями старых выработок, под скудным лунным светом, выглядели весьма неприглядно и пугающе. Тени от каменных глыб ложились на землю длинными изломанными полосами. Ветер гулял меж каменных куч, издавая низкий воющий звук, залетая в заброшенные шахты.

Мы спустились вниз по каменной осыпи, а затем запетляли меж каменных валунов в поисках нужной штольни.

– Что ищем? – поинтересовался у меня Хмурый, окидывая взглядом нагромождение растрескавшихся глыб.

– Вход уже где‑то рядом, – тихо произнёс я, останавливаясь у отвесной и приметной стены карьера. – Ты лучше дорогу запоминай, – посоветовал я.

Луна скользнула по поверхности камня, выхватывая из мрака древние наскальные рисунки: солнце, звёзды, звери, люди – петроглифы.

– Что это? – озадачился Хмурый, указав пальцем на выбитые в камне фигурки. – Тоже какая‑то… магия? – Было заметно, что слово «магия» далось ему с большим трудом.

– Нет, – ответил я, – просто наскальная живопись. Творчество древних людей. Хотя для них эти фигурки тоже несли некий сакральный смысл. – Пойдем дальше, а это место запомните, оно – первый ориентир.

Агу завис прямо над стеной, указывая, куда следует двигаться дальше. Но я и без него это отлично помнил. Хорошо, что его изумрудное сияние было видно только мне. Хотя, отец Фёдор время от времени подозрительно оглядывался, словно чувствовал близкое присутствие призрака. Однако, никакой враждебности не проявлял.

Мы прошли еще немного, и я, наконец, увидел ту едва заметную щель, скрывающуюся за оползнем. Я шагнул к завалу и указал на неприметный проход своим попутчикам.

– Вход здесь, – предупредил я партизан. – И внимательно смотрите под ноги – здесь легко свернуть себе шею.

Все по очереди протиснулись в узкий лаз. Воздух сразу изменился – стал сухим, застоявшимся и пахнущим древней пылью. Командир и Хмурый вооружились фонариками, которые прихватили с собой. Тишину старой выработки разогнали жужжащие звуки маленьких динамо‑машин автономных «жучков».

Каменные стены заблестели в свете электрических ламп, высвечивая следы в породе, оставленные древними кирками. Мы же постепенно спускались всё глубже и глубже. Исчезли все звуки внешнего мира. Здесь, в этих шахтах, царила мёртвая тишина.

– Запоминайте дорогу, товарищи, – произнёс я, нарушая общее молчание.

Голос прозвучал неожиданно громко, а его эхо побежало вперёд, теряясь в темных разветвлённых лабиринтах. – Желательно знать «на зубок» каждый поворот и развилку…

– Предлагаешь метки ставить? – уточнил командир.

– Можно, но только особые – чтобы фрицы не догадались, если вдруг сюда сунутся, – предостерёг я. – Можете еще записать там… Зарисовать, наконец.

– Тогда сильно не торопись, – попросил Павел Николаевич, раскрывая командирский планшет.

Я снизил шаг, терпеливо дожидаясь, пока партизаны претворяли мои советы в жизнь – время до рассвета еще было. В этот раз я не был намерен рисковать.

Шахта расширилась, превратившись в высокий сводчатый тоннель, но, пройдя еще какое‑то расстояние, приходилось пригибаться и протискиваться бочком.

Оставив за спиной высохшее русло подземной реки, мы свернули за очередной поворот, и тоннель вдруг оборвался. Перед нами открылось огромное пространство. Я остановился, затаив дыхание, хотя видел эту величественную картину уже во второй раз.

Партизаны тоже замерли, поражённые открывшимся видом – перед ними расстилался настоящий подземный город. Улицы, спускающиеся террасами вниз. Дома с колоннами, высеченные из каменного монолита. Их, так же, как и меня поразило «городское освещение» – вентиляционные шахты, пропускающие с помощью системы зеркал свет с поверхности земли.

Правда, сейчас это был тусклый лунный свет, а вот при свете дня всё здесь заиграет поистине неведомыми красками. Жаль, что я пока не смогу увидеть этого чудесного подземного каменного царства, освещенного солнечными лучами.

