290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Дети победителей (Роман-расследование) » Текст книги (страница 11)
Дети победителей (Роман-расследование)
  • Текст добавлен: 24 ноября 2019, 12:30

Текст книги "Дети победителей (Роман-расследование)"


Автор книги: Юрий Асланьян




Жанры:

   

Военная проза

,


сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 24 страниц)

Я сидел в ложе и аккуратно разрезал ножичком ананас. Ну конечно, думал я, какая свадьба без баяна, какой банкет без Асланьяна… На столах стояли бутылки с шампанским, водкой, виноградом, мясными блюдами. И конечно, с красными, белыми винами.

Да, господа, все было белым – это вам не черные отвалы Кизеловского угольного бассейна, рядом с которыми живут безработные шахтеры, ворующие по ночам цветной металл с железной дороги. Такое дело, господа, наше дело… Белое, как халаты ректора Пермской медицинской академии, главных врачей и других высокопоставленных медиков, входивших в Координационный совет движения «Наше дело». Белые дела – символ чистоты! Не уголовные, по которым идут голодные кизеловские шахтеры.

Я представил себе, что все кресла надо было вынести, внести столы, стулья, вынести, внести кресла обратно и расставить по рядам и номерам. Сколько же денег можно было передать на питание и одежду для пермских пацанов, нюхающих клей «Момент» в районе Центрального рынка?

Плюс плата за аренду, охрану, продукты, эстраду… Представьте, знаменитый Пермский театр оперы и балета имени Петра Чайковского на четыре часа был превращен в элитный кабак. А за спиной жрущего зала пел сам Газманов!

Жлобская идея… Вышел еще какой-то певец в футболке, на которой хорошо прочитывалась крупная надпись: LONDON. Я подумал: если первую букву перевернуть вверх ногами, то получится точнее.

– Он похож на Жириновского, – кивнула на сцену молодая особа, сидевшая напротив.

– Не оскорбляйте Жириновского, моего любимого артиста… Эх, поросеночек с чесноком.

Наш столик стоял прямо в ложе – ну что, вы поняли? Что это такое – дело нашей жизни? Нашей сладкой, как виноград, соленой, как черная икра… Конечно, меня хватило на один час. Но я успел выпить несколько бокалов сухого красного – назло врагам народа. Пью только красное, как старый революционер. Правда, потом надоело, налил водки, нормальной, пермской, не кавказской, не казанской какой-нибудь.

– Ваша профессия – журналист? – спросила сидевшая напротив меня молодая женщина со знакомым лицом.

– Нет, я – поэт! – гордо ответил я и высоко поднял голову, чтобы вертикально вбить в себя стопку прозрачной водки.

– Вы? Поэт? – она даже привстала.

– Да, – скромно ответил я, небрежно наливая себе еще. – Я – автор сентиментальных и других похабных стихотворений.

– Почему же вы так пьете? – изумилась она. – От тоски?

– Нет, от ее предчувствия…

Да вспомнил: встречал я эту женщину в редакции сельской газеты «Нива». Коллеги по-доброму называли ее «несжатой полоской».

– Меня звать Татьяной, – представилась она, – а вы, я вспомнила, Юрий Иванович, поэт-метафорист!

– Нет! – отверг я предположение неопытной женщины. – Я – карьерист и тайный маньерист!

– Ха-ха, – весело покачала она головой, – а что вы думаете о том, какой след оставила Пермь в великой русской литературе XX века? Вы же помните, здесь происходило действие романа Пастернака «Доктор Живаго»… Вам нравится «Мелодия Лары» Мориса Жарра? Великолепный фильм, не правда ли?

– Великая русская литература была не в двадцатом, а в девятнадцатом веке, – вежливо поправил я ее, – в двадцатом – не великая, но оставившая свой дактилоскопический след… С каждым веком все меньше великих русских имен!

Ну, девушка опять сказала свое «ха-ха». Казалось, она была не в себе, но по сравнению со мной столь молода, что я не стал считаться с этическим правилом.

– А сколько вам лет? – спросил я так, будто поинтересовался, который час.

– Мои лучшие годы уже прошли, – печально произнесла Татьяна, – на солдатских кроватях…

– Что-о? – откинулся я к спинке стула.

– Да, – подтвердила она кивком головы, – мой папа командовал ротой, поэтому детство прошло в казарме.

И тут мой взгляд упал вниз – в партер, где за одним из столиков я увидел представителя президента России Сергея Николаевича Зайкова. Чиновник сидел и аккуратно хлопал своими белыми длинными ладошками только что отзвучавшему певцу. Я вспомнил эти ладошки, разведенные в стороны, а потом сведенные в замок: «Ничего не поделаешь – война…»

Мое терпение было похоже на сон. Оно кончилось, когда Паша Алохин начал реализовать мечту о сцене и всенародной любви. После его косноязычной речи я решил покинуть благородное собрание. А может быть, меня тронула темная вера Алохина в правое дело и левые деньги. Конечно, я не знал точно, но предполагал, что где-то существует та самая граница, ниже которой человеку опускаться нельзя. Я искал ее на ощупь, держался зубами за воздух, а руками – за отлакированные локти перил.

Надо бы пережить это, а кто переживет? Если даже большие деньги не гарантируют безопасности настолько, что приходится ставить милицейские наряды за портьерами и в туалетных кабинках.

И только бесконечность Вселенной все еще дает нам какую-то сумрачную надежду.

Вскоре в одной из газет появилась корреспонденция под заголовком «Движение самых умных» – материал, конечно, заказной: над текстом стояла фотография, на которой Валя и Паша держались за руки, будто в детском саду.

Я чуть не заплакал от умиления… Валечка, ты прелесть моя, карамелька, ты слаще водки! Это было похоже на автобусную остановку под названием «Мичуринские сады шахтеров “Каменный цветок”».

Вообще, объявить себя умным – всё равно что назвать окружающих недоумками. Оксана и Валентина от всей души настраивали людей против Алохина. Знакомые сочувствовали мне, понимали, что я пошел в пиарщики от безысходности, а не потому, что мне эти женщины нравятся. Ну кому они могут понравиться, господи?

Я, поддатый, шел по улице и тихо скандировал: «Это не женщина, а бампер белорусского самосвала!» Я шел, покачивался и скандировал. И ни один мент меня не остановил. Потому что все были в туалетах оперного театра, на своих боевых постах.

Я вам кто – «психотерапэвт»? Помните, как произносил это Кашпировский? Я психоаналитик? Психиатр? Священник? Или собутыльник? Почему вы всегда едете ко мне? Как говорили раньше про социологов, поток негативной информации – один из губительных параметров профессии. Был я социологом. А теперь приобрел опасную профессию журналиста. Опасную для здоровья. И жизни.

Да кто к тебе едет? Ты сам всех ведешь, сучонок!

На следующее утро, умываясь на кухне под краном холодной водой, я услышал тихие шаги, а потом – нервно-паралитический голос соседки Людки.

– Ты хотя бы помнишь, кого вчера в гости к себе привел?

Я начал вытирать лицо полотенцем и думать, точнее, вспоминать: да, взял бутылку вина, какого-то мужика пригласил к себе выпить, кажется, из соседнего подъезда, мелкого и беззубого… Но при чем тут Людка – она разговаривает со мной только в силу крайней необходимости, а такие вопросы никогда мне не задает. Тут, похоже, повод имеется.

– Даже не помню, как звать его, – покачал я головой.

– Володя его звать, – тут же ответила Людка, – двадцать три года на зоне, вор… Его всё Балатово знает, кроме тебя.

– Ты серьезно? – изумился я.

– Серьезно… – с издевкой произнесла она. – Когда я услышала шум и включила свет в коридоре, он как раз стиральную машину из твоей комнаты выносил!

– И что дальше? – испугался я за свою последнюю собственность: конечно, когда я встаю с похмелья, я не смотрю, стоит моя машина в углу комнаты или не стоит.

– Что-что… Велела ему занести машину обратно – сказала, иначе милицию вызову… Занес, куда он денется.

