290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Дети победителей (Роман-расследование) » Текст книги (страница 23)
Дети победителей (Роман-расследование)
  • Текст добавлен: 24 ноября 2019, 12:30

Текст книги "Дети победителей (Роман-расследование)"


Автор книги: Юрий Асланьян




Жанры:

   

Военная проза

,


сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 24 страниц)

– Дядю искал?

– Искал… Но не нашел. Говорят, в списках тех, что были переведены в другие интернаты, его имени нет. А списки умерших утрачены… Храм недавно вернул себе золотые купола. Все хорошо, только я в этого Бога не верю…

– Почему?

– На втором этаже этого храма стояли железные кровати и летали голуби… Иногда инвалиды подходили к краю и бросались головой вниз… Больных кормили кашей без масла, квашеной капустой и сухим хлебом. Это делали те самые люди, что сегодня золотят купола… Бог им судья. Ладно, я в него не верю… А ты, победитель, почему не хочешь возвращаться на родину? Армяне полторы тысячи лет были вассалами – и вот они стали свободными. Создали свое государство, кроме того, отвоевали независимость Карабаха. Диаспоры помогали?

– Каждую ночь в аэропорту Звартноц приземлялись грузовые самолеты с оружием, продуктами и медикаментами, прилетавшие из-за границы.

– Так почему сейчас они не рвутся на историческую родину? Денег на билеты нет?

– Есть, наверное… Расскажу тебе одну историю. Мы разработали план по освобождению одного города, который обороняли азербайджанцы. Я должен был захватить, а потом отвечать за сохранность здания, в котором располагался компьютерный центр. Но мы не успели, азеры его подожгли. А когда ворвались в помещение местного банка, на полу обнаружили трупы охранников. Пять человек… Азеры сами расстреляли их, чтобы не оставлять свидетелей. А деньги, скорее всего, были вывезены на вертолете. Остатки мы поделили между собой – мне досталась одна тысяча рублей… А в это время наш командующий вывозил из города ковры и другие товары – машинами, в Армению… Такие вот боевые дела.

Сурен замолчал, печально глядя в темень соснового леса Перми.

– Но ведь ты работал в новом правительстве?..

– После ухода старой команды к власти пришли выходцы из Карабаха, где они победили в войне. Был случай, новый премьер разгуливал во время заседания правительства по кабинету с папкой документов в руках и задавал разные вопросы новым и старым членам кабинета. «А кто подписал этот документ? – спросил он. – Ты?»

Премьер подошел к своему предшественнику – тот был оставлен на должности рядового министра – и хлопнул его папкой по голове: «Что ты наделал, тупица!» Кажется, речь шла о принятии бюджета – еще при нем… Вот почему из Армении люди бегут в Россию. Ты меня понимаешь?

– Понимаю… – попытался улыбнуться я.

– Я два раза был в плену… Однажды азеры вызвали маляров. Один вышел. Потом оказалось, они отрубили ему руку, чтобы он написал на стене кровью… На войне бывает только один победитель – смерть.

Справа от остановки цвел шиповник. По этой трассе, по шоссе Космонавтов, ехали в город космонавты Беляев и Леонов, приземлившиеся в далеких шестидесятых на севере области.

Я пристально смотрел на Сурена… Я узнал его. Я вспомнил, что два века назад мы воевали с ним в одном партизанском отряде, в горах, врачевали и писали стихи, спасали от гибели старинные толстые книги в кожаных переплетах, унося их на спинах по узким тропам над горными ущельями. Мы сидели с ним у костра, у водопада, у туши убитого кабана, и ели мясо, только что пожаренное на огне. Мы говорили с ним о судьбе, о родине, о мироздании, о далеких звездах, на одной из которых когда-нибудь встретимся вновь. Утром мы погибли в бою. И встретились через двести лет на шоссе Космонавтов, в Перми, в России.

Пермское отделение Союза писателей России обратилось к руководству Пермского ГПЗ – газоперерабатывающего завода – с просьбой помочь издать книгу армянского поэта.

Сурен показал мне: на письме появилась краткая, но выразительная резолюция руководителя предприятия – заместителю: «Главному поэту ГПЗ Кузнецову! Решить вопрос».

Девочки, секретари директоров, переписывали стихи Григора и читали наизусть.

Деньги были выделены, и книга Сурена Григора «Надписи на ковчеге» вышла в Перми.