– Ну вот, товарищи, – произнёс я, разведя руками, словно собирался объять лежащий у моих ног город. – Как, впечатляет?

– Никогда такого не видел… – признал Павел Николаевич.

– Ты как это место нашёл, разведка? – Хмурый резко повернулся ко мне. – Я вырос здесь. Да мы в этих старых катакомбах еще пацанами играли… Но, чтобы здесь такое чудо было… Это же настоящий город!

– Очень странный ты разведчик, товарищ Самовар, – тихо произнёс Павел Николаевич, пристально глядя на меня. – И человек необычный…

– Если вообще человек, – шепотом произнес отец Фёдор, но все остальные прекрасно его услышали в тишине мёртвого города.

– Сейчас это не важно, – зыркнув исподлобья на попа, произнёс командир. – Главное, что он наш, советский! И бьёт вражину, напавшую на нашу землю со всем прилежанием! А уж кто он там – гордый внук славян, иль финн, тунгуз, иль друг степей калмык[1], иль вовсе… Не важно – в Советском Союзе все равны!

[1] Перифраз строчки стихотворения А. С. Пушкина ' Я памятник себе воздвиг нерукотворный'.

Глава 8

Возвращение в штаб 22‑го сапёрного батальона напоминало похоронную процессию. Обгоревшие и пробитые осколками остатки техники, выжившие бойцы с пустыми взглядами, перед глазами которых до сих пор стояли их умирающие камрады, превращающиеся под действием магии эсэсовцев в глубоких стариков, а после и вовсе рассыпающиеся серым невесомым прахом.

Маниакальное желание продолжить преследование Russischer Hexenmeister – русского колдуна потерпело неудачу – в живых бойцов майора Хоффмана не осталось практически никого. А те, кому «повезло», были основательно изранены. Да и самого майора зацепило.

Так что никакой силовой поддержки у эсэсовцев не осталось. А преследовать русского колдуна, оказавшегося связанным с партизанами, только силами загонщиков Штайнера, было опасно. Магия магией, но и простое оружие никто не отменял.

В общем, кое‑как собрав уцелевших, потрёпанный немецкий кортеж вернулся на территорию, занимаемую штабом 22‑го саперного батальона. И теперь майор Фридрих Хоффман мрачно восседал в своём кабинете в ожидании батальонного медика.

Рваная рана, уже успевшая присохнуть к мундиру, горела огнём, но не это беспокоило опытного офицера вермахта – боль он терпеть умел. А вот потери личного состава… Цифры плясали и расплывались перед глазами, и отказывались подчиняться простой логике…

Сорок два человека… Постаревшие и высушенные за сущие мгновения, а после развеянные по ветру. И всё ради чего? Чертово колдовство, будь оно проклято! Хоффман осенил себя крестным знамением – как большинство солдат и офицеров вермахта, он был католиком.

Но пойти против распоряжения верховного командования, как настоящий немецкий кадровый офицер, тоже не мог. И всё это вносило сумбур в его душевные страдания. Будь его воля, он бы всех этих Кранцев со Штайнерами к стенке поставил, а после сжег их проклятые тела, а пепел развеял по ветру.

Больше терпеть произвола эсэсовцев майор был не намерен. Хоффман подвинул к себе телефон и набрал известный ему номер. Голос дежурного офицера штаба фронта звучал устало и безразлично. Когда майор нервно начал устный доклад, перечисляя потери и требуя срочно вмешательства, голос на том конце провода резко изменился. Стал холоднее. Официальнее.

– Герр Хоффман… Ваши требования приняты к сведению и будут в надлежащем порядке переданы командованию фронтом. Однако хочу вам сообщить, что действия группы оберштурмбаннфюрера СС Штайнера санкционированы лично Рейхсфюрером. Операция имеет наивысший приоритет. Любое вмешательство в ход операции, как и бездействие, приравнивается к саботажу. Ваш батальон до конца операции спецгруппы «Аненербе» перешёл в полное подчинение СС. И решить вашу проблему, герр Хоффман, по моему скромному мнению, может только рейхсфюрер СС, либо сам фюрер. Удачи! Конец связи.