Я смотрел на свою соседку с растерянностью, восторгом и благодарностью. Я не ожидал от этой женщины столь благородного поступка, даже в том случае, если он ей ничего не стоил.

– Спасибо, Люда, – пробормотал я, – постараюсь, чтобы больше такого не было…

Я вернулся в комнату, сел на кровать и уставился в угол, где стояла она – стиральная машина «Малютка». Конечно, воровали и до Володи. Но самое интересное – кто и что воровал. Два раза подозрение пало на слесарей, обслуживающих дом. Один раз после них пропала мясорубка с кухни. В другой раз мы не нашли тяжелую медную ручку от душа, которая, по моим прикидкам, числилась ровесницей дома. Я вспомнил, что в шестидесятом году в России еще не было пунктов приема цветных металлов и медь, бронзу, алюминий можно было найти где угодно. Кстати, мясорубка тоже была цветной, из какого-то алюминиевого сплава. Ручку мы не смогли найти после ухода слесаря, который ремонтировал душ. Я смотрел на стиральную машину и думал о Володе, воре, которого знает всё Балатово, кроме меня. А следовало подумать о собственном образе жизни, губительном для здоровья и моих банковских счетов в швейцарских банках.

Из обзора

Наследственная война.

Неудача в Крымской войне склонила даже военное начальство к мысли о прекращении военных действий в Дагестане и признании над ним власти Шамиля… А Чечня, отказавшись от Шамиля, наконец-то высказалась за вхождение в Россию, причем нигде на Кавказе это не решалось так, как здесь: прямым голосованием на площадях. У народа (чеченцы так и зовут себя – нахче – народ) попросту не было своих ханов и беков.

* * *

Шамиль сдался в плен в день коронования Александра II. Император устроил в честь пленника парад и расцеловал его под солдатское «ура!»…

Вроде бы Александр II закончил войну, и вроде бы победно. Но спустя двадцать лет его сподвижник М. Т. Лорис-Меликов предупреждал, что в кавказских губерниях по-прежнему верховодят беки и агалары – покровители воров и разбойников, что русские люди и капиталы туда не проникают и не рвутся проникать. Первую попытку обособить себя от России горцы предприняли сразу после крушения царизма. Вторую, после крушения большевизма, переживаем мы.

Царское правительство выселяет вайнахов (чеченцев и ингушей) с плоскостных территорий, а на их землях размещает казаков как передовые отряды колонизации окраин.

«Литературная газета», 1995 год.

* * *

Чечревком.

«Кавказский стол» (информационный отдел при народном комиссариате по делам национальностей): «Первое место по заслугам перед советской властью следует отдать чеченцам и ингушам, они почти поголовно вооружены и наносят казацким бандам непоправимые удары».

В благодарность, согласно протоколу Административной комиссии при президиуме ВЦИК от 2 января 1922 года, к Чеченской автономной области присоединена территория станиц Сунженского округа.

«Независимая газета», август 1996 года.

Я продолжал знакомиться с историей компании «ДАНАЯ», биографиями президента Павла Алохина и генерального директора Михаила Демченко. В одном столичном издании нашел рассказ о том, как, будучи аспирантами, Паша и Миша поздним вечером возвращались в снимаемый угол и часто ложились спать голодными. В этом месте мне захотелось всплакнуть, но я пересилил себя и улыбнулся: в настоящее время основатели компании напоминали разжиревших бульдогов. Аспирантами представить их было невозможно даже в страшном сне. Сегодня, как утверждало другое издание, у президента и генерального директора нет времени на личную жизнь. Я, чтоб не зарыдать, вспомнил, что Паша любит коллекционировать девочек и иностранные машины – сам об этом заявил в другом издании. В свои 37 лет олигарх еще не женат, поскольку, как вывернулся наизнанку пиарщик, заслужить благосклонность Алохина дано не каждой (похоже, многие пытаются заслужить, но удается не каждой, а через одну-две). Не каждой ДАНо – значит, это должна быть такая ДАНАЯ, ё-мо-ё…

Поэтому, писал корреспондент, всю свою нерастраченную любовь Паша отдает машинам и с азартом вращает рулевое колесо рейнджровера. Во! А меня называют черным пиарщиком – да я, невинный, белее первого снега.

