Текст книги "Мёртвое сердце (СИ)"
Автор книги: Baal
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 31 страниц)
Путь Твари был устлан цветами.
Она ступала так мягко и неспешно, что красноволосый, даже со своим острым слухом, не мог услышать её шагов. Все мысли мальчика были заняты тем, что, когда он впервые встретил этого пса, головы у него было три, а сейчас – лишь одна, но та самая, что смогла схватить его за икру и оторвать кусок мяса, так и не выросший снова.
– Ты ведь даже не боишься, – прошелестела Тварь, склоняясь над ним.
Собака разинула пасть, и мальчик ощутил, как острые кривые зубы медленно и нежно погружаются в его плоть. Тело сковала неожиданная судорога, и ребенок забился, ощущая, как застывшая было в его венах кровь вдруг начинает свой бег, принося с собой страдания и боль в каждую клеточку организма. Эванс глухо застонал, упираясь руками в собачью пасть и пытаясь отпихнуть её от себя; от накатывающей, точно волны во время прибоя, боли, у маленького волшебника немели руки и ноги, а его собственные стоны заглушали голоса, звучавшие у него в голове.
Облизываясь, Тварь отстранилась. Слепые глаза, обильно выделяющие гной и слизь, были не особенно приятным зрелищем. Эванс даже подумал, что если бы Лили, отличающаяся особой брезгливостью, увидела эту картину так же близко, как и сам мальчик, её бы наверняка стошнило. Страж обнюхивал Эванса сухим горячим носом с потрескавшейся черно-бордовой кожей, из которой медленно вытекали капли крови, не успевавшие упасть с носа и застывавшие на нём твёрдой коркой. Зловонное дыхание, отдающее могильной землёй, напомнило Эвансу о кладбище с аккуратно подстриженной травой, о рядке серых однотипных могил и о пустых похоронах, когда проститься с мёртвыми приходили лишь работники кладбища. А потом ухоженные могилки становились забытыми и одинокими, и, словно в насмешку, им даже не давали скрыть своё горе за разросшейся травой, которую скрупулёзно подстригали каждую субботу, ровно в десять утра.
На пол закапала его кровь. Эванс ощутил рывок в районе пупка и недоуменно заозирался – он стоял рядом с собственным телом, смотря на то, как обезумевший пёс рвал его, точно щенок – газету.
– Остановись!
Пёс поднял больные глаза, облизнул испачканную в крови пасть и вывалил язык, весь покрытый струпьями и язвами.
– Почему? Тебе оно уже не понадобится.
Эванс панически переводил взгляд с пса на своё истерзанное тело и обратно, словно пытаясь понять, действительно ли всё это происходит. Но едва Страж захотел вернуться к своей игрушке, как мальчик кинулся ему наперерез, закрывая путь к тому, что осталось от него самого.
– Нет, прекрати! – от угрожающего рычания у мальчика внутри всё перевернулось, перемешалось и застыло, скованное страхом. – Не надо больше! Безликий, у нас же уговор!
– Уговор может выполнить и другой, мой юный Мастер, – раздалось ниоткуда и отовсюду.
– Прочь! – пёс зло отпихнул его одной лапой, возвращаясь к своей игре.
– Но я не хочу! Не хочу умирать! Не сейчас! – Эванс… Гарри бросился на огромного зверя, молотя кулаками прямо по толстой выцветшей шкуре. – Я не хочу, чтобы моя могила была такой же пустой, как и у Эвелины!
В его воспоминаниях Эвелина была, как и при жизни, невероятно стара и доброжелательна. Она улыбалась почти беззубым ртом, отчего на её некрасивом лице лучиками разбегались глубокие борозды морщин, и весело сверкала выцветшими глазами. Её длинные седые до белизны волосы всегда были стянуты в пучок. Движения старухи были заторможены; она часто забывала что-то или не понимала, где находится, путала книги и секции на работе, из-за чего чуть более молодой смотритель библиотеки уже давно рекомендовал начальству уволить её. Для Гарри Эвелина, бездетная и одинокая, была воплощением кошмара.
И он забыл её имя, превратив старуху в нечто, присутствующее в его жизни, но не занимающее в ней место. Эвелина стала Мисс Оллсандей, похороненной в сером платьице с несколькими приторными конфетами на груди, и её могилу никто, кроме Эванса, не посещал уже больше трёх лет. На её похоронах не было никого из родственников или друзей, и эти пустые проводы заняли мысли Эванса так, как никогда не могла занять их сама Эвелина.
– Вот оно что, – услышал Гарри мягкий смешок. Его глаз коснулась холодная белая рука, закрывая их. – Ты действительно необычен, юный Мастер. Такое желание у ребёнка… ты исполнишь его, юный Мастер. Но до этого тебе придётся исполнить наш договор. Помнишь его? Теперь я расскажу тебе, что же нужно делать, мой дорогой юный Мастер…
Слушая желание безликого, Гарри ощущал, что ноги его больше не способны удержать, а потому откинулся назад, на обжигающе-холодное тело мужчины.
Белые волосы пахли могильником и табачным дымом.
========== Книга первая. Страж. ==========
Поезд то замедлялся, то вновь набирал ход, отчего тень от клубов пара то становилась тонко-незаметной, то разрасталась, будто переевшая пиявка. Лили, увлеченно обсасывающая очередное сахарное перо, больше всего напоминавшее ей по вкусу сахарную вату, с ленцой следила за этими изменениями и вяло покачивала ногами – несмотря на то, что она сильно вытянулась за прошедший учебный год, до пола она не доставала даже мысочками, если прислонялась спиной к стене купе.
Эванс, медленно вычерчивающий графики, – их домашнюю работу по трансфигурации, – был полностью вовлечён в этот процесс, выполняя всё перфикционистки-точно. Ни миллиметра отклонений!
Лили погрызла мягкое пёрышко и, ухмыльнувшись, вернулась к разглядыванию бегущих по полям теней.
Найти пустое купе было легче, чем в начале года. Девочка связывала это с тем, что за месяцы учебы первокурсники успели сбиться в маленькие стайки, которые теперь шумели по соседству. У самой Лили также появилось множество новых знакомых – что с первых, что с последних курсов. Лили вовсю пользовалась своим природным обаянием и милой улыбкой, чтобы завоевать внимание окружающих – и, как и всегда, у неё это блестяще получилось.
Несмотря на пережитые ужасы года, – чего только ей стоило узнать, что её брата подрала какая-то слюнявая твареподобная псина! – возвращаться в приют из волшебной сказки, полной вкусной еды, драконов и зелий, не хотелось. Приют! Два месяца ничегонеделания, как следует сдобренного скукой и унылым разрисовыванием поднадоевших ей раскрасок. Никакой магии, никаких приключений, никакого Северуса.
С другой стороны, в приюте не было никаких опасностей. Никто не дышал бы ей в спину, никто не отрывал бы от Эванса куски плоти, никто…
Воспоминания о самом конце года заставили девочку поморщиться. Она провалялась неделю в больничном крыле с «нервным срывом», даже не подозревая, что совсем рядом с ней в магической искусственной коме лежал её брат. Об Эвансе с ней никто не разговаривал, из-за чего её психическое равновесие было расшатано даже больше, чем если бы она сразу узнала, что её дорогой братик опять «на пороге смерти» – каждый раз это выражение вызывало у неё улыбку. Эванс был буквально разодран на части, а его сознание – помещено в некую магическую капсулу, не дающую ему прийти в себя и осознать ужас повреждений его собственного тела.
То мастерство, которое проявила Помфри во время лечения её и её брата, так поразило и увлекло Лили, что она немедленно, в ту же секунду решила стать гениальным колдомедиком. Запрошенная у библиотекарши информация о колдомедицине, правда, немного охладила пыл девочки, но приглушённый интерес к теме лечения и калечения всё же остался. Лили, тайно благословляя свою обаятельность и большие болотные глаза, смогла уговорить неприступную Ирму Пиннс выдать ей тройку книг на лето. И пусть книги были потрёпанными и простыми, такими, на которые не жалко и кофе пролить, но ведь Лили удалось!
Доев сладость и как следует облизав липковатые пальцы, Лили пересела к брату и обвила его руки своими, прижавшись к Эвансу и положив острый подбородок на его плечо. Мальчик на секунду замедлил движение пера, которым он чертил график, но затем невозмутимо продолжил своё дело.
– Интересно, – фыркнула Лили на ухо Эвансу, – а следующий год будет столь же… увлекательным?
Рука Эванса замерла, отчего на пергаменте появилось огромное чернильное пятно – перо мальчик так и не отодвинул от шероховатой поверхности.
Лили прищурилась, вспоминая Тварь, цветы на спине, разорванную икру её брата и ещё пару ужасов.
– Надеюсь, там будет что-нибудь более безопасное, – с сомнением протянула она.
Эванс заменил пергамент и принялся аккуратно переписывать то, что было на старом.
***
– Николя, письмо. И прекрати кряхтеть, точно столетний старик.
– Женщина, мне уже давно не сто, а значительно больше!
– Вот и прекрати маяться дурью, для джентльмена столь почтенного возраста это, как минимум, неблагородно.
Николас Фламель встал из тёплого уютного кресла и, непрестанно ворча о «золотых 1300-х годах» и птичьих правах женщин, пошёл к окну, зябко кутаясь в клетчатый плед. Зима в России выдалась хоть и не особенно снежной, но промозглой, как раз такой, какую Николас терпеть не мог. Ему по душе были больше тёплые и нежные зимы Франции или чуть более влажные зимы Англии, но Перенелль, – его дорогая супруга, жившая в этом статусе уже на протяжении шестисот восьмидесяти пяти лет, – неожиданно захотелось узнать «русскую зиму и истинный русский дух». И, voilà – они около года живут в маленьком деревянном домишке где-то посреди тайги. Хорошо ещё, что чета Фламелей являлась магами; Николаса пробирала нервная дрожь, когда он представлял, что могло с ними случиться, не будь под рукой волшебной палочки и пары зелий.
Для того, чтобы впустить мокрую и заледеневшую сову в дом, Николасу пришлось распахивать дверь – окна в этой халупке не открывались вообще. Уставшая птица влетела в помещение и плюхнулась прямиком в кресло мистера Фламеля, мгновенно намочив ткань.
На недобрые взгляды наглое животное реагировало не менее недобрым уханием.
– Что там, Николя?
Николас отмахнулся от жены и разорвал мокрый конверт без подписи. Судя по предварительному анализу и паре сканирующих заклинаний, в посылке не было ничего экстраординарного или опасного.
Упавший на пол Философский камень заставил Николаса удивленно приподнять брови. Неужели малыш-Альбус решил таким способом переправить старому мастеру его детище? Не очень-то в его стиле, да.
«Мой давний друг Николя», – вещало письмо, – «С радостью готов сообщить тебе, что на следующие лет пять это – наша последняя игра. Я нашёл новую цель, и, если звезды соблаговолят – мои игры протянутся чуть дольше, чем я рассчитываю.
Возвращаю тебе твою стекляшку.
Наслаждайся новой игрой,
Твой верный друг»
Вместо подписи Николас с удовольствием увидел знак своего по-настоящему давнего друга – треугольник, круг и прямоугольная черта, вот только расположены они были совсем не так, как привыкли обыватели: треугольник, горизонтально разделённый чертой пополам, был вписан в круг. Руки, держащие конверт, начали терять чувствительность, а кончики пальцев и вовсе принялись чернеть, точно у лежавшей долгое время мумии, потерявшей свои бинты. Кусок пергамента упал на дощатый пол, и от нетленной бумажки во все стороны начали расходиться маленькие огоньки Адского пламени, быстро набирающие силу.
– О, Николя, наш милый друг объявился? – живо поинтересовалась Перенелль, баюкающая на руках уставшую сову.
Николас посмотрел в сияющие голубые глаза своей супруги и, ухмыльнувшись, кое-как поднял камень с пола.
– Наша новая игра, моя всё ещё любимая жена.
– А конечная цель? – хмыкнула Перенелль, быстрыми взмахами палочки упаковывая вещи в сумки.
– Как и всегда с нашим дорогим другом и его дорогими подарками, – фыркнул мужчина, отступая от огня и разглядывая свои руки. – Нам нужно просто выжить.
Комментарий к Книга первая. Страж.
Ура, первая книга закончена.
Завтра будет новая глава, следующая 3-го числа. Мне для удобства выкладки, вам для скорейшего чтения :)
========== Книга вторая. Слово Божие. ==========
Комментарий к Книга вторая. Слово Божие.
Автор не оскорбляет чувств верующих.
Автор любит своих читателей.
Приятного чтения.
– Какого чёрта, Эванс?!
Лили пулей вылетела из детского дома, едва не выбив хлипенькую дверь и чуть не споткнувшись на рассохшихся деревянных ступенях: те давненько, уже с год как были починены, согласно официальным бумажкам. По крайней мере, все воспитатели усиленно делали вид, что ни вставших на дыбы досок, ни торчащих гвоздей не существует.
Резко распахнутая дверь ударилась о стену, и втянувшая голову в плечи Лили обреченно подумала о том, что простым взысканием ей теперь не отделаться – уж больно был характерным мелодичный звук опадающих осколочков стеклянной вставки в двери. «Ну, может, наконец её заменят», – решила девочка, припустив со всех ног подальше; она отлично слышала топот пытавшихся догнать её парней.
– Лижи задницу Мерлина, Синди! – проорала девочка во всю мощь своих детских лёгких, как только оказалась достаточно далеко от крыльца и оставшейся на нём запыхавшейся группы преследования.
Не удержавшись, Лили высоко подняла руку с торжественно сложенным из пальцев факом – профессор МакГонагалл бы ей мозг с мылом прополоскала, если бы увидела.
На всякий случай побегав по полю ещё пару минут, Лили перешла на быстрый шаг, прижимая к себе честно свиснутую поклажу. Завёрнутые в старый свитер конфеты и пряники тощего Сэмми грели сладкоежную душу Лили почти так же сильно, как и осознание того, что завтра было тридцать первое августа. Это означало конец мучениям и скуке и возвращение в старую школу волшебства Хогвартс с его коридорчиками, вкусной едой, мягкой постелью и прочим. Больше всего Лили радовало отсутствие в замке во время еды ограничения на сладости – летом рыжая пересмотрела все имеющиеся у неё учебники и нашла парочку зелий для безвредного поглощения вкусностей в любых количествах.
Остановившись на пару секунд, девочка пошерстила в свитере и вытащила из него упаковку мармеладных мишек. Мудро рассудив, что Эвансу без разницы, что она таки донесёт до него, девочка высыпала сразу половину пачки в рот, принявшись с умным видом жевать.
«Не, не то. До волшебных сластей – как до луны пешком!»
Тщательно пережёвывая сладкую липкую массу, Лили шагала вниз по склону холма, к грязноватой мелкой речушке, даже не отмечаемой на картах. Приют Святого Стилиана, в котором девочке посчастливилось жить, располагался на стратегически важном для побегов от погони месте: с одной стороны прямиком к нему примыкали узкие улочки мелкого городка, название которого Лили не удосужилась запомнить, с другой – обхватывало бескрайнее дикое поле с виднеющимся клочком блестящей на солнце реки.
Высокая нестриженая трава щекотала девочке локти и поясницу, но Лили продолжала упрямо протаптывать себе путь сквозь дикоросы.
Вскоре помимо редкого птичьего щебета и шелеста травы Лили услышала слабое бурчание реки, что означало, что она почти пришла. Старые кроссовки настоятельно напоминали девочке о своём состоянии, намокая от чуть увлажнившейся земли – следы на ней моментально заполнялись водицей.
Лили вынырнула из травяной массы на крупный камень, обтачиваемый слабым речным течением, и, приставив руку козырьком ко лбу, осмотрелась, пока вода мочила ей пятки.
– О, Эванс!
Перепрыгивая по камням, точно заправская лягушка, Лили удалось удержаться от падения и добраться до противоположного бережка относительно сухой. Её брат сидел на нагретом солнцем огромном камне и, не отрываясь, смотрел на течение воды.
– Я принесла сладостей. Будешь?
Предсказуемо не получив ответа, Лили уселась рядом с братом и, стянув мокрую обувь, принялась планомерно уничтожать принесённые с собой гостинцы. Она наслаждалась, тщательно облизывая пальцы после каждого раза, когда брала в руки вкусность.
– Откуда ты взяла сладкое? – безразлично спросил Эванс.
Лили покачала пальцами на ноге, отмечая, что, вообще-то, ей пора подстричь ногти.
– Стырила у тощего Сэмми. Мне они всё равно нужнее.
Тощий Сэмми, вопреки своей кличке, был отнюдь не тощим, а очень, очень даже наоборот – в столовой за столом он занимал сразу два места, а ел и вовсе за десятерых. Из-за своих габаритов ребёнком он был сильным, и каждая новая порция приютской баланды, казалось, только придавала ему могущества; Лили вообще не могла представить, как можно есть подобную дрянь с выражением полнейшего блаженства на лице. Пользуясь своими габаритами, недюжинной силой и какой-то совершенно артистичной манерой врать, тощий Сэмми выбивал из приютских детишек не только их еду, но и честно заработанные или украденные у взрослых деньги, так что вкусных вещей у толстяка было – хоть завались.
Лили он, кстати, старался не трогать. После того, как Сэмми отобрал у девочки обед, всю последующую неделю любая еда приобретала для него вкус, вид, запах и текстуру свежего сельдерея, который, как известно, ненавидят абсолютно все.
– Воровать…
– Ой, вот только не надо начинать про то, что воровать – плохо. Если не сумел уследить за своим добром, то кто в этом виноват? Тот, кому это добро приглянулось, что ли?
– А если у тебя… стащат что-нибудь?
– Ну, значит, плохо смотрела и сама виновата в пропаже. В обратную сторону же тоже работает! Другой вопрос в том, что я этого вора найду и сотворю с ним… нехорошее.
Мимо Эвансов в грязной воде проплыл пакетик из-под чипсов. Дети проследили за его неспешным скольжением, пока отважный яркий кораблик, набрав фатальное для него количество воды в своё нутро, не пропал под толщей мутной серой жижи. Лили, уже успевшая съесть всё принесённое, вскочила с насиженного места и принялась отряхивать короткую джинсовую юбчонку, при этом старательно вытирая пальцы о жесткий материал.
– Я что вообще сюда пришла-то. Пошли, нас зовут на внеплановую свиданку с Августом.
Эванс, хоть это и было для него нехарактерно, от досады сморщил нос.
– Это обязательно? И сегодня ведь пятница, не воскресенье.
– Обязательно. Наша смотрительница-мучительница сказала, что она в поте лица выбила нам встречу с нашим падре, так что, если мы хотим в нашу любимую школу, нам надо с ним встретиться.
Недовольно прикрыв глаза рукой, Эванс встал со своего места и, непрестанно морщась, последовал за сестрой. Лили, правда, прыгала по камням, тогда как мальчик просто перешёл реку вброд.
Августу в этом году исполнялось сорок три, но выглядел он при этом намного моложе, где-то на тридцать. Волосы у него были рыжевато-коричневыми, цвета светлой ржавчины, а глаза, наоборот, тёмными – как горький шоколад; утонченные черты лица привлекали к нему вполне заслуженное внимание представительниц противоположного пола, которых не смущала ни абсолютная асексуальность мужчины, ни его сан. Порой коварные соблазнительницы такое чудили в попытках завоевать внимание и худощавое тело Августа, что Лили только диву давалась, как половину баб из городка ещё не свезли тихо-мирно в какую-нибудь местную психушку. Сам Август от такого внимания не бегал в попытках его избежать, но взял в привычку отшучиваться от особо яростных нападок и попыток задавить его бюстом разного достоинства.
На крыльце детей встретила престарелая воспитательница, отличавшаяся излишне суровым нравом и возрастом столь почтенным, что, казалось, старуха скоро рассыпется в прах. Разбитое стекло она уже заметила, но пока ещё не знала, кто виноват в происшествии.
– Эвансы? Падре сломал ногу, так что идите к церкви сами, бесполезные оболтусы.
Лили по привычке скривилась, едва скрыв «неподобающую юной леди» гримасу. Эту воспитательницу она не особо любила; впрочем, та отвечала ей взаимностью: старая женщина была дюже суеверной и на дух не переносила рыжих.
Маленькая недо-церквушка, совсем не похожая на другие огромные и помпезные храмы, которые так любят католики, находилась в десяти минутах быстрой ходьбы от приюта. Вела туда всего одна дорога, примерно до половины залитая бугрящимся и потрескавшимся асфальтом грязно-серого оттенка; прямо в огромных трещинах росли полевые цветы и зеленела трава, так что Лили успела собрать приличный букет и сплести половину венка к тому моменту, как Эвансы дошли до одиноко стоящего белого здания. Оно на вид совсем не напоминало храм, и это было единственным, что в нём нравилось Лили.
На пороге им встретился опирающийся на костыли Август, явно собирающийся самостоятельно прийти к ним в приют, если судить по тому, как он был удивлён, увидев Эвансов.
– О! – воскликнул он, высоко поднимая брови. – Я и не думал, что вы… не стоило, честное слово… ох, извините. Добрый день!
Лили шмыгнула носом. Смущённый Август пригласил детей в храм и принялся карабкаться по несчастным пяти ступенькам – каждая из них была довольно высокой, и со сломанной ногой и неподходящими по росту костылями мужчине было не очень удобно.
Переглянувшись, Эвансы обошли Августа, и, подхватив его под руки с двух сторон, кое-как помогли взобраться по лесенке.
– Мадам Стракс сказала, что вы завтра уезжаете в свою школу-пансион, – начал Август, едва они уселись на длинных скамьях.
– Кто такая мадам Струкс? – перебила мужчину Лили, на мгновение оторвавшись от плетения венка.
– Стракс, Лили. Как же, – неподдельно удивился падре, – это же ваш воспитатель, разве нет? Почтенная пожилая дама с фиолетовыми серьгами.
– А, – поскучнела Лили, возвращаясь к рукоделию. – Ага, уезжаем. Нам повезло, что в этом году тридцать первое выпало на субботу – отдохнём ещё и первого сентября, будет время пообщаться с друзьями.
– И много у тебя друзей?
– А, да, достаточно. Ну… – девочка оглянулась по сторонам, будто проверяя, слушает ли её кто-нибудь, – на самом деле, ни одного. Куча знакомых, конечно, со всех факультетов, – а нас разделяют на четыре факультета во время учебы, – но ни одного друга. На меня смотрят или как на совсем маленькую, или как на… как на девочку! – гневно фыркнула младшая Эванс, водружая на голову своего брата чуть кривоватый венок. – Есть ещё соседка по комнате. Но она тоже приютская.
Август чуть насмешливо приподнял брови, сохраняя при этом чуть одухотворённое и вежливо-участливое выражение лица.
Несмотря ни на что, священник, в общем-то, был неплохим человеком, Эвансу он не нравился, причём, как бы мальчик ни пытался, у него не выходило выявить причину подобной ничем не обоснованной неприязни. Так что, смирившись, Эванс принял подобное своё отношение к улыбчивому шатену как данность и не пытался его анализировать.
Лили же, напротив, как и большинство представительниц женского пола, благоволила вечно улыбающемуся мужчине примерно так же, как выказывали своё одобрение знатные барышни семнадцатого века – то есть практически никак. Это если не приглядываться. А если приглядываться – то можно было заметить и задумчиво-добродушные взгляды, и мимолётные, будто специально скрываемые улыбки, и мелкие подарки, вроде венков и прочих безобидных безделушек.
– Лили, милая, ты прочитала ту детскую Библию, что я тебе дал?
– Нет, я листала взрослую версию. Неплохо, как роман, только написано сложным языком. Правда, я немного не поняла часть с потопами, изгнаниями и множественными убийствами. Это нормально, что ли? К тому же, я смотрела документальный фильм про крестоносцев и их крестовые походы – жесть, если охарактеризовать эту всяческую деятельность одним словом. Объясните?
– Да, конечно. Дело в том, что…
Смотря на мягкий изгиб губ мужчины, Эванс понимал, что Август, в общем-то, всё прекрасно понимает и осознаёт. И что убийства со стороны карающего всех подряд бога – не нормально, и что потоп этот массовый, когда только старик с семьёй спасся, странный, и ещё много чего. Август понимал, но почему-то продолжал верить в то, что так и надо было, и что других способов не было, хотя Лили часто говорила Эвансу про перевоспитывающие школы, тюрьмы и прочие учреждения, призванные исправлять… нарушения характера и моральных ценностей. Устанавливая их в соответствии с нормами общества.
– Итак, Эванс, ты всё ещё считаешь, что бог не любит человечество? – со своей вечной улыбкой спросил Август после непродолжительного молчания.
Эванс посмотрел на священника из-под полуопущенных ресниц. Этот вопрос был любимым из всего списка вопросов неугомонного красавца-Августа, за которым охотились, казалось, все женщины на планете от мала до велика; спрашивал о любви Август каждый раз, как встречал Эванса или его сестру. «Ты всё ещё думаешь об этом, Эванс?», «Ты уверен в своих суждениях, Эванс?», «Лили, милая, твой брат всё ещё…»
Мальчик считал, что он вряд ли изменит своё мнение. Бог представлялся ему одиноким, никому не нужным ребёнком, который сидит себе где-то в тёмном уголке, играясь с кучей куколок-людишек, передвигая эти маленькие марионетки и строя диалоги на разные голоса. Подобно ребёнку этот воображаемый бог Эванса мог, разозлившись, одним точным ударом снести всё, что он строил последнюю тысячу-другую лет. А мог и одарить златом да серебром – всё, как и у ребёнка, зависело лишь от настроения этого воображаемого бога.
Захотел – убил. Захотел – искупал в славе и богатстве. Захотел – отнял всё до последнего лоскута, оставив лишь жизнь, ненужную и обесцененную.
– Да. Я всё ещё.
– Очень жаль, мой мальчик, очень… что же, Лили, давай начнём причащение? Помнишь, как там?
– Конечно, – кивнула Лили. – Прости меня, Святой Отец, ибо я согрешила…
========== Глава 1 ==========
Грязные ругательства возницы ознаменовали конец поездки: карета, и так с трудом продвигавшаяся по расплывшейся дороге, окончательно увязла.
Годрик радостно оскалил желтоватые зубы, принявшись посмеиваться в рыжую бороду. Розита, закатив глаза и пару раз обмахнувшись веером, кинула брату галлеон, мысленно распрощавшись с новым, совершенно эксклюзивным оружием с островных государств примерно в пятнадцати аппарациях от их местонахождения: темноволосые узкоглазые маги запросили кусок магически чистого золота, которого теперь у Розиты не было.
И ведь наверняка спустит на ветер, химеролог недоделанный.
Лающе хохотнув, мужчина выбрался из кареты, пинком распахнув дверцу и едва не опрокинув кабинку. Переждав пару секунд, пока успокоится средство передвижения, Розита, аккуратно загустив землю, ступила на твёрдый островок засохшей грязи, подобрав юбки. Её брат плевал на чистоту: месил бурую жижу ногами, радостно возился в луже по колено, утопал каблуками в грязи. Розита начала представлять, как она выльет этому маленькому поросёнку на голову не меньше барреля свежайше-наколдованной ледяной водички.
– Зитти, иди-ка сюда, отсюда всю вепрячью поляну видно! – гаркнул во всю мощь своих лёгких Годрик.
Смерив ничего не выражающим взглядом извозчика с совершенно бессмысленным выражением простоватого лица, Розита пошла, но не просто вперёд, а вперёд и немного вверх, так, чтобы её стопы не касались жуткой грязно-бурой жижи и чтобы не испачкать подол платья. Были, конечно, чары для чистки ткани, но от частого их применения любая вещь начнёт расползаться не то, что по швам – по ниткам. А так, с помощью простейшей самолевитации, можно не беспокоиться о грязи и спокойно идти себе с королевской осанкой.
Вид и правда открывался потрясающий. Розита даже простила своему несносному братцу его прихоть, из-за которой Гриффиндорам пришлось ехать прямиком через горные хребты, иногда ещё и приплачивая местным жителям за право пройти по так называемым «дорогам» – таким же грязным, размытым и больше похожим на море никогда не просыхающей грязи, чем на нормальные протоптанные тропинки. Но вид, вид! Он всё компенсировал: и грязевые дороги, и шатающуюся каретку, и невежду-извозчика, и пьяного почти всю дорогого братца, которого неизменно тянуло на приключения…
Плато вепря. Огромное светлое пространство, чуть просевшее на фоне полей с редкими деревьицами, которые, к сожалению, придётся почти все выкосить под ноль, дабы засеять плато по-новой. Гигантский котлован, видимо, раньше бывший озером, и которому предстоит вновь стать водоёмом. И горный хребет, конечно.
Это будет идеальным местом для…
– Ну, что думаешь? – Годрик пошевелил косматыми бровями, и, паскудно ухмыльнувшись, увернулся от карающего взмаха тяжёлым веером. – Отлично местечко я выиграл, ага?
– Это место идеально. Ну, или, по крайней мере, будет идеальным – уж я об этом позабочусь.
– Ага, родовой замок, всё такое, тыры-пыры, спускаемся?
С сомнением взглянув на почти ополоумевшего от кучи заклятий извозчика, не являющегося магом, Розита намекающе приподняла брови. Видя, что брат её не понимает, женщина вздохнула:
– Годрик!
– А что Годрик? Что Годрик? Он сослужил хорошую службу – так пусть теперь идёт и умрёт, как мужчина! – увидев, что сестра его предупреждающе сузила глаза, Годрик поднял с земли палку и трансфигурировал её в небольшой и острый двуручник; вручив оружие мужчине, Гриффиндор с помощью пинка, приправленного изрядной долей магии, отправил извозчика куда-то в противоположную от плато сторону. – Вот! Пусть выгрызает себе жизнь, как истинный мужчина!
Не слушая возражений сестры, Годрик бодро принялся месить грязь, изображая бурную деятельность: вытаскивал сундуки, чтобы потом закидывать их обратно, проверял карету, осматривал увязшие в грязище копыта дохнувших от усталости лошадей. Зная характер своего братца, Розите оставалось лишь вздохнуть: простецов за людей Годрик не считал, и уговаривать брата смилостивиться ради безызвестного извозчика – затея гиблая с самого начала.
Но плато и вправду было чудо как хорошо. Возможно, родовой замок у них с Годриком и не выйдет, но земли, честно выбитые в пьяной драке, сослужат семье Гриффиндор отличную службу. Розита чувствовала это.
***
– Ах ты ж поганая блудница!
От довольно сильного удара молоденькая попрошайка, пытавшаяся вытащить у Салазара кошель, упала прямиком задницей в грязь. После этого она драпанула от мага так быстро, что тот даже лица воровки разглядеть не успел. Но вот на её напарника, отвлекающего внимание, заклинание он бросить всё же смог.
Деревенька, в которой юный Слизерин оказался исключительно проездом, не радовала развитой инфраструктурой – да в ней ничего, даже завалящей лавки или дома управляющего, не было. Попрошайки – были; девки, задирающие подол при первом требовании – были; дети-беспризорники, умнее, чем их родичи – были; с остальным как-то не сложилось.
Придя в деревню, Салазар, видимо, принёс с собой северный ветер и нескончаемый поток светло-серых дождевых туч, наполненных воистину бесконечным запасом холодных противных капель. Они умудрялись пробираться Слизерину за шиворот, минуя водоотталкивающие чары.
Из-за дождя хиленькие соломенные крыши домов отсырели в первый же день, дороги превратились в сплошную дрянь, а люди, и так не отличающиеся добрым нравом, вконец озверели: просили за ночлег больше, чем стоили все их хибары вместе взятые! Слизерину, как человеку, не очень-то обременённому моралью и взамен получившему изрядную долю бережливости (что особенно касалось кровно заработанных денег и имущества), было гораздо проще затуманить слабый разум деревенских мужиков и баб и столоваться совершенно бесплатно столько, сколько ему было угодно.