Короткие гудки в трубке прозвучали как приговор, не подлежащий обжалованию. Хоффман медленно положил трубку на рычаг и бессильно опустил руки. Он чувствовал, как внутри него что‑то надломилось. Против него самого и против его бойцов как будто ополчилась сама вселенная.

Дверь негромко скрипнула – в кабинет к Хоффману вошёл Виктор Кранц. Штурмбаннфюрер СС выглядел совсем плохо. Даже пугающе. Его чёрный кожаный плащ был застёгнут на все пуговицы, несмотря на удушающую крымскую жару, стоявшую даже ночью. Лицо еще больше осунулось, потеряло свою мраморную бледность, как это было в день их знакомства, и стало пепельно‑серым.

Когда он снял перчатки, Хоффман едва удержал изумлённый возглас: ладони эсэсовца, обгоревшие до мяса, выглядели ужасающе. Майор видел даже оголённые пястные кости, обугленные до черноты.

– Господи… – не веря своим глазам, прошептал майор. – Герр штурмбаннфюрер, вам срочно нужно в лазарет! Это же…

– Медицина мне ничем не поможет, Фридрих, – поднеся обгоревшие ладони к глазам, ядовито усмехнулся Кранц. – Она в данном случае бессильна… Ну, разве что наши коновалы оттяпают мне руки по локоть.

– Но… как вы…

– Не переживай, я справлюсь с этой неприятностью, дружище, – ответил эсэсовец. – Нужно только найти источник живительной силы, и провести определённые ритуалы. А пока больно, – он неприятно поморщился, – даже очень… Но меня такой малостью не убить.

– Что вы имеете в виду под источником «живительной силы»? – спросил Хоффман, с трудом отрывая взгляд от чудовищных ран Кранца.

– Вы же сами меня прекрасно поняли, Фридрих, – недобро оскалился эсэсовец. – Думаю, что жизни одного русского пленника будет достаточно, чтобы залечить мои раны.

– Виктор, но это же безумие! – В глазах майора плескался самый настоящий ужас, который он больше не мог скрывать. – Мои бойцы… Они тоже… стали пищей для вашего богомерзкого колдовства? – Майор резко встал, упираясь ладонями в стол.

– Именно поэтому мы с вами, герр майор, сейчас живы, а не варимся в сатанинских котлах.

– Я не могу больше позволять вам использовать мой батальон как расходный материал для каких‑то… – Хоффман запнулся. – Для каких‑то оккультных экспериментов! Это чудовищно деморализует моих солдат. Они уже боятся людей в эсэсовской форме! Я вынужден подать рапорт на ваши действия вышестоящему командованию…

Кранц медленно взглянул на Хоффмана, его глаза, казалось, прожигали майора насквозь.

– Ты хочешь подать рапорт на наши действия? – тихо спросил эсэсовец, резко перейдя на «ты», хотя до этого его речь была вполне вежливой и не выходила за рамки приличий.

– Я его уже подал! – отчеканил Хоффман, указав на телефон. – Я сообщил обо всём происходящем с моим подразделением командованию группы армий «Юг». Я потребовал отстранения моего батальона от вашей операции. Мы – солдаты Вермахта, а не… – Лицо майора побагровело, словно ему не хватало воздуха, и дернул жесткий воротничок кителя, расстегивая верхнюю пуговицу.

Кранц презрительно скривил губы, и от этой ужимки угол его рта треснул, выделив капельку чёрной сукровицы. Эсэсовец достал из кармана плаща белый платок, и промокнул выступившую кровь. Затем он подошёл к окну и, глядя на старый тёмный сад, раскинувшийся за зданием штаба, поинтересовался:

– Ну, и что тебе сказали твои генералы? Хочешь, я угадаю их ответ с первой попытки?

– Нет… – Фридрих опустил глаза, обреченно качнув головой.

– Ты настоящий немецкий офицер Фридрих, – хрипло произнёс Кранц, не оборачиваясь, – но лучше не вороши это осиное гнездо. Делай то, что говорят… И молись своему богу, чтобы выжить в этой «оккультной мясорубке».

От окна донёсся глухой бухающий кашель. Кранц стоял спиной к майору, и его плечи судорожно сотрясались. Когда Виктор обернулся, Хоффман увидел кровь на подбородке эсэсовца. Она была густой и тёмной, словно дёготь. Некогда белый платок Виктора мгновенно ей пропитался, но полностью вытереть им кровь эсэсовец не сумел.

– Zum Donnerwetter! – выругался Кранц, а майор протянул ему свой платок. – Danke! – ответно прокаркал штурмбаннфюрер СС, наконец‑то сумев избавиться от кровавого сгустка на подбородке.

Оба испачканных платка полетели в мусорную корзину. О том, чтобы их отстирать, нечего было и думать.

Майор понял, что странная «болезнь» Кранца прогрессировала с пугающей скоростью. Использование древнего артефакта, позволившего спастись и самому Фридриху, потребовало непомерной платы, которую организм эсэсовца не смог выдержать без последствий.

Да и сам Кранц понимал, что тёмная магия, пропущенная через меридианы с чудовищной скоростью, буквально пожирает его изнутри. Но чудодейственного лекарства, способного вернуть Виктора в «нормальное» состояние, не существовало.

Вернее, оно было, но раздобыть такую прорву магической энергии было просто нереально. Если только им повезёт пленить русского лесного духа… Вот тогда, возможно… Но вероятность благополучного исхода такой опасной операции ба пятьдесят на пятьдесят, а то и ниже, и не в его сторону.

Пока Кранц ошивался в кабинете майора, Штайнер развил бурную деятельность. Первым делом он позвонил в Берлин Зиверсу. Но имперского директора «Наследия предков» не оказалось на месте. Глава мощной организации, насчитывающей в своём составе больше пятидесяти научно‑исследовательских институтов, перезвонил под самое утро. Но эсэсовцы в ожидании этого важного звонка так и не ложились.

Наконец, телефон на столе зазвонил. Резкий, требовательный звук разрезал тишину кабинета, заставив Кранца непроизвольно вздрогнуть. Штайнер снял трубку:

– Оберштурмбаннфюрер СС Вольф Штайнер у аппарата, – официально и полно представился он. Выслушав ответную реплику, он согласно кивнул, хотя на том конце провода его видеть не могли. – Так точно, герр штандартенфюрер.

Кранц внимательно наблюдал за реакцией его бывшего подчинённого, но лицо Вольфа оставалось практически непроницаемым, хотя пальцы свободной руки нервно барабанили по столу. Плечи Виктора периодически вздрагивали от подавляемого кашля, но он как‑то его сдерживал, не желая, чтобы об ухудшении его здоровья узнал Зиверс.

– Потери? – голос Штайнера стал жестче. – Да, ситуация серьёзно осложнилась. Объект, как оказалось, обладает серьёзной поддержкой, на которую мы не рассчитывали… Да, партизаны, герр штандартенфюрер. – Штайнер сделал паузу, его взгляд на секунду встретился с красными глазами Кранца, словно Вольф думал, докладывать начальству о Лешем или нет. – Здесь мы столкнулись с «природной аномалией», имеющей вполне развитый псевдоинтеллект. Лес, герр штандартенфюрер…

Кранц понял, что по‑тихому захватить Высшего Духа не получиться. Его бывший ученик решил слить всю информацию руководству «Аненербе».

– Да, я понимаю риски, – продолжал Штайнер, выслушав ответ Зиверса. – Но именно это делает операцию намного приоритетнее первоначального плана. Сущность, обитающая в этом лесу, считалась давно вымершей. Это древний Дух. Высший. Так называемый «Хозяин места». Здесь он является олицетворением леса.

Кранц недовольно поморщился, теперь заполучить часть магической энергии с этой хтонической твари будет куда сложнее, чем он себе представлял. Только если Зиверс, а то и сам рейхсфюрер СС санкционирует его прошения. Хотя, как говорят русские, не стоит делить шкуру неубитого медведя. Или не говори «гоп», пока не перепрыгнешь.

– Вайстор? – произнёс Штайнер, и в его голосе впервые прозвучало искреннее почтение и даже некий страх. – Вы считаете, его участие необходимо?.. Яволь, герр штандартенфюрер! Ждём ваших дальнейших указаний.

Оберштурмбаннфюрер положил трубку. В кабинете повисла тишина, тяжёлая, как свинец.

– Что он сказал? – тихо спросил Кранц.

Штайнер медленно выдохнул, словно сбрасывая с плеч неподъёмный груз.

– Берлин недоволен затягиванием операции, Фридрих. Потери солдат Хоффмана… Да еще в таком количестве… Это недопустимо. Я согласен. Но когда я сообщил о Лесном Хозяине… Зиверс весьма возбудился от такого известия. Ведь настолько могучие сущности – это самый настоящий ключ к энергии нового уровня. А там, глядишь, и до божественного недалеко. Главное, сделать первый шаг! Доказать, что мы – арийцы, подобны древним северным богам: Одину, Тору, Хеймдалю…

– И что теперь, Вольфи? – поинтересовался Кранц.

– Надеюсь, что под руководством самого старого Вайстора у нас всё получится. И куда меньшей кровью. Ты же знаешь, никто не знает о рунах и духах больше, чем бригадефюрер…

– Он разве до сих пор у дел? – удивился Кранц. – Я думал, что он уже давно ушел на покой. Он стоял у истоков «Аненербе», «Чёрного солнца» и вообще всей оккультной науки Третьего рейха. Все мы, так или иначе, у него учились. Но…

– Если старый колдун вновь берётся за дело… значит, рейхсфюрер СС лично заинтересован в результате.

– Когда он прибудет? – спросил Кранц.

– Через два дня, – ответил Штайнер. – А до этого времени, Виктор, – Вольф повернулся к Кранцу, – тебе нужно продержаться! И не сдохнуть до приезда старика. Я видел, как ты рвал жилы, чтобы спасти наши задницы. И я это оценил… Думаю, Вайстор сможет стабилизировать твоё состояние, а потом мы все вместе что‑нибудь придумаем.

Кранц скупо кивнул и снова закашлялся, зажимая рот платком. Когда он убрал ткань, Хоффман увидел на ней не просто кровь, а какие‑то тёмные сгустки.

– Я продержусь, – прохрипел Кранц. – У меня тоже есть… пара способов продлить своё существование. Да и руки надо подлечить…

– Ну‑ка, покажи, – потребовал оберштурбаннфюрер.

В дверь неожиданно постучали, затем она открылась и в кабинет вошел майор Хоффман. В новом мундире – старый пришел в полную негодность после взрыва на железке и полученной раны. Майор был вымыт, выбрит и перевязан батальонным врачом. Так что тень чудовищной усталости временно оставила выражение его лица. Вопрос: надолго ли?

– Господа, я не помешал? – осведомился Хоффман.

– Проходи, Фридрих, – махнул рукой Штайнер. – Давай, Виктор, показывай, что у тебя с руками? – повторил оберштурмбаннфюрер.

Кранц медленно стянул с рук перчатки и бросил их на стол. То, что открылось взору Штайнера и Хоффмана, заставило майора отвернуться, подавив рвотный позыв. Хотя неженкой он ни разу не был, и обычными кровавыми ранами его было не напугать.

Ладони Виктора представляли собой жуткое зрелище, усугубившееся после того, как Хоффман видел ладони эсэсовца в последний раз. Кожа местами отсутствовала полностью, обнажая теперь еще и почерневшие сухожилия, и кости запястий. Черные вены, набухшие от «некротической жидкости», поднимались выше, к локтям, пульсируя в каком‑то своём ритме, абсолютно не совпадающем с биением сердца самого Кранца.

– Скверно, – бесстрастно констатировал Штайнер, даже не поморщившись. – Некроз распространяется быстрее, чем я предполагал. До полной утраты конечностей осталось… дней пять?

– Три, – поправил Кранц. – Если не предпринять соответствующие меры.

Он протянул здоровую руку во внутренний карман плаща и извлёк малюсенький флакон из тёмного стекла, закупоренный воском с оттиском руны «Турисаз»[1]. Внутри плескалась какая‑то густая жидкость, которая, как показалось Хоффману, пробивалась сквозь тёмное стекло собственным тусклым светом.

– Что это? – спросил Хоффман, не в силах отвести взгляд от странной емкости, явно с чем‑то необыкновенным внутри.

– Магический концентрат, – откашлявшись, произнёс Кранц. – Жизненная энергия. Переработанная. Консервированная.