Перед сном я думал о Шамильевне и еще одной женщине – с обувной фабрики. Скорей всего, они узнали про копии двойной бухгалтерии и «заказали» меня вместе с дипломатом. Других врагов у меня просто не было – только соратницы по «Нашему делу».

Сентябрь, золотое бабье лето. У стен Кремля, рядом с памятником полководцу Георгию Жукову, шел праздник «Царь Конь» и презентация первого тома воспоминаний коннозаводчика Якова Бутовича «Мои Полканы и Лебеди».

И появилась – вот она, роскошная первая тройка Московского конного завода!

А затем перед маршалом Жуковым и сотнями зрителей провели первого красавца страны – белого орловского жеребца Колорита, восьмикратного чемпиона породы по экстерьеру, неоднократного победителя бегов на Центральном Московском ипподроме.

Колорит – первый орловский рысак страны – представитель Пермского конезавода № 9.

Он был поставлен в центр огороженного пространства площади: передние ноги – одна к одной, задняя правая чуть отставлена назад, корпус слегка подан вперед.

За Колоритом – четыре лошади из лучших рысистых заводов России – Московского, Хреновского, Чесменского и Алтайского. Их провели в нарядных уздечках по кругу, чтобы все могли полюбоваться совершенством, статью, дельностью породистых лошадей.

После демонстрации рысаков участники и гости праздника переместились в так называемые Парадные сени Государственного музея, где начала работу выставка «Царь Конь», основу которой составила галерея Бутовича. Купола, сводчатые потолки, портреты всех российских царей. Музыка в исполнении столичных пианистов и скрипачей.

Началась презентация. Слово предоставили Андрею Соколову.

– Именно Бутович, совместно с эсером Павлом Александровичем Буланже, создал во время Гражданской войны Чрезвычайную комиссию по спасению племенного животноводства России. К ним обращались все российские подвижники, которые сумели что-либо сохранить. И получали помощь!

После Андрея Соколова пригласили Сергея Бородулина – он ждал этого торжества более десяти лет:

– В 1907 году Яков Иванович хотел уехать во французскую Ривьеру, где познакомился с молодой француженкой. Он собирался назвать ее своей женой. Как говорят, где влюбился, там и родина, где женился, там и дом. Но тут к нему явился Сергей Григорьевич Карузо, редактор каталога «Книга русских рысаков». Гость, фанатик породы, начал разрисовывать Бутовичу его будущее – как самого успешного в России коннозаводчика, и не ошибся ни в чем, кроме революции, которую не предвидел. Карузо говорил так ярко, красочно, что Яков Иванович не выдержал – соблазнился великолепной картиной, пожертвовал любовью к женщине.

Во время Гражданской войны родные прислали к нему в Тульскую губернию курьера с деньгами, чтоб он уехал за границу, в ту же Ниццу, где у семьи была собственность – недвижимость и счет в банке. Но Бутович не поехал – второй раз. Он остался спасать орловскую и другие породы лошадей. Порода и родина – слова одного корня. Родина для него была главной ценностью, ради нее он не пожалел собственной жизни. Но он остался в стране не потому, что им двигал азарт, бега и скачки, а исключительно из желания спасти галерею и завод, обеспечить лошади достойное будущее.

– У него отняли все, кроме памяти, – продолжал Сергей, – и то только потому, что ее нельзя отнять. Для жизни ему хватило памяти и воли. Стиль его письма – успокаивающий. Столько сделать для страны, потом все потерять – свободу, последнее имущество, быть вычеркнутым из истории, но сохранить ясность мысли, независимость и равновесие духа. И довести до конца свое дело. Это удел великого человека!

Благодаря Бутовичу орловский рысак был сохранен. В 1950-е годы маточное поголовье достигло максимума – более трех тысяч голов. Но сегодня сохранение породы стало такой же актуальной проблемой, как тогда, когда Яков Иванович спасал орловского рысака.

К настоящему времени в России осталось пятьсот тридцать три матки этой породы – заводских кобыл, – столько, сколько было после Гражданской войны. В то время как в США маток американского рысака насчитывается 75–80 тысяч, не считая других пород, – прорва лошадей! То, что сегодня происходит с орловским рысаком в России, селекционеры называют «началом генетического дрейфа», когда породе грозит утрата основных качеств. Но я уверен, что не правительство, не конезаводы, не ипподромы спасут породу, а частная собственность на землю, когда у человека появится выбор между наемным трудом и независимым. Хозяин земли спасет орловского рысака!

«Кажется, впервые в нашей новейшей истории на Красной площади раздался цокот копыт орловского рысака. Надеюсь, этот цокот будет услышан теми, кто должен услышать», – уже в поезде вспоминал Сережа слова директора Московского конного завода Юрия Прохорова.

А через год после издания книги он узнал, что учрежден приз имени Бутовича – он разыгрывается ежегодно для лошадей орловской рысистой породы на Центральном Московском ипподроме и на других ипподромах страны.

Вскоре Сережа Бородулин, Надежда Николаевна и Ксения Гашевы получили письмо:

«Организаторам и участникам проекта по изданию книги Я. И. Бутовича.

От имени Российского фонда культуры искренне рад поздравить гостей и организаторов представления на Московской земле книги Якова Ивановича Бутовича «Мои Полканы и Лебеди. Воспоминания коннозаводчика».

Как Вы уже знаете, Российский фонд культуры инициировал выставку «Царь Конь» в Государственном историческом музее, в основу которой вошли произведения искусства из коллекции Я. И. Бутовича. Выставка имеет самую высокую оценку прессы.

Россия, прошедшая через все катаклизмы, испытавшая горечь утрат, продолжает восстанавливать свою историческую память.

Низкий поклон всем пермякам, кто трудится над тем, чтобы книга Якова Ивановича Бутовича вышла в свет.

Поздравляю всех со знаменательным событием!

С наилучшими пожеланиями.

Искренне Ваш,

Президент Российского фонда культуры

Н. С. Михалков».

Конечно, Сережа Бородулин верил, что посмертная победа Якова Бутовича над злом и забвением станет символом возрождения не только орловского рысака, но и всего конного дела в стране, дай Бог – и самой России.

– Фонд культуры обещал деньги на издание второго тома Бутовича…

Сережа Бородулин стряхнул пепел с сигареты.

– Дали?

– Нет… А сколько раз тебя надули с квартирой? – спросил он.

– Раза два-три, – ответил я и тоже стряхнул пепел.

– Столько раз тебя Господь уберег от падения, ты просто счастливый человек!

Цокот копыт не был услышан по ту сторону кремлевской стены. Михалков тоже обманул Бородулина.

А через год с молотка были пущены Пермский республиканский ипподром и знаменитый конезавод № 9.

Второго парада Победы на Красной площади не произошло.

Я думал о Сурене… В Тбилиси, куда он ездил за оружием, Сурен жил в особняке богатого армянина, крупного торговца рыбой. Каждое утро слуга опускал в пустой кувшин, стоявший в комнате Сурена на втором этаже, пятьдесят долларов. Логика хозяина, вероятно, была такова: «Мало ли кем может стать в ближайшем будущем находящийся сегодня в бегах член центрального комитета партии «Дашнакцутюн»…»

Торговцу рыбой было сказано, что Григор находится в бегах, а на самом деле поэт занимался нелегальной работой.

Пермские бизнесмены отказали Григору в жидком газе сразу после того, как цены на этот продукт за рубежом резко пошли вверх. И армянские бизнесмены, которые заказывали газ, отвернулись от Сурена Григора, который одним только фактом своей уникальной жизни спас кавказскую страну от позора.

Перед отъездом Григора мы курили в моей коммунальной кухне сигареты «Ахтамар», последние, что у него оставались. Запах армянского табака и кофе, который я заваривал на газовой плите, наполнили помещение ароматами юга и того прошлого, о котором сегодня можно только догадываться.

Можно представить себе взгляд, брошенный из убогого окна глинобитного домика в Трапезунде. Взгляд на Черное море, блистающее, шевелящееся под лучами южного солнца, взгляд на горизонт и за него, туда, где сказочная Таврида. Воронцовский дворец, «корабль “Император” застыл, как стрела», буковые леса, Белая скала и другая скала, покрытая ковром «божьих коровок» у прозрачной речки Карасёвки в крымском предгорье. Ужасное и прекрасное будущее моего деда Давида.

– А где твои тараканы?

– Ушли, – ответил я, – после применения тиурама, опасного вещества, которое входит в средство по уничтожению тараканов – «Комбат» оно называется… Люди думали, что это вещество снижает потенцию у тараканов. Оказалось – не только у них. Ходят такие слухи… «Комбат» стал настолько популярен в Перми, что из города начали исчезать обыкновенные люди, не имеющие к экстремизму никакого отношения. Так говорят… А тараканы… Я думаю, что они вернутся.

Приехав из аэропорта, я опять сидел на кухне, курил, думал о Сурене и вспоминал прошлое. Моя университетская преподавательница в советское время слушала западные голоса. Однажды она пересказывала мне какую-то передачу. На западе считали армян первой интеллектуальной нацией в СССР, поскольку в Армении было самое большое количество личных автомашин на тысячу жителей. При этом ничего не говорилось о том, что эти машины конструировались и делались в основном славянами. Западные голоса провоцировали сознание тщеславных армян, погружая нацию в нереальность, еще большую, чем та, в которой она уже находилась.

Сурен – пришелец не из прошлого, а из древнего, забытого всеми мира, который когда-то существовал на земле. Он был одарен Богом гениальной генной памятью.

Папян свою родину бросил, а Григор – нет, какой бы нищей она ни стала. Ахмед свою жену убил, а Сурен – оставил, и никому не сказал – почему. Потому что поэт живет по своим правилам, тайному кодексу чести.

Я знаю, для чего Сурен Григор приехал в Пермь: для того, чтобы передать нам свой жестокий опыт: война не делает мир справедливее, людей – добрее и бескорыстней, а победителя – великим.

На прощание, в аэропорту, он сказал мне:

– Если я когда-нибудь эмигрирую, то только в Пермь.

Через две недели я получил в типографии его книгу. В течение полугода часть тиража я отправил с оказией в Ереван, часть – в диаспоры Москвы и Санкт-Петербурга, оставшиеся экземпляры передал пермскому поэтическому фестивалю «Пилигрим».

Человек сам выводит формулу своей судьбы, фортуны. Человек никому и ничем не обязан. Недавно я узнал, что Сурен перенес операцию: хирурги вырезали из его тела осколки… Ни слова не сказал мне, что ходит с железом в теле. Я ему завидовал: Григор выиграл битву жизни – реализовал собственное предназначение.

Он улетел, оставив на память свое стихотворение о гибели русского поэта Николая Бурашникова:

«Это не заговор, не дуэль, не приказ, это категорический отказ подчиняться законам нашего бытия. Я, потерявший надежды, вижу: этот мир – печь, которая уже погасла…».

Я лежал и читал его стихи: «Жизнь эта измеряется страданиями невинно осужденного… О тысячелетия – значит, философы качали воду?»

Вот она – поэтика мироздания, мистический дух верлибра. В каждом тексте он создавал новую ритмику. Он доказал, что слово было не только в начале, но и в конце.

О Господи, сколько можно читать! Помню, мама мне в детстве твердила: «Ты много не читай! Говорят, один парень на Бараньем Логу читал-читал и с ума сошел…» Я слушал ее, сидя за столом, кусал хлеб, хлебал суп – и читал, читал, читал проклятую книгу, стоявшую передо мной между тарелкой и кастрюлей.

Сурен Григор вернулся в Армению. Почему он вернулся? Потому что это он когда-то написал: «Я всегда жил в нашем старом доме. Нашей задымленной лампой я осветил мир. Я долго, очень долго искал окна нашего дома. В моей колыбели я качал небо. И в сердцах моих братьев и сестер я нашел свою дорогу, ведущую к дому». Потому что у него там родительский дом в деревне, у города Кафана, сын и дочка.

Есть такой эффект: стихи автора могут быть печальными, а сам он – счастливым человеком. Может быть, потому, что нашел дорогу к своему дому. Единственный армянский адрес, который я решил записать и когда-нибудь найти, – это ереванская квартира Сурена. Потому что решил: когда-нибудь я приеду к нему с детьми, чтобы показать им родину наших предков.

Потом опять шла война. Ночью я вспомнил о родном селе Ахмеда Дадаева. Вышел в Интернет и набрал в поисковой системе: Закан-Юрт.

С экрана выползло чудище моей любимой родины: «РОССИЙСКИЕ СИЛЫ НАНОСЯТ УДАР ПО БОЛЬНИЦЕ В ЗАКАН-ЮРТЕ.

Как сообщила сегодня Хьюман Райте Вотч, в начале ноября под Грозным была атакована психиатрическая больница. Представители Хьюман Райте Вотч в Ингушетии встретились со старшим фельдшером Умаром Узаровым в Сунженской районной больнице и старшей медсестрой Дагман Тепсуркаевой. По их словам, в больнице, обозначенной эмблемой Красного Креста, не было ни одного боевика, только 30 беззащитных пациентов. Как утверждает Узаров, статус больницы был очевиден: «Психиатрическая больница расположена на Сунженском хребте. Это отдельно стоящее здание, рядом никто не живет. Во время прошлой войны мы все время работали и ни разу не закрывали больницу. В этом году, когда российские силы стали подходить все ближе и ближе, мы сделали из белого полотна флаги с красным крестом и повесили их на здание со всех сторон, чтобы было видно – это больница».

В 8 часов утра 1 ноября Узаров на частной машине подъехал к воротам больницы вместе с главным врачом Рашидом Дадаевым, главным бухгалтером Алхазуром (фамилия не установлена), старшей медсестрой Дагман Тепсуркаевой и секретарем Хадишат Басаевой.

Дадаев сидел впереди рядом с водителем, держа на лобовом стекле большой белый лист бумаги с красным крестом, обозначавшим наличие в машине врачей. Стрельба началась, когда главный бухгалтер вышел из машины и открыл больничные ворота.

«Рашид и я заорали остальным, чтобы выбирались из машины и ложились», – вспоминает Узаров. Те выскочили и бросились в канавы по обочинам дороги. «Они стреляли по нам минут двадцать, из автоматов, а два раза – из подствольника… Мы – в канавах, а рядом с полями были окопы, где, похоже, и находились солдаты. Мы думали, что нам конец… Спустя минут пятнадцать увидели, как они приближаются к нам: не молодые, на вид – лет 30–35. Кто-то стрелял в воздух, кто-то по земле. У меня в руке был красный крест, и я велел женщинам плакать, чтобы они нас не убили… Они стали ругаться, приказали встать и идти с поднятыми руками к воротам больницы».

Один из солдат открыл стволом дверь машины и спросил: «Кто такой?» Однако Дадаев не отзывался. Тогда Узаров понял, что тот погиб, он сказал: «Это наш главный врач».

Басаева была ранена осколками, Тепсуркаева получила ранение ноги и тазовой области, Узаров – поверхностные пулевые и осколочные ранения. Они пешком вернулись в Закан-Юрт после того, как солдаты разрешили Узарову забрать тело Дадаева в село на больничной каталке.

Международное гуманитарное право запрещает нападение на мирных жителей и гражданские объекты, в том числе больницы. Женевские конвенции отдельно запрещают нападения на врачей; в соответствии с ними российские силы обязаны оказывать уважение и защиту медицинскому персоналу, медицинским формированиям и санитарно-транспортным средствам, а также уважать эмблему Красного Креста».

Я подумал, что в той психиатрической больнице вполне мог находиться мой сумасшедший дядя Михаил Попов. При известном стечении обстоятельств, там мог находиться и я. Но почему «мог»? Я же человек! Я там и находился… Такие дела, Ахмед. А Рашид Дадаев, возможно, твой дядя или брат.

Вскоре в руки мне попалась работа одного из специалистов экологического ведомства. Ученый утверждал, что тараканы исчезли из города вообще, и не только нашего города. «Всё равно мы победим!» – говорил знакомый мне депутат Госдумы.

Ученый Александр Логунов писал: о тараканах говорили, будто после атомного взрыва останутся только эти звери. На деле оказалось, что к середине XX века из домов исчезли черные тараканы, достигавшие размеров майского жука. Когда люди переезжали, они увозили черного таракана с собой, поскольку его присутствие считалось признаком достатка. Именно таким образом этот южный вид попал на Урал и дальше – в Сибирь, на дальний Восток. А рыжий таракан пришел в Россию в XVIII веке, во время Русско-прусской войны. Он появился у нас вместе с военными трофеями. Поэтому рыжий и получил название «прусак», а в Пруссии его называют «русак». Этот рыжий таскал отеку, мешок с яйцами, за собой. А самка черного была ленивей – откладывала яйца в укромных местах. Рыжий находил их – и поедал. Мелкий пруссак погубил черного великана. Но праздновал победу недолго. В начале третьего тысячелетия и он, рыжий, погиб. Возможно, причиной этого стали генно-модифицированные продукты. Или высокочастотная мобильная связь. В любом случае это дело рук человека.

Поэтому можно считать, что мы, суки, победили. В очередной раз.

Высоко в небе летел на юг армянский поэт, как перелетная птица. А под крылом самолета, далеко внизу, светились огнями наши разоренные родины: «пустыни, пустыни – и нет места для креста…» Он летел и беззвучно шевелил сухими губами, проговаривая свою первородную молитву, может быть, в сотый или тысячный раз:

«Обнимая усилившиеся дожди, я бежал по клавишам дорог, я искал, как выйти из этих страстей смерти. Я строил небо. Я соединил начало с концом. Но потопы разных времен все поглощали в одно мгновение. Когда будут исчерпаны все небеса, я завещаю, о Боже, мое сердце на растерзание диким птицам… Но остался пепел надежды и медленно поднимающийся крест. О огонь, что прострелил меня изнутри, о возмездие пустых мучений… И я возвращаюсь опять из ничего – и распускаются зеленью ветви. Синие колокола обступают меня, и тоскующее вино, и облатка ставят свою печать. О Боже, не зови меня на следующее жертвоприношение…»

Авиалайнер стремительно влетел в сухую мглу третьего тысячелетия.

Через полгода в Пермь приехал друг Сурена – Вагинак Арсенович, который в Карабахе был начальником штаба батальона. Я спрашивал его о войне, он отвечал: «О, Юрган, тяжело, Юрган, как это тяжело…» И все – больше ничего не говорил боевик. Он смотрел, как я пил водку гранеными стаканами, молчал и не притрагивался к алкоголю. Как будто дал себе какой-то зарок там, в горах, в то самое время дьявола, когда внутренние войска СССР по приказу министра Пуго открыли коридор в армянские районы для частей, укомплектованных азербайджанцами, чтобы устроить очередную резню стариков, детей и женщин.

Вагинак подарил мне большой черный крест из армянского абсидана, вулканического стекла, который до сих пор стоит на моей книжной полке. И вот уже я молюсь перед черным вулканическим крестом, шепчу, проговариваю в сумраке комнаты волшебные, сакральные, мистические стихи моего вечного друга Сурена Григора: «О Боже, не зови меня на следующее жертвоприношение…»

Я вспоминаю Инессу Васильевну – контрапункт моей жизни и камертон вечности. Она опять заходит в мой класс – со светлыми волосами, голубыми глазами, в белом халате, белых чулках и туфлях. «Я рада, – говорит она, – что вы попробовали писать стихи… Я тоже пробовала. Поверьте мне, поэзия – лучшее, что есть в этой жизни. Самое достойное применение человеческой силы».

Я молюсь, стоя на кухне, смотрю в темноту окна, курю и не вижу конца этой мистической войне с тараканами, соседями, ментами, с друзьями и коллегами, работодателями и лохотронщиками.

Сурен Григор улетел. О, конечно, придется воевать в одиночку, и, возможно, война будет короткой. О, я только-только начинаю понимать, что у поэта нет шансов выйти из этого мира победителем. Или хотя бы живым. Я один, и уже хорошо то, что вчера мне, будто в карты, выпало «очко» – XXI век.

Россия – консервативная страна, сильна традициями: большевики опять захватили банки и фабрики, расстреляли свидетелей и конкурентов, потом выпустили клоунов. И все началось сначала.

Утром я просыпаюсь, съедаю яблоко, бреюсь, обливаюсь ледяной водой, делаю гимнастику и пью кофе.

Потом я укладываю в черную сумку диктофон, телефон, фотоаппарат, записные книжки, авторучки, чай, шоколадку, сигареты и зажигалку.

Я выхожу из дома – голуби садятся в тополиный пух, взметая белые взрывы семян, по переулкам цветут яблони и сирень. И я бросаюсь вперед, будто танковый полк прорыва…

Мы еще посмотрим, кто кого. Правильно я говорю, дорогой друг ты мой, земляк по роскошной и безумной планете? Мы еще посмотрим, дорогой друг ты мой, великий армянский поэт Сурен Григор.

Еще как посмотрим. Мы посмотрим. И только прошу тебя, заклинаю: «…не зови меня на следующее жертвоприношение».

Не зови меня, Сурен Григор. Я больше не хочу слышать этих печальных песен, тоскливых и долгих, как мелодия дудука в утреннем тумане далеких Кавказских гор. Я больше не могу слышать… До встречи, мой дорогой друг. Нас так мало, так мало, друг ты мой, что на этой планете нам не разойтись. Поэтому, Сурен, конечно, до скорой встречи!


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю