Текст книги "Мёртвое сердце (СИ)"
Автор книги: Baal
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 31 страниц)
– Вот видишь, Северус, не зря я просил повторить тебя ещё раз.
Зельевар пожал плечами, задумчиво разглядывая почерневший черенок черпака. Простейшее идентификационное зелье было просто неспособно расплавить не то, что серебро – лист бумаги! Однако серебряный черпак пришёл в негодность; с другой стороны, оловянный котёл даже не начинал плавиться.
– Я пойду к себе, мой мальчик. Если что-то вспомнишь…
– Я пошлю патронуса.
Дамблдор кивнул и удалился из вотчины зельевара. Альбусу, признаться, никогда не нравились подземелья.
Это было полчаса назад.
Сейчас же умиротворённая тишина директорского кабинета изредка нарушалась слабым, едва слышным тиканьем или сонным урчанием прикорнувшего Феникса. Директор время от времени подходил к давнему другу, и Фоукс приветливо вытаскивал голову из-под крыла, ласково глядя на мага тёмно-красными глазами, блестящими в лучах заходящего солнца, точно поймавшие последний блик гаснувшей свечи рубины.
С очередным тиканьем Дамблдор тяжело вздохнул. План рушился на глазах, а тщательно поставленная сцена оказалась провальной лишь по причине неявки главного героя.
Куда делся Поттер, директор не знал. В ближайших к Литтл-Уингингу приютах никто не слышал ни о каком Гарри Поттере, а Петунья смотрела на Дамблдора кристально-чистыми глазами, уверяя мага, что даже не представляет, о ком он говорит. Директор мог бы предположить, что она насмехается над ним, если бы известие о смерти Лили не лишило женщину чувств. Далее, слушая сбивчивый монолог миссис Дурсль о том, что сестру она не видела уже пятнадцать лет, Дамблдор всё больше и больше уверялся в том, что с памятью женщины кто-то хорошо поработал.
Что характерно, никаких ментальных шрамов или любых других отклонений от нормы директор не нашел, а уходя, и вовсе стёр маггле память. Он справедливо решил, что лучше было бы Петунье забыть о событиях этого вечера и дальше пребывать в состоянии блаженного неведения – и о смерти сестры тоже. Покидая белый домик с аккуратными цветочными горшочками на подоконниках, Дамблдор был полон невесёлых дум и смутных подозрений. Вернувшись в школу, он только уверился в своей правоте: что-то он не замечал, не мог заметить, хоть и мелькало оно постоянно перед глазами.
Арабелла Фигг, давняя соратница, его даже не узнала и всё грозилась вызвать полицию, пока Дамблдор не покинул её негостеприимный дом, полный шипящих мохнатых монстров.
– Нет, так дело не пойдёт, – сказал Альбус Фоуксу и тикающим артефактам. – Я пойду прогуляюсь, может, придёт что-то в голову.
Винтовая лестница медленно спустила директора к выходу, охраняемому гаргульей. Похлопав статую по шишковатой уродливой голове, старик, сделав несколько шагов, едва не был сбит с ног мальчиком.
Ребёнок мрачно уставился на директора долгим немигающим взглядом исподлобья, и, не подумав даже извиниться, продолжил свой бег. Дамблдор некоторое время смотрел ему вслед: на то, как развевается за спиной чёрная мантия с зелёной окантовкой, а красные волосы, собранные в небрежный низкий хвост, переливаются в свете факелов, нехотя зажигавшихся на пути юного слизеринца.
Какая-то мысль вновь мелькнула у Дамблдора, и старик потёр глаза, сняв очки. Эта мысль скреблась и привлекала внимание, точно движение, замеченное уголком глаза, но в упор не видимое, когда смотришь прямо.
Вроде бы у того мальчишки, – как же его имя? – была сестра…
Впрочем, это неважно. Стоит выяснить, что не так с цветами, выросшими на спине Лили-другая-Эванс. Однофамилицы и тёзки, конечно.
***
– Как твоя сестра себя чувствует?
Эванс поднял голову и сфокусировал взгляд на говорившей. Гермиона, слегка оробев от этого, нерешительно замерцала, готовая в любой момент исчезнуть из поля зрения странного мальчишки. В нём чувствовалось нечто иное, не присущее людям, одновременно притягательное и отталкивающее, будто бы Гермиона столкнулась с чем-то невероятно интересным, против чего её настраивали всю жизнь.
Про то, что Лили угодила в Больничное крыло с чем-то посерьёзнее простуды, Гермионе каждое утро напоминала Салли-Энн – милая девочка-первокурсница, возившаяся с призраком, точно с хорошей подругой, заимевшей амнестический синдром. Причин подобного альтруизма Гермиона не понимала и вряд ли поняла бы вообще. В своей короткой жизни она ещё ни разу не встречала такого человека, как Салли-Энн. Иногда Гермиона даже задумывалась: а почему самую настоящую хаффлпаффку распределили в Гриффиндор?
Но затем проходил день, Гермиона забывала всё, что было вчера. Салли говорила ей самое важное, объясняла основы с утра, теряя драгоценные часы сна, напоминала, что Гермиона-из-вчера просила передать Гермионе-из-сегодня.
– Эм, ты меня слышишь?
Мальчик не ответил, но и взгляда не отвёл. На мгновение Гермиона почувствовала себя какой-то букашкой, которую внимательно разглядывают при помощи лупы. Мутные зелёные глаза Эванса напоминали девочке болотную трясину, куда её затягивало с непонятно откуда взявшейся силой. Гермиона чувствовала, что неспособна сопротивляться этому – да и не особо хотелось. На мгновение ей даже показалось, что вокруг воцарил Покой – именно так, с большой буквы. И этот Покой обволакивал её, точно нагретое одеяло после дня, проведённого на морозе…
Всё прекратилось так же резко, как и началось. Вернулось осознание мира, цвета наполнили каждый уголок, даже самый тёмный. Гермиона увидела, как ставшие яркими глаза проясняются на краткий миг и вновь гаснут, словно затягиваясь липкой противной мутной плёнкой. И всё же, преодолевая собственную робость и непонятно откуда взявшийся страх, призрак нерешительно протянула руку и легко погладила Эванса по голове, старательно удерживая руку над красными прядями, чтобы вдруг не провести полупрозрачной ладошкой сквозь голову молчаливого слизеринца. Насколько девочка знала, ощущения от столкновения с призраком никак нельзя было назвать радужными.
Эванс нагнулся вперёд, и Гермиона с удивлением ощутила, как её рука касается прохладных гладких волос. Это прикосновение настолько ошеломило её, что некоторое время девочка не могла вымолвить и слова. Слизеринец не отводил взгляда от её лица, но интереса в его глазах было не больше, чем во взгляде каменных статуй, украшавших замок.
Мальчик поднялся и спокойно прошёл прямо сквозь призрака, даже не подумав обойти замершую в растерянности Гермиону.
– Лили сегодня должны выпустить… из лазарета.
– Выпустить? – откликнулась Грейнджер. – А как же?.. Она же только туда… попала.
Мутные глаза отразились в осколке зеркала, кое-как держащегося на стене. Скрытое за лёгкой вуалью пыли и кружевом паутины, оно искажало реальность с волшебной лёгкостью, и Гермионе показалось, что тёмные зелёные глаза лучше бы смотрелись на другом лице, не столь молодом и равнодушном.
Но затем и это чувство пропало. Эванс покинул заброшенный класс, а девочка, сама того не осознавая, баюкала руку, впервые за долгое время ощутившую нечто отличное от вездесущего могильного холода. Гермиона была уверена, что случившееся она не забудет ни завтра, ни через неделю, ни через сотню лет.
Эванс шёл по коридорам, пустым в это время: все ученики или прогуливали, как и он сам, или сидели на уроках и размахивали волшебными палочками.
Впрочем, действительно прилежных учеников было мало. Начало июня радовало тёплой сухой погодой, и многие решили, что подготовка к предстоящим экзаменам на свежем воздухе больше поможет им, чем зазубривание материала в скучных серых классах. Было довольно забавно наблюдать, как мгновенно скрываются из поля зрения гуляки, стоило только выйти во двор какому-нибудь учителю, разыскивавшему своих учеников, или старосте, посланному с той же целью.
Лили должны были отпустить после обеда, когда большинство уроков уже кончится, – с начала лета программу несколько облегчили, чтобы дети готовились к экзаменам, – и некоторые преподаватели освободятся. Насколько Эванс знал, провожать его уже здоровую сестру вызвался профессор Снейп, проявлявший почти непрофессиональный интерес к их маленькой семье.
Не то, чтобы это действительно волновало Эванса. В его мыслях обычно царил блаженный покой.
Правда, не в этот раз.
Он пришёл на третий этаж. Остановившись напротив неприметной двери, мальчик с минуту просто рассматривал старое дерево со множеством отходящих щепок. Затем, взявшись за чугунное кольцо, Эванс толкнул дверь, и та с протяжным скрипом отворилась.
Изнутри комната была похожа на камеру узника, разве что была слишком просторной. Жалкие ошмётки соломы стыдливо собрались по углам, хотя когда-то небольшой настил наверняка скрывал люк в полу. Эванс плотно закрыл за собой дверь и двинулся к люку, чувствуя, как с каждым шагом его ноги всё больше и больше наливаются тяжестью. В конце концов, когда до цели осталось меньше трёх шагов, мальчик остановился. Его тело била крупная дрожь, а руки тряслись так сильно, что он не смог бы даже сжать кулак. Сознание Эванса оставалось чистым, точно вода горного ручья, и все изменения, происходившие с телом, мальчик рассматривал, словно часть некоего эксперимента или занятную нетипичную реакцию.
Втянув носом воздух, мальчик ощутил запах серы и мокрой псины, что было не слишком хорошим напоминанием о мире ароматов для того, кто не чувствовал никаких запахов несколько месяцев. По привычке зажав нос и рот рукой, Эванс даже не подумал о том, чтобы просто прекратить дышать; напротив, он полной грудью вдыхал это зловоние, наслаждаясь и мучаясь одновременно.
Воздух искрил. Эванс будто стоял в центре великой паутины, в которой он по неопытности уже увяз. Она же не давала ему больше и шагу ступить. Но мальчик точно знал, что ему нужно, просто необходимо попасть вниз, туда, где происходит нечто важное. Зачем? Он и сам не знал, но желание было столь сильное, что Эванс принялся волочить ноги, заставляя их двигаться на чистом, обычно несвойственном ему, упрямстве и слыша, с каким отвратительным звуком рвутся нити сдерживавшей его сети.
Он шёл эти три шага целую вечность. Когда он оказался рядом с люком, то упал ничком, не контролируя собственное тело. Приступ безволия прошёл спустя какое-то время, и мальчик, легко откинув дверцу, свалился вниз на что-то мягкое и шевелящееся. Приятное ложе, впрочем, скинуло его дальше вниз, и какое-то время Эванс лежал на каменном полу, осознавая некоторое неудобство. У него оказалась смещена плечевая кость.
Первое, что он сделал, поднявшись – вправил себе плечо резким рывком, не рассчитав силу и едва не вырвав собственную руку, повисшую бесполезной плетью. В тот момент Эванс почувствовал нечто, отдалённо похожее на раздражение, а потому прошёл комнату со странными парящими птицами практически не задумываясь ни о чём. Дверь с коваными железными узорами не поддавалась, и мальчик вырвал замок, мешавший ему пройти дальше, в комнату, заставленную множеством шахматных фигур. Они не пошевелились, даже когда он шёл мимо них по шахматной доске.
Он шёл дальше, не встречая никакого сопротивления, прямиком по мёртвому троллю, сквозь чёрное пламя, оставляя после огня на пыльном полу следы копоти.
Он остановился. Совсем рядом с размышляющим Квирреллом, который даже не заметил его присутствия. Взгляд Эванса был устремлён на светло-фиолетовый тюрбан, и, недолго думая, Эванс потянулся руками, чтобы избавиться от раздражавшего головного убора. Мельком глянув в странное зеркало, слизеринец увидел, как его собственное отражение вертит в руках красный камешек размером с половину кулака.
Ткань, змеясь, падала на камни, но Эванс этого уже не видел – он лежал на полу, уставившись на высокие своды потолка и подпирающих его странных существ, отдалённо похожих на гаргулий. Авада его не убила, – сложно убить то, что уже мертво, – но откинула от Квиррелла, чей затылок внезапно стал для Эванса очень притягательным.
– З-снакомая аура… подойди ближ-ше… Как я и думал, Гарри Поттер… Ч-што с-с ним?
– Мерлин побери! – зашипел Квиррелл, осторожно наклоняясь над Эвансом. Легко толкнув тело мальчика мыском сапога, он хмыкнул. – Второй раз от Авады он всё-таки погиб. Мой повелитель?
– Своё наказание за убийс-ство моего врага ты… получишь позже. Камень. У мальчиш-шки.
Квиррелл нагнулся и выхватил из слабых холодных пальцев камень. Поднеся его к глазам, мужчина внимательно вгляделся в резкие грани, прежде чем взвыть:
– Подделка!
Комментарий к Глава 13
Алоха, друзья!
У нас 13 глава! А это значит, что пришло время немножко писать вам! Время отзывов, ура-ура!
Как вам история? Что нравится, что не нравится? Что хотите видеть, что непонятно? И вообще, пишите!
Жду ваши отклики! <3
========== Глава 14 ==========
1
– Что?
Шипящий голос опостылел до невозможности. Квирелл уже на протяжении нескольких месяцев мечтал о том благословенном моменте, когда его успевший жутко надоесть Лорд, наконец, покинет тело своего почти верного приспешника. Сам Квирелл не поддерживал идей Волдеморта, да и вообще старался не лезть в политику, поскольку решительно ничего в ней не понимал.
– Подделка, – повторил преподаватель ЗоТИ, невольно напрягшись.
Расплата последовала почти мгновенно. Квирреллу почудилось, что его голова разлетелась на мелкие-мелкие осколки по всему помещению, а сам он был подвергнут какому-то особо хитрому проклятию, которое не давало ему упасть в обморок или просто умереть. Когда перед глазами хоть немного прояснилось, Квиринус обнаружил, что он не устоял на ногах. В принципе, это было вполне объяснимо – больно оказалось адски. Квирелл упал весьма неудачно, и теперь у него саднили локоть и копчик.
Главное, что не на Лорда – иначе просто болью Квиринус бы не отделался. Несмотря на то, что падал он, ничего не осознавая, от почти мгновенной смерти Квирелла спасло то, что при падении он повернул голову вбок и не расквасил дражайшему Лорду нос. На этом плюсы как-то заканчивались, и Квирелл, слушая ругательское шипение Волдеморта, смотрел на лицо одиннадцатилетнего мальчишки, застывшее в какой-то совершенно особенной, характерной только для Эванса гримасе.
«Надо же было так упасть», – немного с грустью подумал Квиринус. Попытка оторвать голову от пола спровоцировала острый приступ тошноты, и Квирелл благоразумно решил полежать ещё немного. Упал он рядышком с ребёнком, и теперь, глядя на равнодушный детский профиль, мучился под натиском так некстати проснувшейся совести. «Гарри Поттер, ха. Разве не Эванс? Маленький какой…»
Эванс, насколько Квиррелл успел узнать его за год обучения, не был излишне эмоционален, как остальные дети его возраста или хотя бы его же сестра, эта несносная рыжая девчонка. В молчаливом ребёнке было нечто притягательное, интересное, присущее исключительно ему, хотя та же МакГонагалл практически ненавидела Эванса за его инфантильность. Если бы у Квирелла был выбор, он бы первокурсника не убивал – но так уж иногда случается в жизни, что проклятие срывается с кончика волшебной палочки ещё до того, как сам маг осмыслит свои действия. Судьба, что уж тут поделать.
– Поднимайс-ся, тупое животное. Надо ух-ходить.
Квиринус, поморщившись, сумел встать на четвереньки. Дальнейшие попытки подняться едва не окончились новым падением.
«Вот уж и правда животное», – зло подумал учитель, стирая кровь, обильно вытекающую из носа. Лорд, похоже, что-то нехило повредил у него в мозгу, а теперь ещё и требует, чтобы он, несчастный преподаватель идиотского предмета, шёл грациозной походкой навстречу миру, готовому пасть к его затылку. А какие у Квирелла раньше были волосы! Густые, шелковистые, просто сказка!..
Да всё вообще начиналось как-то неправильно. Поездка эта дурацкая, чтобы «мир посмотреть». Какой гриндилоу дёрнул Квирелла, законченного интроверта, пойти попутешествовать? Нет, в первых трёх странах всё было прекрасно, а затем в ночном Париже молоденький граф-вампир из королевской семьи внезапно решил, что рожа Квиринуса так прелестно смотрится в свете огней Эйфелевой башни, что мотался за начавшим заикаться магом по всем последующим странам, предлагая каменную руку, увенчанную острыми когтями, и хладное сердечко, за сотни лет совсем позабывшее про перекачивание крови. В Албании у этого вампира, видимо, совсем снесло крышу от близости его родового Гнезда и мощной линии обороны во главе с папашей-Правителем этого самого гнезда. Становиться барышней для капризного сынка не хотелось, кормить кровопийцу Квиринус тоже не желал, вот и вышло так, что, заплутав в тёмном лесу наедине с охотящимся на него вампирчиком, молодой и зелёный Квиринус был согласен буквально на всё, чтобы отвадить настырного упыря. Голос, прозвучавший в его голове, обещал и покровительство, и золотые горы, и защиту от кровопийцы, всего-то было нужно согласиться обладателю этого голоса помочь.
То, что его развели, Квирелл понял, когда разглядывал полуобугленную тушу охотящегося на него вампирчика и слушая пространный монолог Лорда о том, что долг платежом красен, а Волдеморт, как Квиринус уже успел заметить, свою часть сделки выполнил, да и вообще…
Не хотел он графа того убивать. Милый, в общем-то, был вампирчик. Обходительный. Галантный. Назойливый, правда, но Квиринуса он ни разу не тронул даже без его на то позволения. Только говорил много…
Головокружение и тошнота совсем прошли, оставив после себя кислоту во рту и тупую, бьющую прямо в висок боль, довольно неприятную, но терпимую. Квирелл поднялся, тщательно уничтожил всю успевшую вылиться из него кровь, на всякий случай ещё раз проверил, не жив ли ребёнок (тот был холоден, как давешний вампир), и, брезгливо испепелив камень-подделку, вышел из зала с зеркалом. Из комнаты с троллем, его собственным «испытанием», вёл собственноручно составленный потайной ход. Как Лорду удалось выдолбить в древних стенах пусть и узкий, но вполне пригодный к ходьбе коридор, для мага оставалось загадкой – он, как и все другие, кто учился в Хогвартсе, всегда считал, что замок нерушим и неизменен.
Коридор вывел его в мрачный тупик, обвешанный паутиной и пустыми рамами. Из него было можно за несколько минут добраться до выхода, и Квирелл поспешил покинуть замок: его всё равно больше ничего не держало в нём, и смысла дальше оставаться в Хогвартсе, да ещё и рядом с Дамблдором и Снейпом, Квиринус не видел. За то время, пока он шёл к одному из множества выходов из замка, Квиррелл успел замотать вокруг головы тюрбан, как следует вычистить и привести в порядок одежду и даже вернуть себе спокойное расположение духа. Смерть ребенка всё же его сильно задела.
– В Лютный, – шепнул ему Лорд сонным голосом: любые разговоры отнимали у Волдеморта много сил.
С грустью вспомнив о крови единорога, Квирелл прибавил шагу, всё же стараясь выглядеть естественным. По пути к границе аппарационного барьера он встретил Флитвика и МакГонагалл, прогуливающихся после уроков и обсуждающих недавние научные открытия. Быстро разойтись не вышло, и Квиринусу пришлось разыгрывать комедию для двух зрителей: дескать, у его племянницы какие-то проблемы с магией и его попросили помочь, возможно, это проклятие или даже… вампиры!
На слове «вампиры» Квиринус сделал страшное и испуганное лицо, так что ему поверили и отпустили с миром, кучей советов и заверениями в оказании необходимой помощи.
Больше он никого, к счастью, не встретил. Уже подходя к границе барьера, он чувствовал еле сдерживаемое ликование и едва не срывался на бег, тормозя себя лишь усилием воли. Мысли Квиррелла были уже далеко, там, где можно было принять тёплую ванную, вкусно поесть и поглазеть на красивых девушек. Возможно, поэтому маг не успел должно отреагировать на возникшую угрозу.
Впрочем, тело отреагировало намного раньше разума, и Квиррелл успел не только отскочить с пути странной собакоподобной твари, но и кинуть несколько смертоносных невербальных заклятий в ответ. Тварь это, правда, не остановило, и со следующим же прыжком она отхватила правую руку мага.
Квирелл взвыл больше от осознания потери конечности и страха, нежели от боли – её-то он почти не почувствовал. Тварь, ухмыльнувшись окровавленной клыкастой мордой, сделала ещё один короткий прыжок, широко разинув пасть, всю будто бы состоящую из одних зубов.
Слушая истеричный визг Волдеморта в своём затылке, Квиринус ощутил толику благодарности и злорадства: его лордейшеству было явно больнее.
Тварь со следующим прыжком перекусила мага пополам. Потом она подняла голову и принюхалась.
Две другие её части тоже были заняты.
2
В пятнадцатый раз пересчитав пятна на ширме, Лили была абсолютно уверена, что их ровно семнадцать, если считать даже самые маленькие, меньше половины ногтя. Если же считать исключительно крупные, больше фаланги её указательного пальца – то их было пять, причём три из них выглядели намного старше, чем покрывало, на котором она сидела. Покрывало было скучного сероватого оттенка, исчерчено тёмными полосками и неприятно кололось.
– Лили, профессор пришёл.
Проглотив раздражённое «наконец-то!», Лили спрыгнула с неприятного колючего покрывала и вприпрыжку добралась до двери, рядом с которой стоял как всегда чёрный Таинственный Профессор. Поприветствовав преподавателя, девочка шмыгнула за дверь, подальше от пристального взгляда Помфри, и с удовольствием принялась чесать спину, что делать ей было категорически запрещено.
После того, как из её спины удалили корни гадких цветов, кожа оставалась красной и воспалённой, какими бы мазями её не мазали. Самое худшее заключалось в том, что она постоянно чесалась и сводила гриффиндорку с ума. Мадам ей чесаться запрещала, делала какие-то компрессы, говорила о том, что могут остаться шрамы, если рыжая не успокоит свои руки, но у Эванс это всё вызывало лишь глухое раздражение. На шрамы Лили было плевать, а вот чесаться хотелось просто немилосердно, так что, когда Снейп поймал её руку, прекращая сеанс блаженного почёсывания, первокурсница выглядела готовой расплакаться.
Снейпа это не впечатлило.
– Ну хоть немножко! – проскулила Лили, уже представляя, как она будет уговаривать Салли-Энн почесать ей спинку.
Снейп приподнял бровь, скептически оглядел пританцовывающую на месте Лили и несколькими движениями грубовато растёр ей спину, как раз те места, где росли цветы. Чесотка, пусть и не прошла совсем, но немного утихла, и Лили вздохнула почти с облегчением.
– Спасибо!
Профессор кивнул и без слов пошёл вперёд. Лили посеменила следом, быстро перебирая ногами и мечтая о ногах подлиннее, поскольку имеющиеся у неё явно не справлялись с необходимой скоростью ходьбы. Кое-как приноровившись, Лили принялась глубоко и часто дышать, полностью сосредоточившись на неожиданном физическом упражнении.
– Итак, каким же образом вы оказались в столь плачевном положении, мисс?
– Ну, я упала, – сообщила Лили с таким видом, будто бы рассказывала страшную тайну, говорить о которой ей строго-настрого запретили.
Снейп скривился.
– Мисс, вы ведь понимаете, что к столкнувшему вас будут применены самые строгие меры?
Представив виновато прижимающую уши Тварь, сидящую за партой перед отчитывающим стращилищу Снейпом, Лили от души фыркнула. Самые строгие меры, как же. Строчки, что ли, заставят писать?
– Это личное.
– Мисс, по школе ходит ученик, потенциально способный на убийство – не сами же вы прыгнули с лестницы. Вы и правда считаете это личным?
Видение Твари в школьной форме, пишущей строчки, не давало Лили покоя. От подобных крамольных мыслей ей стало легче, и девочка вспомнила, как приютский психолог говорила о том, что, если высмеять свой страх, то он становится не таким уж и страшным.
Правда, она не говорила, что воспоминания могут быть столь реальными, что ты будто бы услышишь уже знакомый шелест. И цоканье. И даже дыхание – неслышное почти, но тяжёлое, как после долгого бега, когда болят лёгкие и горит в груди.
Лили остановилась на мгновение, длившееся миллионы лет. Она даже дыхание задержала, её сердце пропустило удар; наступил миг полной, всепоглощающей тишины. И в нём – дыхание, шелест, цоканье, даже смех, тот самый, хриплый и незлой, немного издевательский и покровительственный.
– Нам надо…
– Что?
Тяжело сглотнув загустевшую слюну, Лили схватила Снейпа за руку своей похолодевшей мокрой ладошкой и дёрнула на себя.
– Нам надо бежать!
То ли от неожиданности, то ли от растерянности, но Северус, не задав ни одного вопроса, побежал за ней. Лили держала его руку так крепко, что казалось, стоило ей чуть крепче сжать пальцы – и у профессора будет перелом.
Спустя несколько поворотов и лестничный пролёт пришедший в себя Снейп резко остановился. Дёрнувшаяся было Лили была легко приподнята над полом и могла лишь беспомощно перебирать ногами и молотить слабеющими руками по рукам Снейпа, держащего её стальной хваткой.
– Отпустите! Надо бежать!
– Лили, успокойся. Лили! – прикрикнул профессор, и девочка послушно замерла, глядя на взрослого грустными глазами, полными слёз и страха.
Снейп поставил её на пол и сел на корточки, чтобы его глаза были на одном уровне с её. Лили, сжав губы, смотрела куда-то позади него, но, обернувшись, профессор ничего необычного не увидел.
– Лили, там ничего нет. Это может быть простая галлюцинация, – быстро добавил Снейп, глядя на то, как фокусируются зрачки девочки, будто бы то, что её пугало, неспешно приближалось к ним. – Галлюцинация вполне могла быть вызвана теми лекарствами, что мадам Помфри тебе давала. Они все имеют довольно сильный эффект и сочетаются друг с другом лишь условно. Ты меня понимаешь? Лили? Ты слышишь меня?
Её глаза совсем остекленели, и это было похоже на шоковое состояние. Смотрела девочка на что-то над головой Снейпа, что несколько его нервировало, поскольку по щекам Эванс катились крупные слезы. Дыхание Лили было ровным и даже судорожно сжатые губы расслабились.
– Лили, там ничего нет. Ты понимаешь?
Она не отреагировала, только вздрогнула как-то по-особенному сильно. Затем посмотрела на мантию Снейпа, полы которой распластались по полу, ожившими глазами, полными ужаса.
Снейп перевёл взгляд и сам замер, подобно статуе: на чёрной ткани и на полу рядом с ней стремительно росли, отрицая все законы природы, цветы аконита. Самого обыкновенного аконита, не кроваво-красного, а жёлтого и сине-фиолетового, с нежными цветками и сильными стеблями.
Лили мелко задрожала в руках Снейпа, и профессор увидел, как шевелятся её волосы, будто от слабого ветерка или дыхания чего-то большого. В голове девочки билась только одна мысль, которую Снейп слышал и без легилименции: она не хотела, не хотела умирать!
Он схватил её и прижал к себе, сгорбившись над детской фигуркой так, чтобы полностью закрыть её от невидимого чего-то, опасного, непонятного, явно магического. Вокруг вспыхнул золотой купол – самый мощный щит из тех, что Северус мог поставить без палочки, на одних лишь эмоциях.
Нет уж, не в этот раз. Если они и умрут, то только вместе.
Всё прекратилось резко: дрожь оставила девочку, волосы больше не развевались, а из её груди вырвался первый судорожный всхлип, который она попыталась подавить. Но уже через мгновение Лили ревела во весь голос, прижимаясь к Снейпу и вцепившись в его одежду с такой силой и отчаянием, что профессору и в голову не пришло попробовать расцепить руки гриффиндорки.
Он обнимал её и вспоминал, как когда-то давно Лили так же рыдала в его мантию. Тогда Петунья в первый раз сказала, что от такой сестры, как Лили, она отказывается.
Им было лет по тринадцать.
3
– Ты так и будешь лежать, уставившись в потолок? Нет, большинство моих знакомых ничего сверх этого не делают, но, знаешь ли, на тебя я надеялся…
Эванс медленно моргнул, очищая глаза от налетевшей пыли. В тёмном огромном зале фигура безликого приобретала неясные очертания, подёрнутые светловатой дымкой. Этот странный туман стекал с высокой фигуры прямиком на пол, затем вновь поднимаясь от ног к макушке.
За движениями дымки Эванс наблюдал вечность.
– Почему я не могу просто продолжить лежать?
– Можешь, – мужчина обошёл Эванса кругом, внимательно рассматривая мальчика. – Можешь, конечно.
Он остановился рядом со слизеринцем, так близко, что стоило Эвансу лишь протянуть руку – и мальчик смог бы ухватить беловолосого за чёрные брюки. Желания такого, конечно, у него не возникло, и безликий отошёл от него, недовольно хмуря тонкие вроде бы брови. Глаза его, блеклые почти до белизны, чуть заметно светились в темноте.
– Можешь, – повторил безликий задумчиво. – Но тогда чем ты будешь отличаться от мертвеца или того же поднятого из могилы трупа? Ты гниёшь, не так ли? Да, точно. Не хочешь ничего, ничто тебя не интересует, а сестра твоя всё чаще вызывает раздражение своим живым энтузиазмом. А теперь ещё и двигаться совсем не хочешь. В тебе нет любопытства, но всё ещё есть магия. Крохи, но их хватает. Но, знаешь, почему ты мёртв? Не потому, что хочешь, как и любой другой труп, лежать безмолвно и думать о всяких глупостях, нет. У тебя нет цели. Возможно, ты всё же чего-то хочешь, Эванс? У тебя есть какое-то желание, неизвестное мне? Почему ты всё ещё жив?
Мальчик вздохнул. Никакой пользы это действие не принесло, но он вновь ощутил вонь псины, к которой, как оказалось, невозможно привыкнуть. На мгновение ему вспомнились совсем другие запахи: еды, цветов, свежести, машинного масла и книжной пыли. Те, что преследовали его всю жизнь, которые он не ощущал, пока не наступила эта всепоглощающая стерильность.
Ради них ли он живет? Нет, пожалуй.
Шершавость камня, нежность лепестков цветов, скольжение грубой ткани по ладони – всё это было ему недоступно. Уколы боли оказались в прошлом, давно, и те жалкие отголоски ощущений, чувств и прикосновений, которые Эванс мог чувствовать всего раз в год, в день мёртвых, и рядом не стояли с оригиналом. И вряд ли выйдет вернуть то, что давно утеряно – и стоит ли?
– Молчишь… Ты ведь ничем не отличаешься от простых мертвецов, верно? А мёртвым совсем не место в мире живых, – мужчина внимательно рассматривал узор трещин на огромном волшебном зеркале. – Вечно они трескаются. Юный Мастер, слышишь меня? Слышишь. Страж… проводит тебя. Кербер!
Прежде чем исчезнуть, мужчина поймал взгляд слизеринца и покачал головой. Безликий выглядел разочарованным. Эванс когда-то давно, когда он ещё жил в доме Дурслей у своей тетки, видел это выражение лица у соседского мальчика, когда у того умер любимый питомец, то ли кот, то ли морская свинка. Ребёнок стойко перенёс потерю, не проронив ни единой слезинки, но в глазах у него было такое разочарование, что Эванс даже пожалел его тогда.
Запах обострился до такой степени, что мальчика стало тошнить. В зале он больше не был один: огромная тварь, которую он уже видел в третьем коридоре, соткалась из теней. Больше всего это животное было похоже на исполинских размеров собаку неопределённой породы. Челюсть у псины была тяжёлой и квадратной, и крупные мутные капли слюны стекали из пасти по влажной блестящей шерсти морды, прежде чем упасть на пол и прорости странными на вид растениями.