А другая газета написала, что Паша инкогнито ездит в трамвае, с сочувствием разглядывая лица своих полуголодных сограждан. И все-таки я не выдержал – заплакал: какой человек! В интервью утверждал, что цены в магазинах знает! Знает… Какой человек! Цены знает. Разглядывает голодные лица, или полуголодные… Я проплакал весь вечер, и никто меня, суку, не смог остановить.

Перед выходом первого номера газеты «Наше дело» состоялся мой второй разговор с Алохиным. Между нами опять стоял диктофон, а видеокамера находилась справа – на плече Валентины Севруг, которая снимала встречу, поднимая факт до уровня исторического события. Похоже, девушка собралась быть летописцем государственной звезды первой величины.

Правда, девушкой ее можно было назвать только из пиаровских соображений.

«Лучшее, что тебя может ожидать, – мелькнуло у меня, разозленного навязчивым контролем, – это интернат для престарелых».

Эта морковка, похоже, жестко взялась за контроль всего процесса жизнедеятельности олигарха. Всего психофизиологического процесса – интервью, мочеиспускания, семяизвержения, ну и других оправлений.

В конце беседы я спросил Алохина, есть ли у него идея – предложение для слогана, который мы поставим на первую полосу газеты. Вроде лозунга «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» – и это я, недоумок, сказал живому представителю современной российской буржуазии. Еще живому.

– Есть! – уверенно ответил еще живой олигарх. – Недавно мне делали операцию – вырезали аппендицит. Случай, врачи утверждали, был тяжелый, а в бреду, дескать, я произнес: «Все равно мы всех победим!»

– Замечательно, – обрадовался я тому, что ничего не надо выдумывать.

Правда, позднее у меня появились сомнения, связанные с этой революционной фразой, вернее с одним словом, еще точнее – со значением местоимения для самого Алохина – «мы»… Может быть, все-таки «я»? По-бе-дю… Или по-бе-жу? Ну и куда он побежит, господи…

Из обзора

Второй век.

Летом 1922 года частями Красной Армии была проведена первая крупная операция по усмирению Чечни. В марте 1925 года в операции по разоружению участвовал 6-тысячный отряд Красной Армии с бомбардировкой и артиллерийскими обстрелами…

«Аргументы и факты», 1996 год.

* * *

…Во время коллективизации началось восстание под руководством Шиты Истамулова. Осенью 1931 года он был застрелен, и его брат организовал новый отряд, действовавший до 1935 года. Восстание в Ножай-Юртовском районе, массовые аресты. В 1933-м НКВД провоцирует восстание в Шалинском районе. В августе 1937 года – операция по изъятию «антисоветских элементов», арестовано 10 тысяч человек. Восстание 1940 года – под руководством Хасана Исраилова. После окончания Финской войны часть горной Чечни осталась за временным народно-революционным правительством. В феврале 1942 года восстание поднял бывший прокурор Чечено-Ингушетии Майрбек Шерипов, брат известного большевистского руководителя Чечни в 1917 году. Шерипов и Исраилов соединились. Их правительство выпустило воззвание к чечено-ингушскому народу, в котором говорилось, что кавказские народы ожидают немцев как гостей и окажут им гостеприимство только при полном признании независимости Кавказа. Весной 1942 года советская авиация дважды бомбила Чечено-Ингушетию. В некоторых аулах живых было меньше, чем убитых авиацией. При этом во время немецкой оккупации немцы не сумели захватить Чечено-Ингушетию.

