Текст книги "Лёгкое Топливо (СИ)"

Автор книги: Anita Oni

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)

Письмо улетело в Шэньчжэнь, а вместе с ним параллельно другое – в Шанхай.

Звонил клиент, уточнял, не примет ли суд его сторону, если тот предоставит справку о семейном положении (он был гордым отцом пятерых крепышей). Увы, морское право мало занимали сухопутные детёныши.

Грохот из приёмной напомнил Алану о собственном «детёныше», порученном секретарше.

Выйдя из кабинета, он застал любопытную картину: миссис Брейди сидела в кресле для посетителей, закинув ногу на ногу, как героиня нуарного романа, и вопиюще позировала, а мелкий шкет, прилизав волосы (по сути, смочив их водой), с серьёзным видом брал у неё интервью.

– …это лучше всего было бы уточнить у мистера Блэка, – завершила она какую-то донельзя витиеватую фразу, обрывки которой Алан слышал вполуха пока приближался к двери. – А вот и он. Мистер Блэк, не будете ли вы столь любезны…

– Не буду, – перебил он и осведомился об источнике шума. Стойко проигнорировал просьбу не изволить беспокоиться и выяснил наконец, что сорванец сел на копировальный аппарат. После того, как распечатал на нём сто семьдесят четыре экземпляра своей домашней работы по природоведению или какой-то подобной приблуде (что там нынче ведут в школе у сопляков?) – с корявыми записульками, иллюстрациями в виде анорексичных белочек и контурными картами.

Принтер в углу туберкулёзно откашлялся и выстрелил сто семьдесят пятым листом в пустое пространство перед собой. Лист, качаясь в воздухе подобно маятнику, осел у ног Блэка.

– Значит, так, – проворковал тот звеняще ласковым голосом, – я вижу, малыш, тебе понравилось работать с документами. И записывать интервью для блога (на этих словах миссис Брейди опомнилась и направилась к своему рабочему месту). Весьма похвально. Даю тебе ответственное задание: подготовить договор фрахтования судна без экипажа на имя… ну, пусть будет Эш Кетчум (Алан скривился, произнеся это редкое богохульство; лицо Джейми, напротив, просветлело). Миссис Брейди, будьте добры выдать Джеймсу Стивенсону чистый лист бумаги и бланк договора.

Он показал, как следует от руки переписывать с бланка условия договора, какой делать отступ в параграфах и куда вносить личные данные. Наплёл что-то про важность ручной записи в противовес печати и установил телефон Джейми, где продолжалась запись видео, на верхнюю полку стеллажа, куда даже низенькая и приземистая миссис Брейди едва дотягивалась с табуретки.

– Ракурс в самый раз для видеоблога, – прокомментировал Блэк свои действия. Напоследок он потребовал пронумеровать каждый экземпляр домашней работы, исторгнутый принтером, и присвоить ему уникальный артикул по классификации… впрочем, миссис Брейди подскажет, какой именно («Любой, – уточнил он ей на всякий случай. – Лишь бы шкет был хоть чем-то занят и не чинил разрушения».)

Возвращаясь в свой кабинет, Алан в который раз возблагодарил небо, что у него нет детей.

***

Работа не спорилась. День выдался какой-то нересурсный. Томми этот сбил с толку, полиция, ещё и малой. А напоследок – китайцы со своими подачками. Всё вместе это совсем не проблема, а мелкая липкая шелупонь, после которой подольше не хочется выходить из душа. Серьёзные неприятности будоражили кровь, взывали к дремавшим первобытным инстинктам, а такое… Тьфу!

Короче, Алан решил почитать какую-нибудь книжку. Что там ему Нала говорила про обезглавленного тёзку? Самое время узнать.

***

Шкет через полчаса расхныкался и рассопливился наудачу, но действо требуемого эффекта не возымело, и он стойко продолжил переписывать контракт. Добрался уже до страхования и ремонта, когда наконец усердие выкипело, и он принялся рисовать на полях всяких монстров и танки, палящие по распятию. Ему показалось, что секретарша взглянула на рисунок, тогда он поспешно прикрыл лист локотком и замазал распятие, превратив его в крестообразный валун.

Миссис Брейди хотела было предложить мальчику во что-нибудь поиграть, когда её босс вылетел из кабинета шальным астероидом.

– Я – в вышку, – коротко объявил он и, не сдержавшись, добавил: – Мартышки!

– Мартышки, сэр, – с готовностью истинной леди подтвердила миссис Брейди.

Уже у двери он наконец притормозил и поманил к себе шкета, как опытный кинолог – непослушного пса.

– Ты – со мной. Прокатимся в суд.

***

Чёртовы стажёры. Это ж надо было такое нашлёпать! Перепутать процент распределения прибыли между сторонами – и весь фрахт полетел морскому котику под хвост. Партнёр с радостью приготовился заграбастать свалившиеся на него щедроты, а клиент вопил в трубку, что… впрочем, не суть важно, что именно: долго ему вопить не пришлось. Блэк не выносил воплей и умел их глушить.

Всё это он объяснял по пути Джейми, особо не стесняясь в выражениях – профессиональных, не сквернословиях. Едва ли мальчик полностью его понимал, но Алана это не заботило. Он таким образом раздумывал, как разрешить назревший конфликт.

Заехал параллельно к нотариусу, заверил поправки к договору, миновав довольно длинную очередь. Ребёнок, отметил он, пригодился здесь довольно кстати: Алан поручил мальчику изобразить дурное самочувствие, и тот, хоть и не слишком умело, зато старательно согнулся в три погибели, ныл и жаловался на боль в животе. Ну правильно, школа отца-«актёришки».

В суде Джейми с любопытством взирал на странно одетых господ и вопросов не задавал, хотя полный их перечень и без того высвечивался на вытянутом лице. Его дядя, как будто, знал каждого здесь: с кем-то здоровался за руку, кому-то по-деловому кивал и обменивался парой фраз. Опускал взгляд на племянника и всегда на вопросы о нём отвечал как-то по-разному: то смена подрастает, то одумался, да, а как ты хотела (это сказано было длинноногой мисс, благоухавшей фиалками), то сослали, мол, в назидание… Уважали здесь дядьку. Вот отец брал его на съёмочную площадку, так там то же столпотворение было, но ему все либо кричали: «Когда вернёшь обезьянку?», либо просили в долг, либо гнали: «Уйди, не мешай!» Джейми спросил потом, что за обезьянка, из лаборатории или зверинца – он смотрел на днях передачу, там показывали шимпанзе в научном центре… Отец отмахнулся, сказал, это глупый вопрос.

Сейчас под шумок, уличив подходящий момент, он задал тот же вопрос Алану.

Тот, не оборачиваясь, ответил:

– Пятисотфунтовая купюра. Так же, как двадцать пять фунтов – пони [1]. Кому задолжал?

Тот начал отнекиваться.

– Вот и правильно. – Алан, до того не соизволивший ни разу замедлить шаг, резко остановился посреди коридора, встал на одно колено, будто рыцарь перед владыкой, и, проникновенно глядя мальчишке в глаза, произнёс тем самым не терпящим возражений тоном: – Никогда никому не давай в долг. Пусть сами выкарабкиваются. И никогда ни у кого денег в долг не бери. Будь сильнее обстоятельств. А теперь посчитай, сколько пони в одной обезьянке.

И пока Джейми морщил лоб, Алан припустил в следующий зал за углом, где, будто фокусник из шляпы, доставал документы из кейса, один за другим, и чем толще становилась пачка, тем яростнее седобровый дедуля хватался за сердце и носовой платочек.

– Шестьдесят процентов, – триумфально бормотал Алан Блэк себе под нос полчаса спустя, покинув зал. – Нулевой налоговый вычет им, а не шестьдесят, мать их, проц… а, ты ещё здесь! – Он чуть не споткнулся о Джейми. – Ну, чёрт с тобой, пошли мороженого треснем!

– Бабушка говорит, что слово на «ч» очень плохое, – назидательно молвил племянник.

– А я говорю, что такие зануды, как ты, остаются в итоге без мороженого. Спасибо можешь бабушке передать.

– Двадцать пять, – буркнул тот, когда Алан взял себе кофейный рожок у мороженщика на углу.

– Ну, здравствуйте, – фыркнул Блэк, сразу смекнув, что мальчишка выдал наконец решение арифметической задачки. – А пять откуда? На откат, что ли? Еврейская логика. Ты давай посчитай получше, – велел он, откусив от вафли с таким хрустом, что у мальчика потекли слюнки.

Тот посчитал и сконфузился:

– Двадцать…

От рожка к тому времени остались рожки да ножки.

– Ну наконец-то! Чудище, ты как считал?

Выяснилось, что балбес послушно складывал двадцать пять плюс двадцать пять плюс двадцать пять и так далее. Пришлось срочно учить его умножать на десять (а потом, смотри, ещё на два – делов-то!). Джейми сопел, и внимательно слушал, и в конце концов Блэк премировал шкета мороженым на его вкус (сливочное с «Нутеллой», что за безвкусица!). Думал, где отобедать, но тут позвонила Мэйв (хвала господу!) и объявила, что освободилась.

Вот и славно. Оставалось лишь отвезти мелкого на вокзал – и пусть катятся себе в Слау.

[1] Британский сленг. £25 – pony, £500 – monkey.

Сцена 40. Anywhen

В Турбинном зале Tate Modern обосновалась какая-то предметно-ориентированная инсталляция: по залу плавали надувные серебряные рыбы, на широком экране сменялись морские и пустынные пейзажи. Посетители без зазрения совести разлеглись прямо на полу и созерцали уходящий вдаль потолок.

– Последуем их примеру? – предложила Нала, почти без вопросительных интонаций.

Алан с гордостью запрокинул подбородок.

– Ты всерьёз полагаешь, я из тех, кто следует примеру?

Но она уже опустилась на светлый полированный кафель, напоминающий ледяную поверхность катка, и потянула его за собой. Алан не поддавался, затем поскользнулся и с достоинством сделал вид, что передумал, едва не рухнув прямо на неё.

«Пальто придётся отдать в химчистку…» – пронеслось в голове.

Пол слегка отдавал горькой хлоркой; полумрак, призванный погрузить в медитацию или дать глубже прочувствовать авторский замысел, раздражал: на свете, что ль, экономили? Сопящие рядом зрители раздражали вдвойне.

Он хотел было встать, но девушка потянулась и как-то легко, ненавязчиво пригладила его волосы.

Алан взглянул на неё и остался на месте.

– Знаешь, что бы сейчас подошло под настроение? – спросил он и тут же ответил: – Твой гимн.

– Это можно устроить.

Нала вынула из рюкзака телефон и беспроводные наушники, один протянула ему.

И вот она – та самая песня, вызывающая у Блэка одновременно испанский стыд за примитивные напевы и первобытную тягу к ним же.

В полутёмном атриуме, полном живых теней, мелодия воспринималась глубже, масштабнее – взывала к разрозненным чувствам принадлежности и отчуждённости. Отчуждённости от царившего вовне шепотливого мрака, от силуэтов, сверкавших экранами смартфонов и шмыгавших носом. Общности – с самим собой, собранным по крупицам в противовес этому миру: со своим телом и мыслями, с вереницей вынашиваемых планов, с амбивалентной личной стратегией. А ещё – как ни странно – с этой девчонкой по правую руку: голова на его плече, дужка очков мерцает в неровном свете, жемчужина наушника шипит будто майский жук. Пальцы находят его ладонь, чертят узор – он зеркально его повторяет. Отстукивает азбуку Морзе вслед за гитарным боем – не потому, что имеет такую привычку, просто угадывает, что это уместно. И пытается вспомнить перевод с португальского – но затем соглашается, что смысл, в сущности, не важен. Важна атмосфера. То самое Anywhen. [1]

– Хочешь послушать ещё одну песню? – спрашивает Нала.

У неё дескать есть в запасе инструментал прямо под инсталляцию.

Он отказался: довольно с него экзистенциальной лирики. Неспешно поднялся и заявил, что пойдёт на третий уровень изучать картины Джорджии О'Кифф, благо не каждый день встретишь их в Лондоне.

***

Выставка Алану понравилась – не столько самими работами, сколько возможностью прогуляться, посмотреть красочные картинки, размышляя при этом совсем о других вещах.

Изредка он снисходительно делился впечатлениями. Полотна с изображением растений разглядывал, лукаво наклонив голову, но не стал вслух подмечать явный сексуальный подтекст в бархатных складках крупноформатных розовых лепестков, будучи уверенным, что не один зритель до него уже прошёлся по этой теме. Техасские черепа напомнили ему факты из собственной биографии, которые никогда не имели место – признавай Алан реинкарнацию, наверняка бы решил, что в прошлой жизни он скакал с бандой гангстеров по прериям Дикого Запада.

Он даже несколько расстроился, когда Нала уточнила, что художница рисовала не в Техасе, а в Нью-Мексико, и отпустил какую-то шутку про Уолтера Уайта, чтобы это скрыть.

Урбанистические пейзажи понравились ему контрастом и геометрией. Настолько, что Алан всерьёз подумал заказать в кабинет репродукцию «Городской ночи».

Забегая вперёд – именно так он и поступил.

– А вот и флагман выставки – знаменитое полотно Jimson Weed, White Flower No. 1, – объявил Блэк, пародируя экскурсовода, – прямиком из Арканзасского музея искусства, который приобрёл его за сорок четыре с половиной миллиона долларов на аукционе. Скажи, Нала, какие мысли и чувства вызывает у тебя простенький белый цветочек, провисевший несколько лет в столовой Белого дома?

Он так настойчиво подчёркивал слово «белый», что девушка не сдержалась и честно (но не без капли кокетства) ответила:

– Белую зависть.

Ей бы тоже хотелось, чтобы её портреты и фото когда-нибудь удостоились собственной выставки. Сам цветок, между прочим, ей нравился, но сорок с лишним миллионов за обычный дурман казались чрезмерными.

– Искусство и есть дурман, – пояснил Алан с видом эксперта. – А ещё это – бизнес. Всё просто.

– Как у Вуди Аллена с его двойным дном в морали? – Нала задорно ему подмигнула. – Кстати, когда ты так говоришь с профессиональной ленцой, ты напоминаешь Эйба. Поставь тебе кафедру – и можешь читать лекцию по этике.

Алан закатил глаза, поднял брови.

– Ох уж этот твой «Иррациональный человек». Честно, лучше бы мы посмотрели «Матч-пойнт» того же Вуди Аллена. Там, конечно, тоже полный состав фееричных простофиль, но хотя бы действие происходит в Лондоне. А передёргивать без конца Достоевского – как ему не надоело? Русская классика, на мой взгляд, переоценена. Для современников она была вершиной мастерства, но в двадцать первом веке всё, сказанное на шестистах страницах, можно уместить в пределах брошюры, не потеряв при этом ни основную идею, ни красочность изложения.

Нала нахмурилась.

– Ты так считаешь?

– У меня нет привычки высказывать чьи-то ещё суждения.

Она поспешила перевести тему, чтобы не спорить:

– А как тогда насчёт фильма, где две подружки едут в Испанию?

– Ты имеешь в виду «Вики Кристина Барселона»? Можно, конечно, глянуть разок, но это как выпить двойной магнум из Прованса – вино лёгкое, но никак не кончается, а на часах уже полночь. Картинка приятная, особенно сцены с Йоханссон и Круз. Но там слишком много экспериментов, никуда не ведущих. «А давай попробуем это?» – просто чтоб было, без определённой цели. «Давай выясним, кто мы такие?» – без желания сделать из этого выводы. Все друг друга хотят, но не знают, зачем. Если спросить меня, герои этого фильма иррациональнее Эйба. А я не любитель плыть по течению. И уж подавно наблюдать за тем, как это делают другие.

– Да? А мне кажется, ты только этим и занят.

В самом деле, за всё время, что они провели в галерее, Алан почти не смотрел на картины или на спутницу – он был занят пристальным изучением посетителей, их реакций на полотна, их мимики и разговоров. Так же он вёл себя в NOW, и в обсерватории – и время от времени интерпретировал свои наблюдения.

– Ты словно шпион на задании, – улыбнулась девушка. – Всё отмечаешь.

– Не вполне. Шпион делал бы это так, чтобы никто не догадался. А мне нет нужды скрываться.

Они поднялись в кафе на верхнем этаже, вышли с картонными стаканчиками на террасу. Октябрьская Темза была хороша – особенно это признал бы любитель гримдарка. Антрацитовое небо и такая же лента живого асфальта, волнисто-рябистая. Было трудно поверить, что в этом жидком асфальте помимо утопленников-велосипедов и шин могли водиться тюлени.

– Следующая неделя отведена у нас для самостоятельной учёбы, – поделилась Нала [2]. – Я подумываю устроить небольшое путешествие, но пока не определилась с направлением. Ты бы что предложил?

– Зависит от финансовых возможностей и впечатлений, которые желаешь получить. Или думаешь, я назову Испанию? Или… – Блэк доверительно наклонился к ней, облокотившись на перила, – ты предлагаешь составить компанию?

– Составить компанию? Это было бы слишком неожиданно. Предпочитаю вносить предложения заранее, чтобы оставалось время всё взвесить. Но если желаешь присоединиться – буду рада.

Алан задумался. Поездка куда бы то ни было в ближайшее время в его планы не входила – если она не включала в себя трансатлантический перелёт и погоню за женщиной, которая изначально не имела права его покидать. Он отпил кофе и дипломатично донёс до сведения собеседницы, что вынужден отказаться.

– Ах как официально.

– Профессия обязывает. Теперь уж если я занижу долю канцелярской речи – кто мне поверит? И потом, что есть светская беседа, обсуждение планов на вечер, философский диспут, критика кинематографа и даже соблазнение без щепотки бюрократии?

– Так вы, сэр, пытаетесь меня соблазнить?

«Я не пытаюсь. А хотел бы – давно бы преуспел», – подумал Блэк, а вслух ответил:

– Вот в чём основная проблема многих. Люди слышат последнюю фразу и считают её самой важной. В зале суда этот приём зарекомендовал себя ещё со времён Древнего Рима.

Нала пожала плечами.

– Сочту это отступление за отрицательный ответ.

Она вздрогнула на холодном ветру и поскорее допила кофе, пока тот не остыл. Достала вчерашние (не)мятные пастилки, положила одну из них в рот. Блэк от конфет отказался.

– Так вот, к слову о планах на вечер. Я всё-таки рискну и посещу вашу тайную вечеринку.

Алан молча извлёк из внутреннего кармана пальто обещанную карточку.

– Пароль «Verdigris» – сказал он, наклонившись к Нале и поправив прядь волос над её ухом. – Ну, знаешь…

– …Патина на бронзе, – произнесли оба одновременно.

– А кому его называть? – уточнила Нала.

– Возможно, никому. Возможно, кому-то. Сама увидишь. Пойдём, я покажу тебе, как пройти…

– …В Тайную комнату, – перебила она.

Блэк недовольно поморщился, но подтвердил.

– Да. Если хочешь, в Тайную комнату.

***

У коридора, ведущего в помещения клуба, им пришлось распрощаться – чтобы вернуться сюда чуть позже. Обоим требовалось переодеться и завершить другие дела.

Как и назойливой виконтессе (которая, между прочим, весь день слала фривольные сообщения), он сказал Нале, что будет спортивнее разыскать друг друга в костюмах. В образе. В толпе.

– Но если возникнут проблемы – звони.

«Как бы у меня с жонглированием проблем не возникло», – думал он, удаляясь. Чёрт его знает, что там за мероприятие намечалось в Atelier Row.

***

Хорошо, что ему не требовалось возвращаться в Белгравию.

Что у него имелась квартира буквально в соседнем здании – и какой-никакой гардероб.

Правда, не деловой, не парадный, а всё больше светский. И никаких полумасок, естественно.

Блэк грешным делом подумал спуститься в сувенирный магазинчик на первом этаже и спросить, нет ли у них масок – но сам же посмеялся над этой идеей. Потом его осенило.

Мысль, конечно, не гениальная, но простая и действенная: легче всего скрыться за обликом, которого от тебя никто не ожидает.

А потому – никаких костюмов. Только строгие чёрные джинсы, кашемировый джемпер, под ним – белая рубашка с французскими манжетами. И солнцезащитные очки. Как раз у него в гардеробе обнаружились Persol 649. А рядом с ними…

Блэк усмехнулся. Затем подумал: «Да брось!» – но всё-таки вынул из шкафа чёрно-белую арафатку. Простенькую, без бахромы – он приобрёл её семь лет назад в Саудовской Аравии, перед спецоперацией. Арафатка с историей: коротенькой, но очень насыщенной – и с обугленным краешком диаметром в девять миллиметров.

Чем не маска?

Он всё ещё усмехался, а руки уже обматывали нижнюю часть лица и завязывали узел.

Напоследок Блэк уложил волосы и надел очки. Взглянул на себя в зеркало – Фредерик Бегбедер, намеренно принявший ислам, да и только!

Для поддержания образа Алан решил говорить исключительно на французском.

***

Поппи Меррис он встретил у входа, как и было оговорено. Сегодня он более чем когда-либо был склонен назвать её Мэри Поппинс: дамочка явилась в синем пальто, круглой фетровой шляпке и с классическим длинным зонтом. Светлые волосы завиты локонами, на лице – кокетливая полумаска с чёрными маками.

– Икона стиля, – восхитился Блэк.

Его собеседница фыркнула.

– Могу я быть уверена, что на тебе нет взрывного устройства, Торн?

– Ну что ты, сегодня я даже не взял с собой пистолет. Но это не значит, что я безоружен. Покурим, Поппи?

– Я бросаю! – обронила та с какой-то надменной, показушной гордостью.

– Тогда тем более покурим.

Как Блэк и ожидал, трижды ей предлагать не пришлось. Взяла сигарету, позволила поднести огоньку, затянулась, как страстный поклонник рептилий, который провёл с любимой гадюкой в разлуке уже целый месяц и опасался: вспомнит ли тварь его? Не укусит?

Тварь одарила никотиновым поцелуем – отравленным, долгожданным. Поппи блаженно выдохнула и склонила голову на плечо.

– Вот так, – подытожил Алан. – Намного лучше, правда?

Та долго не отвечала, смакуя каждую затяжку.

– Ну и денёк сегодня выдался!

«И не говори…» – думал Блэк, пока она скупо делилась тем, как начальник-самодур всю планёрку распекал менеджеров, упустивших выгодного клиента.

«Вы должны были его дожать! – свирепствовал он. – Дожать!»

Поменять ценовую политику – нет, для этого Terk Oil слишком алчны.

– Ладно, – прервал он поток сухого плача в жилетку, потушив окурок и подтянув арафатку, – зайдём внутрь.

[1] Anywhen – название реальной выставки, проходившей в Турбинном зале Tate Modern в октябре 2016 года.

[2] Имеется в виду reading week – неделя, которая два раза в год выделяется британским студентам для самостоятельного обучения. Лекции не проходят, а студенты вольны распоряжаться этим временем по своему усмотрению.

Сцена 41. Ритм Ноль

По комнате стелется густой белый дым. Он с удушающей нежностью обволакивает чёрные вельветовые шторы и замшевые кресла, ластится к ногам гостей в элегантных вечерних платьях и смокингах, поедает краски и сглаживает острые углы, отчего внутреннее убранство напоминает сцену из довоенного кинофильма в стиле нуар. Приглушённый бело-лунный свет, ненавязчивая живая музыка, шампанское в бокалах-флюте, зализанные волосы, строгие полумаски – не ради карнавала, ровно за тем, чтобы скрыть лицо.

Посреди овального зала на импровизированных лаковых подмостках возвышается винтажный Fiat 850T, чей цвет напоминает Алану маникюр госпожи Меррис. Фургон с затенёнными стёклами и аутентичной красной полосой наискосок над задним бампером – единственным «кричащим» аккордом в пастельной гамме антуража.

Перед автомобилем на низком стеклянном столе лежит обнажённая женщина. Её лицо безмятежно, на библейских отчётливых выпуклостях и меж бёдрами рассыпаны чёрные лепестки роз.

На соседнем столе, напоминающем барную стойку, разложены всевозможные предметы, среди которых ножницы, эластичные верёвки, малярные краски и кисти, скальпель, велосипедный звонок, павлинье перо, бельевые прищепки, миска сухого корма, бокал вина, вазочки с всевозможными лакомствами, из которых, по-видимому, изготавливают начинку для драже Берти Боттс… В общей совокупности предметов больше пятидесяти. Зрители изучают их, но всё больше деликатно поглядывают на изгибы недвижного «экспоната»: мужчины оценивают достоинства, женщины косятся на недостатки.

Но рано или поздно их взгляд останавливается на лице, знакомом многим по газетным статьям, телеэфирам, афишам: загорелый овал, гладкие угольно-чёрные волосы, уложенные на прямой пробор, брови лёгкой дугой, крупный нос с горбинкой и припухлые губы. Классический балканский типаж.

Марина Абрамович собственной персоной. Сегодня – почётная гостья Atelier Row и первый живой экспонат лондонского трибьюта её скандально известному перформансу «Ритм ноль».

Женщина с острыми ногтями, замысловатой французской причёской, схваченной шпильками, и чёрными туфлями на высоком каблуке, словно отлитыми из затвердевшей нефти, поднимается на сцену. Ей не требуется микрофон: тишина в зале бархатная, акустика превосходная, внимание и без того отныне принадлежит ей.

Организаторам вечера нет нужды представлять гостью и даже инсталляцию – их слава говорит сама за себя. Единственное, на чём Мадам акцентирует вступительную речь, – на изменившихся правилах.

«Пятнадцать минут вы вольны делать с Телом всё, что заблагорассудится. Но потом Телом становитесь вы».

Иными словами, всякий присутствующий, прикоснувшийся к экспонату, обязан будет в порядке случайной очереди занять его место. Полная нагота не требуется, даже если приветствуется – достаточно разоблачиться до белья. Вместо шестичасового перформанса с участием одного человека инсталляция займёт три-пять часов, в зависимости от активности публики. Каждый экспонат будет находиться на витрине ровно пятнадцать минут, в течение которых зрители могут делать с ним всё что угодно: трогать, разглядывать, пользоваться предметами на столе. Доставлять ему удовольствие – или напротив. Имея при этом в виду: рано или поздно на этой витрине окажутся они сами.

Алан Блэк, задержавшийся у окна, улыбается одними губами. Его гиацинтовые глаза зорко исследуют каждого присутствующего; рука сжимает подбородок, другая – свободно ложится на край дубовой рамы. Вечер принимает неожиданный оттенок, и с одной стороны ему любопытно, сумеет ли он распознать среди публики Налу (при условии, что она вообще пришла), с другой – он пытается вообразить, какое впечатление инсталляция произведёт на его дам. Всех трёх.

Что касается его собственных впечатлений, он намерен принять их, одно за другим, по мере того, как будут разворачиваться события.

***

Зрители разделились в первые же минуты.

Одни отошли к столику с закусками, манерно обязав бармена налить себе по бокалу, и вздыхали, что нынешний перформанс обмельчал. То ли дело Неаполь семидесятых, когда можно было принести в галерею заряженный пистолет, застрелить человека «токмо из любви к искусству», и не спросят с тебя ни имён, ни фамилий. А сейчас – полиция, камеры, лицензии на хранение оружия. Даже простая мысль о применении огнестрела могла повлечь уголовную ответственность. Увы и ах.

Другие рассредоточились по помещению, заняв позицию наблюдателей. Либо делали вид, что происходящее их не касается, либо напротив предвкушали насыщенное зрелище.

Некоторые далеко не отходили. Один из них хвастался на весь зал, что лично побывал на перформансе Абрамович в Нью-Йорке – «Да-да, том самом, с ледяным крестом, где она вырезает на животе пентаграмму». Он наклонился поближе, чтобы разглядеть, остались ли у женщины шрамы. Затем, когда время пошло, обмакнул в алую краску ближайшую кисть и, бесстрашно приблизившись к Марине, нарисовал вокруг пупка пятиконечную звезду.

– В память о вашем выдающемся таланте, – галантно прошептал на ухо.

Вслед за ним подошли и другие. Вечер только начался, алкоголь ещё не подействовал в полной мере, а перед ними была как-никак всемирно известная личность, отчего публика, хоть и не робкого десятка, тушевалась.

Некто угостил женщину виноградом, другой попросил автограф, и ему пришлось напомнить правила перформанса. Двое встали по обеим сторонам стола, переглянулись, приподняли его вместе с экспонатом, развернули на сто восемьдесят градусов и отпустили. На большее им фантазии не хватило.

На исходе десятой минуты её пощекотали пером, сдули с груди лепестки (старательно сделав вид, что случайно), связали ей ноги жгутом.

К рисователю пентаграмм неслышно приблизилась мадемуазель в чёрном и отозвала его к задним дверцам фургона, где был оборудован гардероб.

Сам фургон уже стал объектом пересудов и всевозможных гипотез. Кто-то увидел в нём отсылку к Италии прошлого века и, как следствие, оригинальному «Ритму ноль»; другие рассматривали его как символ: «Машина – это такое же тело, и дизайнеры лепят его всякий раз по-новому». Господин в чёрно-белых штиблетах язвительно предположил, что жена одного из владельцев клуба потребовала выкинуть эту рухлядь из гаража, вот он и приволок её сюда, чтобы люди гадали, что это значит. Пожилая синьора с явно выраженными итальянскими корнями (уж ей не удалось бы скрыться ни за одной маской в мире) пригладила кружевные складки домино и томно заметила, что молодёжь ничего не понимает: искусство – это открытая рана, которая обрела собственный голос.

Молодёжь действительно не поняла столь тонкую мысль.

Толпа поприветствовала новый экспонат в сатиновых трусах, и те, кто видел, как он рисовал на животе у Марины, уже держали кисти наизготове.

На исходе пятнадцати минут на его теле не осталось ни сантиметра незакрашенной кожи: где не хватило красок, использовали мякоть фруктов.

А Блэк к тому времени отыскал наконец свою студентку-философёнка. Неспешно приблизился к ней, любуясь нарядом девушки. Что он принял за длинное вечернее платье оказалось кофейным сари с золотой каймой: знай он раньше, распознал бы её безошибочно. Она собрала длинные тёмные пряди в жгуты и уложила в виде улитки. Маску надевать не стала – прикрыла лицо дупаттой. Стояла у столика с закусками и бойко обсуждала происходящее с представительным мужчиной лет пятидесяти.

– Свобода одного человека, – расслышал Блэк, – заканчивается там, где начинается свобода другого, если верить русским мыслителям. Но по-настоящему начинаешь понимать смысл этой фразы лишь когда каждое твоё действие обретает серьёзный шанс обернуться против тебя.

– А я вам говорю, это всего лишь вопрос времени, – отвечал её собеседник. – Весь эксперимент насмарку! Марина позировала шесть часов. Шесть! А здесь что можно успеть за пятнадцать минут?

– Сказала бы я, что, – обронила случайная гостья в зелёном бархате и прошествовала мимо, мрачно улыбаясь. Очевидно, лелея в душе горькие воспоминания о скоротечности некоторых услад.

Алан присоединился к говорящим и, верный образу, спросил на французском:

– Не желаете поучаствовать в инсталляции? Испытать таким образом веяние свободы и времени воедино.

Мужчина пригладил седеющие виски.

– Покорнейше благодарю, я уже вышел из возраста анархистов. Но, надо признать, сегодняшний вечер стоит того, чтобы отразить его на холсте. С вашего позволения.

Он поднял бокал выдохшегося шампанского и удалился.

– Это и есть сари? – уточнил Алан вполголоса.

Нала повернулась к нему, узнав ленивый и вкрадчивый тон, выдававший его с лихвой.

– Oui. Подарок бабушки. Вдвоём выбирали. В Лондоне не так уж много мест, где можно появиться в подобном наряде, так что благодарю за приглашение, Але́н.

Блэк усмехнулся:

– Прошу тебя, не коверкай имена на французский манер. Дурная школьная привычка.

– Может, ты объяснишь мне, для чего мы вообще говорим по-французски?