Текст книги "Год дракона (СИ)"

Автор книги: Civettina

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 32 страниц)

– Хватит ёрничать! – я настолько разозлился, что вскочил на ноги. – Я устал от тайн!

– А я устал от твоего упрямства. Разуй глаза, Женя: правда перед тобой! Я говорил об этом уже десять раз. Сколько еще нужно сказать, чтобы ты меня услышал?

– Твоя сказка про драконов, не спорю, очень интересная, но меня можно было купить этим лет пять назад. Я уже не мальчик, ты заметил?

Вовка вдруг резко подался вперед и схватил меня за плечи. Все произошло так стремительно, что я не успел увернуться, а когда пальцы брата вцепились в меня, дергаться было уже поздно.

– Если в тебе живет дракон, то он откликнется на мой зов, – негромко, но как-то зловеще произнес он. – Если дракона в тебе нет, то ничего не произойдет. Ты даже ничего не почувствуешь.

Сказав это, Вовка приоткрыл рот, и у него внутри, где-то в гортани, стал разгораться розовый свет. Я с ужасом смотрел на нависшего надо мной брата, боясь, что сейчас и из меня он вынет что-нибудь странное, как из того парня.

Свет между тем становился все ярче, и я даже стал ощущать его, как тепло костра. Только в отличие от огня, свечение не грело, а слегка покалывало кожу. И от этого покалывания внутри зарождалась тупая боль. Сначала я не придал ей значения, но с каждой секундой она становилась все сильнее, как будто что-то давило изнутри на грудную клетку, мешая дышать. Я жадно хватал ртом воздух, но его все равно не хватало. Я хотел попросить брата прекратить это, но не мог произнести ни слова. Язык не слушался меня, и изо рта вырывалось только какое-то мычание.

Но, к моему ужасу, это была не единственная проблема. Внезапно у меня началась сильнейшая головная боль. Она вспыхнула где-то в макушке, а потом ударила мощными лучами в виски. Это была невыносимая боль, которая в одно мгновение поглотила весь мир вокруг меня. Я не видел и не слышал ничего. Да что там! Я даже своего собственного тела не чувствовал.

Не знаю, сколько длилась эта пытка, но постепенно мигрень отступила, и я обнаружил себя лежащим на диване. Видимо, Вовка переместил меня туда, когда я отключился. Все тело ныло, больно было шевелиться, но мигрень, слава богу, отступила.

– Ты как? – тихо спросил брат, и в его голосе я услышал тревогу.

– Нор…мально… – прохрипел я.

– Прости, я немного перестарался, – виновато признался брат. – Я не думал, что так получится.

Я слабо кивнул и закрыл глаза. Даже дыхание причиняло дискомфорт.

Вовка не уходил: я ощущал его присутствие, и это тяготило меня. Я знал, что он способен просидеть рядом всю ночь, а я больше всего сейчас хотел побыть в покое, наедине с собой. Но не мог сказать это брату: речь все еще плохо давалась мне. Однако я зря переживал. Боль так опустошила меня, что я мгновенно уснул.

Той ночью и я увидел этот сон, который потом стал преследовать меня. Он не походил ни на одно сновидение, что были у меня ранее, потому что в нём сохранялось ощущение реальности происходящего. Я как будто снова и снова переживал какое-то событие.

Я видел незнакомых людей, похожих на каких-то ученых или врачей. Они смешивали всякие вещества, пропускали через полученные смеси электричество и облучали их рентгеном, исследовали с помощью разных приборов и записывали результаты в толстые тетради – словом, ничего ужасного они не делали, но всякий раз после таких снов я просыпался в холодном поту, с учащенным пульсом и долго не мог успокоиться. Я не понимал, что именно меня пугает в действиях ученых, и это непонимание тревожило меня.

Вот и наутро я проснулся от страха. Он исходил из сна, но я несколько минут перебирал в голове детали сновидения, пытаясь понять, в чем именно кроется опасность. И этот поиск ли, а может, особенность снов с каждой минутой терять очертания – успокоили меня. Я услышал птичий гоном за окном, увидел кусочек праздничной лазури зимнего неба – и в душе у меня установился тот мягкий, словно замшевый, мир, который заставляет людей блаженно улыбаться своим мыслям.

Правда, в следующую минуту эта улыбка сошла с моего лица, потому что кроме умиротворения я ощутил внутри еще кое-что – нечто такое, что заставило меня резко сесть. Я с ужасом прислушивался к себе и с каждой секундой все отчетливей понимал: меня наполняла вера.

Да, еще вчера вечером я ложился спать напуганным скептиком, которого ужасало то, что творилось вокруг, а проснулся я в полной уверенности, что сказки про драконов – никакой не вымысел, а самая обыденная реальность. Весь ужас ситуации был в том, что к этой вере я пришел не сам. Не веские доводы склонили меня на сторону Вовки и не летающие золотые украшения. Моя вера просто проросла внутри меня, захватив власть. А разум – этот холодный островок реализма и логики – он просто сдался. Последний оплот здравого смысла не пал под натиском врага, не превратился в руины и пепелище – он просто открыл центральные ворота и пустил врага. И это была не сделка, в ходе которой проигравшая сторона обычно меняет трофеи на жизни своих солдат. Это был какой-то совершенно глупый поступок, не оправданный ни страхом смерти, ни фактом многочисленных потерь. И как бы я ни пытался воскресить утраченный стержень, у меня не получалось. Мой рассудок был холоден, потому что был мертвым. Мое Я, мое эго предало меня, обменяв жесткое, но все же дающее шанс на победу противостояние на елейный мир.

Это так потрясло меня, что я заплакал от обиды, хотя не делал этого уже несколько лет.

========== Голубая Смерть ==========

Дверь открыл опрятно одетый пожилой мужчина с аккуратной чеховской бородкой, в идеально выглаженной рубашке и легких домашних брюках. Казалось, он сошел с экрана кинолент тридцатых годов, рассказывающих о советской интеллигенции. Семенов вздохнул: что-то сегодня ему везде мерещатся советские фильмы.

– Здравствуйте, Павел Антонович, – он улыбнулся мужчине. – Гостей принимаете?

– В моем возрасте, Мишенька, чаще лекарства приходится принимать, чем гостей, – улыбнулся в ответ Павел Антонович и впустил следователя. – Старики мало кого интересуют, поэтому любое внимание для нас – на все золота.

На самом деле старичок лукавил: уж к нему-то народная тропа не зарастала и ему грех было жаловаться на недостаток внимания.

Павел Антонович Измайловский был известной личностью не только в столице, но и далеко за пределами МКАДа. Всю жизнь он проработал на Московском ювелирном заводе, пройдя путь от простого мастера до главного инженера. Сейчас он вышел на пенсию, но не канул в реку забвения, как сам выражался. Павел Измайловский до сих пор являлся ведущим экспертом в области ювелирных украшений. К его услугам прибегали как частные коллекционеры, так и музеи, и даже суды. Если нужно было выявить подлинность того или иного украшения или доказать обратное, то лучше Измайловского никто бы не смог этого сделать. При этом Павел Антонович имел небольшой, но постоянный приработок: ремонтировал украшения, подгонял под размер обручальные кольца, доставшиеся кому-то по наследству, оценивал драгоценные камни.

Капитану Михаилу Семенову Павел Антонович приходился бывшим соседом по даче. Бывшим – потому, что бабушка Семенова, владевшая их участком, умерла почти десять лет назад, и родители продали дом. Измайловский, насколько Михаил знал, схоронив жену, тоже перестал появляться на своей даче, оставив ее дочери. И несмотря на то, что вот уже как целое десятилетие Семенов и Измайловский не являлись соседями, они до сих пор хранили теплую дружбу, проистекавшую из доброго соседства.

Павел Антонович пригласил гостя на кухню – знак особого расположения. Нежеланных гостей старый ювелир принимал в гостиной и практически никогда не угощал – ни чаем, ни чем покрепче. Визитеров по деловым вопросам он приглашал в мастерскую, собственно, для того она и служила. Но если же Измайловский вел гостя на кухню, то таким приглашением надо было дорожить. Семенов давно знал о гостевой градации старика и, всякий раз, когда Павел Антонович приглашал его на кухню выпить чаю, с облегчением выдыхал. Почему-то потерять доверие старика капитан особенно сильно боялся. И вовсе не потому, что время от времени Измайловский, его знания и опыт были полезны следствию. Семенов дорожил самой дружбой, словно она помогала удерживать в его памяти прошлое.

Павел Антонович поставил чайник – не современный электрический, а старомодный, со свистком, достал печенье и вазочку с вареньем, изготовленным уже снохой, а не женой. Семенов протянул ему пакет с сухофруктами, к которым старик в последнее время пристрастился.

– Что за дело у тебя, Миша? – поинтересовался Измайловский, присаживаясь на табурет.

Пока вскипает чайник, можно поговорить и о цели визита.

– Дело, как всегда, запутанное, Павел Антонович, – крякнув в кулак, начал Семенов. – Вы не знаете, кто в городе сейчас занимается скупкой краденого?

Большой опыт Измайловского и не менее обширные связи делали его хранителем самой разнообразной информации. В том числе и о происходящем в криминальных кругах. Многие ювелиры единоразово или на постоянной основе оказывали услуги преступникам разного пошиба: помогали сбывать краденое, переплавляли украшения, заменяли в них камни и прочее.

Измайловский положил одну руку на стол и, постукивая пальцами, задумался. Семенов терпеливо ждал, понимая, что ювелиру требуется какое-то время, чтобы систематизировать и проанализировать имеющуюся информацию. Через минуту Павел Антонович подал голос:

– Пошли слухи, что Вартанян снова в деле, хотя он месяц как инфаркт перенес. Зачем ему такие треволнения?

Семенов пожал плечами. Павел Антонович любил, когда во время его речи собеседник невербально участвует в разговоре, например, поддакивает или кивает, или каким-то другим способом выражает свои чувства и мысли.

– А вот Косуха, наоборот, залег на дно, – продолжал Измайловский. – Затаился. Не слышно и не видно его. Не к добру это.

Семенов кивнул и нахмурился.

– В принципе на манеже все те же: Дурманов, Тройский, Пахченко, Москвин, Габидуллин…

У Семенова было такое лицо, что Измайловский умолк, не назвав еще несколько фамилий, и спросил:

– Но ты ведь не это хочешь услышать, верно? Что тебя на самом деле интересует, Миша? Какой-то особый случай?

Семенов ответил с той же неспешностью и рассудительностью, с которой говорил его собеседник:

– Не то чтобы особый… Я полагаю, что украденная вещица… В общем, это дело рук дилетанта. Или даже случайная кража, не спланированная. Полагаю, он поддался импульсу и теперь понимает, что украденное надо сбыть, но не знает как.

– Тогда тебе нужны ломбарды.

– Боюсь, вор не так глуп. Мне кажется, он понимает, что у него в руках не просто какой-то перстень с топазом.

– Перстень с топазом? – оживился Павел Антонович: его глаза заблестели азартом, хотя лицо оставалось по-прежнему спокойным, чеховски благородным. – О каком перстне речь? О «Голубом озере»?

– Сейчас покажу, – Семенов взял папку, поставленную к стенке возле табуретки, и, немного пошуровав в ней, извлек фотографию 10 на 15.

Павел Антонович аккуратно взял ее, достал из нагрудного кармана очки в тонкой металлической оправе и, приладив их примерно в середине расстояния между лицом и фотографией, принялся рассматривать изображение.

На фото была полная ухоженная женщина, обнимавшая девочку лет десяти, возможно, внучку. Левую руку дама положила на плечо девочки, и на среднем пальце отчетливо виднелся прямоугольный перстень с камнем насыщенного голубого цвета.

– Гляди-ка, не «Озеро»! – как будто разочаровался Измайловский. – «Слеза дракона»!

– Что? – Семенов слегка подался вперед, как будто не расслышал слова собеседника.

– Этот перстень называют «Слезой дракона», но у него есть и второе название – «Голубая Смерть». Под ним он более известен.

– У драгоценностей всегда такие глупые названия?

– Названия не даются просто так. Каждое имеет свою историю. Например, вот этот перстень легко меняет хозяев, – Павел Антонович отложил фотографию и провел рукой по бородке. – Заполучить эту вещицу довольно просто, а вот расстаться с ней означает расстаться с жизнью. В прямом смысле.

Семенов попытался стереть с лица скептицизм и заменить его хотя бы жалким подобием любопытства, но попытка эта потерпела фиаско. В ответ на такую неблагодарность Измайловский возвел глаза в район кухонной вытяжки и глубокомысленно умолк.

– Как понимать ваши слова? – не дождавшись продолжения, подал голос Семенов.

– Буквально, Миша.

Следователь досадовал на себя за несдержанность, которая оскорбила старика. Но что Семенов мог поделать, если все эти байки про проклятые вещицы, заговоренных бандитов и прочие магические штучки, которыми люди подменяли любое везение или хитрость преступников, вызывали в нем раздражение?! Правда, в данном разговоре Михаил Семенов повел себя неразумно, едва не упустив возможность получить ценную информацию и даже помощь в розыске украденного перстня.

– Павел Антонович, вы не обижайтесь. Я так редко сталкиваюсь с чудесами в своей работе, что перестал в них верить.

– Дело не столько в чудесах, Миша, сколько в людских пороках, – вздохнул Измайловский и снова побарабанил пальцами по столу. – Они и есть самые страшные убийцы на свете, потому что убивают не тело, но душу.

Семенов опустил глаза: Павел Антонович любил философско-назидательные вкрапления в беседу. Иногда они были туманны и невыносимо скучны, иногда – интересны и мудры. К какому разряду отнести только что услышанное высказывание, Семенов еще не решил.

Дав слушателю обдумать изречение, Измайловский снова заговорил:

– Этот камень – порождение человеческого зла. Оно постоянно требует подпитки: притягивает пороки, черпая в них силу. Ты спрашивал, почему этот перстень имеет такое странное название – «Голубая Смерть»? Потому что все, абсолютно все владельцы украшения покинули наш мир скоропостижно и ужасно.

Последнее слово ювелира заглушил свисток чайника. Павел Антонович приступил к завариванию чая – именно так можно было обозначить его действия. Он как будто совершал древний ритуал: ополаскивал заварочный чайник кипятком, засыпал в него три ложечки заварки, легким движением стряхивая с каждой лишнее. Он особым способом складывал полотенце, которым после накрыл чайник. Он убрал его на специальную подставку.

Семенов с удовольствием наблюдал за этими действиями. Они переносили его в детство, когда они всей семьей вечеровали на веранде Измайловских. Павел Антонович тогда так же без суеты заваривал чай из самовара, а его супруга Тамара Леонидовна накрывала на стол. Однако сейчас капитану не терпелось перейти от фольклорной к фактической составляющей истории украшения, узнать, кто были его прежними владельцами, потому что эта информация могла помочь в расследовании. К сожалению, перемотать мифологическую часть было никак нельзя. Ее надо было просто перетерпеть, как лирическую сцену в любимом боевике, который ты смотришь в кинотеатре.

Завороженный действиями старого знакомого, Семенов, возможно, впервые в жизни неожиданно решился форсировать повествование:

– И много ли было владельцев у перстня?

– Предостаточно, – словно не замечая, что его вынуждают продолжить рассказ, откликнулся Павел Антонович. – Достоверно известно лишь о девяти из них. Восемь уже мертвы, а твоя эта женщина… Как, бишь, ее фамилия?

– Соловьева, – отозвался Михаил.

– Да, она – в большой опасности. Я думаю, что перстень перешел к ней от любовницы Крутовского. Дело в том, что он был по этой части большой конспиратор, и кем была его возлюбленная, не знал никто – ни друзья, ни жена, ни соседи.

– Кто такой Крутовский?

– Это прежний владелец «Голубой Смерти». Последний, о ком мне было хоть что-то известно. После его смерти украшение так и не нашли, решили, что оно было украдено, но я думаю, что Станислав Петрович подарил его любовнице. С большой вероятностью можно сказать, что и она уже оставила наш мир.

Семенов открыл блокнот и быстро написал: «Любовница Станислава Крутовского».

– А кем он был? Ну, этот Крутовский…

Измайловский понял, что зацепил слушателя, поэтому оттягивал минуту раскрытия тайны всеми способами. Он собирал на стол, дотошно выясняя, с чем гость предпочитает пить чай, добавлять ли ему молока, льда или чего покрепче. Семенов терпеливо отвечал, но внутри у него все кипело от того, что он попался на удочку рассказчика. А рассказчиком Павел Антонович был отличным: умел держать внимание слушателей, интонациями и паузами создавая нужную атмосферу. Для этого иногда даже приукрашивал повествование, наделяя его героев качествами, которыми они в реальной жизни не обладали. В детстве Михаил ждал рассказов Измайловского ради их сюжета, сейчас же убеждал себя, что привлекает его вовсе не сюжет, а информация, которая может помочь следствию пролить свет на личность грабителя.

Наконец, чай был разлит по чашкам, варенье, сгущенка и другие вкусности расставлены по столу, а желания гостя выяснены до последней детали. Ничто больше не сдерживало Павла Антоновича, и он начал рассказ…

========== Горыныч ==========

Вечером, как и обещал Вовка, мы отправились к таинственному человеку, носившему сказочное имя Горыныч. Мы выехали в пять часов вечера, и Вовка гнал всю ночь. Мы почти не разговаривали в дороге. Брат, видимо, чувствовал свою вину за то, что довел меня до обморока, а я не хотел говорить на тему мифологии, потому что чувствовал, что все сказанное Вовкой больше не вызовет во мне протеста. Выглядеть сдавшимся бойцом мне не хотелось.

Тем не менее было в этой капитуляции какое-то странное, почти мазохическое удовольствие: замок на дверях открыт, но враг не знает этого и потому не заходит. Я наслаждался этим, пусть и временным превосходством, ведь скоро неприятель обо всем догадается.

Это была моя первая дальняя поездка, если не считать побега из детдома. Одна и та же машина, один и тот же зимний пейзаж за окном, но дорога воспринималась мной иначе. Когда мы ехали из детдома, джип увозил меня прочь от старой жизни. Сейчас же он вез меня к новой. Я смотрел в окно на расплывающиеся в зимних сумерках деревья, столбы и серые машины, которых мы легко обходили на трассе, и мне казалось, что не я еду куда-то, навстречу новым событиям и приключениям, а это дорога уносит всю обыденность прочь, за спину, открывая мне горизонт для новых свершений.

Да и сам «Чероки» за это время стал для меня не просто машиной. Он олицетворял семью, дом, который объединял меня с братом. Печка обогревателя заменяла мне тепло очага, кожаное кресло – кровать, урчание двигателя – болтовню телевизора, а лобовое стекло – окно комнаты. Мой дом теперь не стоял на небольшой деревенской улочке, которая превращалась в пылевую пустошь летом и грязевое болото весной и осенью; мой дом теперь не торчал на отшибе в степи, окруженный бетонным забором из старых шлакоблоков и покосившими хозяйственными постройками. Мой дом теперь двигался в любом направлении по освещенным автострадам, залатанным асфальтовым дорогам, похожим на стиральные доски, и разбитым грунтовым колеям. Мой дом теперь мог остановиться в любом месте, чтобы я мог насладиться пейзажем, сходить в туалет или пообедать. Мой дом теперь был сосредоточен в салоне старого джипа и одновременно располагался где угодно. Это чувство и волновало, и успокаивало меня.

Живя в детдоме, я часто мечтал о собственной квартирке – небольшой и уютной, моей берлоге, где я буду чувствовать себя в безопасности и покое. Я мечтал украсить ее безделушками вроде плакатов и забавных статуэток, я мечтал затаиться в ней так, чтобы без потрясений прожить жизнь и спокойно встретить старость.

Но теперь, ощутив на губах вкус путешествий, уловив запах дороги – смесь бензина, грязи и свежего ветра,– я уже не мог помышлять о той жизни, о которой мечтал. Меня опьяняла свобода, новизна и сладкое волнение от предвкушения. И я был счастлив разделить это с братом.

В дороге мы остановились всего два раза: в одиннадцать вечера – заправиться и поужинать, и в восемь утра – заправиться и позавтракать. В полдень мы были уже на Волге.

Машину Вовка припарковал возле супермаркета, а до дома Горыныча, как водится, мы какое-то время шли пешком.

– Горыныч, Женька, это мое все, – говорил брат по пути. – Он мне не только жизнь спас, но и помог на ноги встать. Я тоже ему кое-какую услугу однажды оказал, выручил его в трудную минуту, поэтому с тех пор у нас с ним уговор: просьбы друг друга выполнять во что бы то ни стало. Жень, если со мной когда-нибудь что-нибудь случится – иди к Горынычу, он поможет. И сам никогда не отказывай ему в помощи. Обещаешь?

Мне пришлось пообещать, потому что брат все равно бы не отстал.

Горыныч жил на пятом этаже хрущевской пятиэтажки. Я уже понял, что друзья брата, как и он сам, предпочитают верхние этажи, чтобы можно было слинять через крышу. Когда мы позвонили в дверь, у меня вдруг от волнения забилось сердце. Всю дорогу я гадал, как выглядит Горыныч. Мне он представлялся то растолстевшим от сидячего образа жизни писателем, который курит трубку и дважды в день гуляет с ирландским сеттером; то всклокоченным неформалом в заношенных джинсах и мятой толстовке; то отставным коммандосом, как Вовка, – крепким, немногословным, живущим в аскетических условиях. Однако я был сильно разочарован: дверь нам открыл низенький дядечка за пятьдесят, с большими залысинами на лбу и длинным хвостом седеющих волос на затылке, небритый несколько дней, в трениках с вытянутыми коленками и полинялой майке с Фредди Меркури на груди.

– Привет, Спецназ! – радостно воскликнул дядечка.

– Привет, Горыныч! – ответил брат, и они обнялись. Смотрелось это довольно комично, потому что голова Горыныча была на уровне подмышек Вовки.

– А это… брат твой? – выпуская гостя из объятий, поинтересовался Горыныч.

– Да, Женька.

– Младшой? – он произнес это с ударением на последний слог, что меня покоробило.

– Нет, младшему пятнадцать сейчас. Это средний.

– Здравствуйте, – я протянул руку.

Горыныч пожал ее своей маленькой ладошкой и кивнул за спину:

– Проходите, чего на пороге стоять?

Мы сняли куртки и разулись. И без того маленькая и тесная двухкомнатная «хрущевка» была заставлена всяким барахлом: книжными шкафами, комодами, тумбочками, коробками, столами. Мой громоздкий брат каким-то чудом проходил между этими завалами, не сшибая углы и ни обо что не ударяясь. Он напоминал мне пожарную машину, разворачивающуюся на парковке малолитражек. Я же, хоть и был на полголовы ниже брата и гораздо уже в плечах, дважды врезался – сначала в косяк, потом в торчавшую из-под стола коробку.

– Чайку с дороги? – Горыныч, не дожидаясь ответа, отправился на кухню.

– Мне без сахара! – крикнул ему вслед Вовка и уселся на диван. Между полкой, которая над ним висела, и его головой остался зазор сантиметра в три. Я с замиранием сердца представил, что случится, когда брат резко встанет.

– Падай уже! – он похлопал рукой рядом с собой, и я осторожно сел.

– Я его себе не таким представлял, – шепотом произнес я.

– Осторожней, у него хороший слух, – предупредил Вовка.

– Слух хороший, но я не обидчивый, – отозвался с кухни Горыныч, и у меня непроизвольно рот открылся: мало того, что я сказал фразу шепотом, так в комнате еще работало радио. Чтобы не ляпнуть случайно чего-нибудь лишнего, я решил помолчать. Вовка закрыл глаза и откинулся на спинку дивана, видимо, отдыхая после дороги.

Горыныч нарезал бутербродов, достал маринованных огурчиков, полпирога с курицей и несколько подсохших кусочков сыра. Чай же он заварил ароматный, с чабрецом. Мне после сладких и еле теплых детдомовских помоев любой запашистый чай казался верхом вкусовой пирамиды.

– Как добрались? – составив еду на коробку из-под телевизора, поверх которой лежала доска, Горыныч придвинул импровизированный стол к нам.

– Нормально, – Вовка взял чашку и отпил. – Давай сначала с делами разберемся, а потом душевные беседы.

– Обожаю Ермоленко! – Горыныч хлопнул в ладоши. – Хватка что надо. Не зря его все Спецназом зовут: своего не упустит.

Вовка никак не отреагировал на комплимент. Горыныч кряхтя встал и скрылся в соседней комнате.

– Ешь давай, ужинать будем черт знает когда, – брат пихнул меня локтем.

– А ты? – я несмело взял пирог.

– Я поохотился, могу не только не спать, но и не есть.

– Хорошо поохотился? – Горыныч нарисовался в комнате с серым конвертом в руках.

– Так себе, – поморщился брат. – Лярва. Хоть и жирная, но…

– Такому богатырю, как ты, надо валькирий и демонов жрать, а ты себя диетами моришь.

– А что Кот? Ничего не слышно от него? – сменил тему Вовка.

– Что от него должно быть слышно? – удивился Горыныч.

– Он там что-то про радиацию говорил. Не проявлялся больше?

– Я после ранения о нем вообще ничего не слышал. И про Бешу тоже.

Вовка понимающе кивнул и задержал взгляд на конверте.

– Да, конечно, – спохватился Горыныч и передал ему конверт. – Вот, как просил.

Вовка вынул оттуда паспорт и, раскрыв, прочитал вслух:

– Борчиков Евгений Сергеевич. Нормально.

Далее он вынул загранпаспорт и водительские права. Все были на имя Евгения Борчикова и имели мою фотографию. Где Вовка умудрился ее достать – одному богу известно.

– Дурацкая фамилия, – вздохнул я.

– Зато искать не будут. Проверил всех двойников – в базах не значатся, – с гордостью заявил Горыныч.

– Вот и славно! – Вовка передал конверт мне, чтобы я изучил свои новые документы, а сам достал из заднего кармана джинсов узкий почтовый конверт, свернутый пополам, и протянул мужчине: – Пересчитай.

Горыныч вынул стопку пятитысячных купюр и молниеносно пробежался по ним пальцами.

– Тридцать два косаря! Это больше, чем надо, – подытожил он в итоге.

– На горючее тебе, – отмахнулся Вовка. – Ты меня правда очень выручил.

Горыныч хитро прищурился и унес деньги в комнату, откуда приносил документы. Вернулся он с толстой и потертой книгой. Я, грешным делом, решил, что это какая-нибудь Большая медицинская энциклопедия.

– Это тебе, Жень, – он протянул книгу мне с таким видом, словно это был торт, а я – именинник.

– Спасибо, – я принял подарок.

Он был довольно тяжелый. На кожаной обложке золотым теснением был выдавлен какой-то символ, который потемнел от времени и грязи.

– Что это такое?

– Кулинарная книга. Ты ведь мастер по этой части, – Горыныч сделал жест рукой, как будто что-то помешивая.

Я бросил вопросительный взгляд на Вовку, но тот с невозмутимым видом потягивал чай.

– Ты не сказал ему? – то ли удивился, то ли расстроился Горыныч.

– Что я должен ему сказать? Я сам ничего не знаю, – пожал плечами брат.

– Знаешь!

– Я не уверен.

– Это ясно как день!

– Пусть Шу скажет, – отрезал Вовка.

– Когда ты будешь жить своим умом?! – всплеснул руками Горыныч. – Ничего сделать не можешь без чьего-то одобрения. То Шу ему, видите ли, скажет, то Кот про радиацию сообщит! Ты сам себе хозяин, а не Шу и не Кот!

– Я не мастер в таких делах, ты знаешь, – Вовка помрачнел. – Я еще многого не знаю, а Шу и Кот – знают. И поэтому я хочу быть уверенным, что не ошибаюсь. В нашем деле ошибаться нельзя.

– Ты Спецназ, а не сапер.

– Это одно и то же. Война везде одинакова.

Горыныч вздохнул и махнул рукой на Вовку. Чтобы не смущать двух ссорящихся своим пристальным вниманием, я открыл книгу и оторопел: она была написана какими-то витиеватыми каракулями.

– Ой… тут ничего не понятно, – я продемонстрировал открытую страницу Горынычу.

– Тебе так кажется. Просто вглядись повнимательней.

Я прищурился, отодвинул книгу от себя, попытался расфокусировать зрение, но ничего не менялось: каракули оставались каракулями и не складывались в понятные слова. Решив, что это какой-то шифр, я закрыл книгу: вдвоем с Вовкой разберемся.

Закончив чаепитие, мы попрощались с Горынычем и вышли на улицу.

– Безопасней было бы сменить не только фамилию, но и имя с отчеством, но я попросил оставить хоть какую-то связь с прошлым, – вдруг произнес Вовка. – А что фамилия дурацкая – забудь. Ты ей будешь пользоваться раз или два в год, так что…

– Да я не переживаю, – я видел, что брат был чем-то расстроен, и мне хотелось его подбодрить. – Ты мне поможешь разобраться с этой книгой?

– Не знаю, получится ли у меня, – Вовка потер переносицу. – Эта книга только для тебя, ты сам должен с ней сладить.

– Что значит «сладить»?

– Увидишь, – брат сунул руки в карманы и ускорил шаг. Я поспешал за ним, как средневековый ученик, опаздывающий в школу, – с огромной книгой под мышкой.

Оставив меня в машине, Вовка зашел в супермаркет, возле которого стоял «Черик», – купить в дорогу воды и еды. Обратно он хотел ехать без длительных остановок.

– Я думал, что вы с Горынычем помогаете друг другу безвозмездно, – сказал я, когда брат вернулся с большим пакетом с продуктами. – Тридцать с лишним штук за документы – это, мягко говоря…

– Это вторая часть. Первую я внес, перед тем как поехать за тобой, – хмыкнул Вовка. – Пятьдесят процентов предоплата.

– Шестьдесят штук! – обомлел я. – Дорогая у вас дружба…

– Эти деньги я платил не ему. Я возмещал расходы, – Вовка включил зажигание, и машина тронулась.

========== Первые шаги ==========

С новым паспортом я мог свободно разгуливать по улицам. Я записался в тренажерный зал, чтобы заиметь такие же рельефы, как у брата, однако очень быстро понял, что добиться поставленной цели будет непросто. Сергей Ермоленко был настоящим русским богатырем, и Вовка пошел в него – могучий и высокий. Такое тело только немного подправить – и вот тебе готовый воин. Сергей же Тартанов был сухопарого телосложения, к тому же невысокий – всего сто семьдесят сантиметров. И хоть я в росте обогнал отца на десять сантиметров, все равно понимал, что бицепсов, как у брата, мне не видать. Я потел со штангами и гантелями, но только терял вес, не наращивая мышечную массу.

– Что ты переживаешь? Главное – не объемы, а сила, – успокаивал меня Вовка. – Ты видел Горыныча? Он в спаррингах меня забивает на раз.

Мне было плевать на Горыныча: я словно в детство вернулся и хотел быть таким, как старший брат. Я тренировался каждый день: бегал по утрам, качал железо, отрабатывал приемы и удары ближнего боя, но добился лишь того, что рубашки и футболки стали на мне болтаться. А мне хотелось, чтобы они обтягивали мои крепкие мускулы.

В начале марта Вовка принес домой заготовку для меча: замерить по длине моей руки и весу, а еще через неделю пришел с мечом настоящим. Оказалось, он сам довел его до ума: заточил, выковал перекрестье и украсил рукоять. Я слушал его рассказ, раскрыв рот. Я просто не мог поверить в то, что мой брат способен не только починить машину, но и выковать меч.

А меч, надо признаться, с легкостью мог бы считаться произведением искусства. Больше всего меня, конечно, потрясла гарда. На ней в разные стороны смотрели два дракона, и на первый взгляд они были совершенно одинаковы. Но лишь присмотревшись, я заметил, что у одного из открытой пасти свисает раздвоенный, как у змеи, язык, а у другого – вырывается пламя. Смысл этой композиции я понял лишь месяц спустя, а пока посчитал это причудой брата, который решил нестандартно подойти к созданию украшения оружия. Эти два дракона передними лапами упирались в боковину меча, как горгульи на стенах готических соборов, а их тела, переплетясь, создавали рукоять. Лишь кончики их хвостов расходились в стороны, но неведомая сила снова сближала их, образовывая в навершии рукояти нечто схожее с сердцем.