Во время переселения те аулы, которые находились в горах и были недоступны, просто уничтожались. Жителей топили в озере Кезеной-Ам, сжигали в зданиях, забрасывали гранатами. Вспыхнуло новое восстание – абречество. Для подавления направлены несколько дивизий НКВД. К середине 1950-х восстание подавлено. Но только после воссоздания в 1957 году ЧИ АССР партизаны постепенно прекратили террористическую деятельность. Вместо районов, отошедших Грузии, Дагестану, Ставрополью и Северной Осетии, были из Ставрополья выделены для ЧИ АССР Каргалинский, Наурский и Шелковский районы с терскими казаками и ногайцами. Казаки постепенно уехали. С 1957 до 1980-го крупных выступлений не было. Массовые выступления начались в 1988 году, как экологические, против строительства биохимического завода в Гудермесе».

«Независимая газета», 1991 год.

Вообще-то меня смущало немногое, только то, что газета «Наше дело» напоминает известную итальянскую мафию «Коза ностра», что в переводе означает то же самое – «Наше дело». Если номер на первой полосе поставить каким-нибудь крупным кеглем, то наша газета будет похожа на корочку уголовного дела.

Так мрачновато пошутил наш верстальщик Слава.

Мне нужен был удачный снимок на первую полосу первого номера – для коллажа. Из пачки, принесенной фотокором, я выбрал одну фотографию: Паша сидел в кабине истребителя МиГ-31 во время проведения военно-воздушного праздника. На компьютере мы нарисовали облака. Поставили логотип «ДАНАИ». Написали сверхзвуковой текст.

Послали первую полосу на утверждение в офис компании. Посыльный вернулся и передал, что Паша недоволен формой своего носа. Я подумал, что вообще эту претензию надо бы предъявлять не нам, а папе с мамой. Я представил себе, как он разглядывает свой нос в профиль – с помощью двух зеркал… Господи, где Николай Васильевич Гоголь, русский писатель?

Ну Слава сделал нос более прямым. Что говорить, мы сразу начали заниматься рукоприкладством, как настоящие мордоделы. Достали из Интернета какого-то ястреба, чтобы придать окружающей Пашу атмосфере полетную высоту. Хотя, конечно, истребитель стоял на взлетной полосе военного аэродрома.

В последнее время город стал вызывать у меня знобящее чувство отвращения. На горячем асфальте плакали таджикские дети. Цыганки в цветных юбках курсировали возле областной поликлиники, ловили в круг доверчивых стариков, приехавших к врачам из деревень на последние деньги. «Наперсточники» у рынка и лохотронщики рядом с областной администрацией. Дикий, пьяный, безумный люд. Дамы с легким флером продажности и без него. Мужики со «счетчиками» в карманах, на которые они ставят друзей и подруг. Обрюзгшие таксисты с мокрыми губами. Энтропия империи, смрад распада, убогость безбожия.

Было 12 часов дня – пик моей работоспособности. Потому что я – тот самый ишак, осел, который каждый день ровно в 12 часов дня кричал на скале в крымской деревне Пролом. Ровно в 12 – минута в минуту, будто куранты. Каждый день. Люди с наскальным ослом часы сверяли. Так и жили – по ослиному времени. Он пасся на зеленой полянке, примерно, в двухстах метрах от саманного домика под скалой. Прошло пятнадцать лет после Отечественной войны. Мы с сестренкой Анютой, пяти-шестилетние, поднимались на скалу, где начиналось какое-то бесконечное плато с виноградниками, и быстро, как нам казалось, бежали посмотреть на этого диковинного ишака.

Кажется, в армии, где следишь за каждым часом своего времени на посту, я заметил, что ровно в 12 часов дня я испытываю необычайный, космический прилив сил. Я только не кричу, как ишак, от радости, что жив, здоров и крайне умен. Я – Асланьян, осел, привязанный веревкой к колышку, вбитому в почву. Соседские дети прибегают ко мне и с изумлением смотрят на это жизнерадостное домашнее животное.

Итак, пик. Я за один час написал материал на две машинописные страницы. Попил чайку, пожевал свежей травы. Объем энергии нарастает в геометрической прогрессии, когда векторы желания и воли совпадают.

В окно увидел толпу у входа в губернаторскую резиденцию. Быстро вышел из здания через корпус «Б» и сразу очутился напротив того места, где разворачивалось действие.

Две шеренги пожилых и бедно одетых людей телами перекрыли путь трамваям и машинам. Вокруг стояли группы поддержки и оцепление милиции – без дубинок и даже без пистолетов. Стражи порядка с усмешкой наблюдали за жертвами перестройки. По безумным революционным взглядам я понял, что это были коммунисты-ампиловцы. Они скандировали лозунги, они готовы были умереть тут – у губернаторской стенки, не приходя в сознание. Менты потихоньку теснили бунтовщиков от мраморного здания. Я побоялся подойти ближе, чтоб не подвергнуться непредсказуемой психической агрессии. О боже, эти люди никак не могли понять, почему санитары и комиссары бросили больных и раненых соратников, закрывшись в офисах и казино. Жаль было стариков. Я вспомнил об одной соседке по дому. В очередной раз она вышла из психобольницы и рассказывала бабам во дворе: «Представляете, лежу в палате, а вокруг – одни психи!»

Через две-три минуты к дверям администрации осторожно сдал задом большой грузовик земляного цвета, и люди, одетые рабочими, начали поднимать из кузова деревянные щиты на железобетонный козырек, нависший над входом. Я понял, что на помощь милиции пришли омоновцы, решившие на всякий случай прикрыть и стекло второго этажа, если полетит пролетарский булыжник. Да где ему тута взяться, булыжнику?

Представляю, как душно было омоновцам сидеть в железном фургоне. Несчастные герои, нелегальные агенты – менты вообще прикрывают друг друга и страшно мстят, если кого тронут. Конечно, у нас милиционера любой обидеть может, как выразился журналист, арендованный управлением внутренних дел.

Грузовик отъехал. И неожиданно сбоку к входу в здание взлетела по пандусу белая «Волга», а за ней – черный джип. Менты мгновенно перекрыли вход в резиденцию. Из первой машины появилась невысокая темная женщина с горбатым носом, за ней – юноша в аккуратном костюмчике. Из второй – рослые охранники в черном.

– Царское отродье, вон из России! – скандировала толпа, сдерживаемая милиционерами.

С гордо поднятыми головами, ни разу не взглянув по сторонам, потомки Романовых прошли в здание губернской администрации.

– По линии Багратиони, – произнес интеллигентного вида мужчина, державшийся, как и я, немного в стороне от толпы.

– Ага, – согласился второй, стоявший с ним рядом, – это грузинское разливают у нас на Долгопрудном.

Мужчины засмеялись. Я понял, что они москвичи.

– Вы демократы, что ли? – спросила крайнего мужика осторожно проходившая мимо старуха.

– Да нет, мать, мы не эти, мы те… – ответил он и махнул рукой, понимая, может быть, всю безнадежность ситуации.

Много ли человеку надо – вот, например, назвать гостей «царским отродьем», но так назвать, чтобы тебя все услышали. Помню, как в анапском ресторане пьяная баба кричала на весь зал: «А я под Высоцким лежала, ты понял?» Он понял – женщине больше и гордиться в этой жизни нечем.

Из обзора

Первая Чеченская.

«Журналистов кидают лицом в грязь, бьют прикладами, засвечивают пленки. Станицу Ассиновскую, практически стертую с лица земли ракетным обстрелом с вертолетов (среди мирного населения десятки жертв), фотографировать сложно до крайности»…

40—50-летние чеченские мужчины все родились в Казахстане, а значит – полностью политическая элита. Колоссальный авторитет стариков в чеченском обществе делает их жизненный опыт точкой отсчета образа будущего. Даже ополченцы оппозиционного правительства снялись с позиций в Надтеречном районе и ушли к Дудаеву: «С Дудаевым мы потом разберемся». Характер рассуждений – посмертный: «Пришел купить гранаты для жены и дочерей. Если солдаты полезут, то пусть хоть парочку на тот свет захватят». Крестьяне продавали скот и машины, чтобы купить оружие, оно им не роздано, а куплено на свои кровные. «Калашников» – 600 долларов, столько же «макар», лимонка – 15 долларов. Откуда оружие? 50 тысяч стволов оставили ушедшие российские части. Остальное? «Из Надтеречного» – не скрывают торговцы оружием, то есть от вооруженной Москвой оппозиции… Общее место в рассказах чеченцев – «дудаевская мафия разворовала нефтяные деньги», но сплотились трудяга, бандит и торговец оружием. А замминистра по делам национальностей России высказался: «Криминализованная нация».

«Общая газета», декабрь 1994 года.

Наступил сентябрь. До начала избирательной кампании время было, и Алохин решил использовать его в полной мере. Устроить собственной фирме небольшой день рождения, маленький семейный праздник.

И этот день, посвященный семилетию «ДАНАИ», запомнился тем, что вся километровая эспланада была покрыта людьми, будто красной икрой. У меня появилась мысль: организаторы в таком именно качестве хотели бы видеть россиян. В качестве лососевой икры на куске хлеба со сливочным маслом. Я вспомнил банкет в оперном театре. И песню «Остаюсь с обманутым народом…» С обманутым народом остаются не в офисе компании «ДАНАЯ», не в концерном зале «Россия», а на нарах, в бараке или в коммунальной квартире. Поэтому песня «Остаюсь с обманутым народом…», прозвучавшая со сцены оперного театра, – это всего лишь отчет авторов перед корешками, смотавшимися за границу.

Праздник «ДАНАИ» запомнился как кинохроника на громадном экране: возле десятиэтажного здания Законодательного собрания области работал реанимационный центр ГО и ЧС. Сюда одна за другой подъезжали машины «скорой помощи» – вот для чего Алохин поставлял их для больниц Прикамья. Пробитые головы, поломанные руки и ноги, кровь… За медицинской помощью обратились 234 человека, 24 из которых были госпитализированы, а шесть пострадавших находились в тяжелой алкогольной коме. Шестьдесят шесть пришлось выводить из состояния обморока. Общественный порядок охраняли 923 милиционера. На городской эспланаде в тот день собралось – по разным источникам – от 250 до 400 тысяч участников мероприятия.

К эстраде, где появилась Алёна Апина, было не подойти, не проползти, не пролететь.

О, я уже все больше подозревал, что ночами, под одеялом, Паша Алохин мечтает о всенародной любви… Отсюда зависть и турбореактивная тяга к тем людям, которые находятся в эпицентре общественной жизни. Всенародная любовь – когда весь народ любит, каждый человек, одновременно. Так любит, что олигарх кричит от наслаждения.

Толпа сбивала шашлычников с ног вместе с мангалами. Бомжи и старухи собирали «Чебурашки», довольные своей необыкновенной, свободной, счастливой, щедрой жизнью. А в это время певец Александр Буйнов пел с эстрады, убеждая народ в том, что он «пермский простой бамбук», – и ему все верили, как Паше – на 200 процентов.

Я не люблю участвовать в массовках, особенно в тех, где правым всегда остается последний, сказавший свое неизбежное слово.

Вечером я пошел к Феде Зубкову с бутылкой – в логово инвалида, притон мрака, убежище духа, где хранилась граальская чаша слез, соплей и алкоголя.

Конечно, я мог встретиться с ним только здесь, в темном переулке. И это хорошо, что друг другу попались именно мы, а не кто иной, более вооруженный.

Коля Бурашников стоял у забора психиатрической больницы – там, где улица Революции уходит в сторону Центрального рынка. Вечером это не очень популярная дистанция у горожан. Он стоял в своем длинном пальто, прислонившись спиной к серым доскам ограждения, и пил из горлышка. Я заметил ему, что это не очень удобно, хотя и романтично – напоминает позу полкового трубача.

– Пить стоя, из горла, в сумерках, у забора психушки – это похоже на вдохновение, – ответил он, посверкивая стеклянным глазом. Хорошо, на меня падал свет единственного фонаря.

– Пойдем к моему другу, – предложил я, – он тут живет…

По улице Куйбышева мы прошли два квартала вверх от Камы и свернули в другой переулок, к кинотеатру «Алмаз». Федины окна на углу первого этажа светились, призывая путников теплом и светом. И дверь у него была открыта. Мне показалось, что волосы и борода хозяина стали длиннее.

И только после второго стакана он сообщил мне, что Сашу Боброва перевели в Генеральную прокуратуру России.

– Ты понимаешь, что произошло?! – воскликнул Федор.

– Еще бы, – согласился я, – следователь меня целенаправленно использовал и удачно реализовал пиар своей корпорации в карьерных целях.

– Ты обиделся?

– Нет, я даже рад, что именно он попал в Генпрокуратуру, а не кто иной. Лишь бы оказался тем, за кого себя выдает.

Федя Зубков, бывший бард и аспирант-историк, сидел в старом как мир кресле с приставленными к нему по бокам костылями и грустно смотрел на меня. Ему был недоступен праздник на улице «ДАНАИ».

– Ты так говоришь, будто ценишь Генпрокуратуру больше, чем, например, МВД…

– Что ты! – испугался я. – Как ты мог подумать такое? Ты знаешь меня двадцать лет! Сколько выпито вместе…

Мы тут же вспомнили о выпивке и пожалели, что море времени потратили впустую, на разговоры ни о чем. Действительно, если ты не пьешь, то че делать? А если пьешь, то кто виноват? Водочка, она снимает с повестки дня все неудачные вопросы. К примеру, такие: жена моего друга Славы Дрожащих спросила мужа: «Ты поэт?» И добавила: «Ты говоришь, что ты поэт, а у нас в бухгалтерии тебя никто не знает!»

Уже через полчаса мы были далеко от «Алмаза» и миллионной Перми с ее миллиардами тараканов. История человечества занимала наши праздные умы.

Все это, конечно, не могло продолжаться долго, поэтому мне пришлось бежать за водкой, чтобы не дать погаснуть скудному светильнику разума. При этом краем сознания я заметил, как в центре мироздания сидят три русских богатыря: одноглазый, безногий и безумный, который сорвался куда-то – и вот уже бежит и падает на пути к светлой цели. Светлой, прозрачной, белой.

Когда я вернулся, Коля как раз начал рассказывать Феде занимательную историю из своей богатой богемной жизни. Я запомнил ее драматический сюжет, связанный со стеклянным глазом, хрустальной стопкой и швейной иголкой. Может быть, для того этот вечер и случился, чтобы я запомнил ее, эту странную историю.

– Интересно, – покачал головой я, – а зачем они хотели тебя убить?

– Не знаю, – ответил Бурашников, – похоже, каким-то образом я вызвал их ненависть, но не заметил этого.

– Заметил, только на подсознательном уровне, иначе зачем ты стал разглядывать стопку на просвет своим единственным глазом? – возразил я. – Я не видел, что ты делаешь это постоянно, хотя бы сегодня… Пьешь, сука, не глядя.

Чего тут говорить… Коля – человек светлой крайности, поэтому у большинства он вызывает чувство приязни, а у другой крайности – должно быть, ненависти. Поэтому и захотели убить, надсмеяться над одноглазым, который не заметит иголочку в стопке с водкой.

Я курил, вспоминал поэта Виктора Болотова, которому Коля посвятил свое стихотворение о крушении непобедимого линкора «Империя». Вспоминал, как Болотов публично называл меня эпигоном и графоманом на обсуждениях рукописей в Союзе писателей, как благодаря этому морячку я только через десять лет сумел опубликовать первое стихотворение. Он ставил мне в пример талант «из народа» – Николая Бурашникова, автора замечательной строчки: «И сказал я другу: пойдем, выйдем за угол – и подеремся».

Много чего вспоминал… Воспоминания были постоянными, как просмотр лучших фильмов из личной коллекции. Лежал с закрытыми глазами и видел улицу деревни Неволино, где я с радостью ступил на тропу тайной войны, не подозревая о том, что делаю.

На берегу Ирени стоял трехэтажный купеческий дом, в котором находилась школа-санаторий для туберкулезных детей. Метровые кирпичные стены напоминали крепость. За речку вел узкий навесной мост на толстых и ржавых тросах. А там – долина-равнина с лесистыми холмами вдалеке, последними отрогами Уральских гор.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю