Текст книги "Занавес приподнят"
Автор книги: Юрий Колесников
сообщить о нарушении
Текущая страница: 28 (всего у книги 43 страниц)
– Может быть, скажете, что и его отца тоже я предаю? – съязвил Гаснер. – Он ведь тоже еврей!
– Что касается отца мальчика Бениамовича, то смею вас заверить, он не нуждается в помощи миллионера Гаснера, а наоборот: Гаснер может только мечтать о помощи таких людей, как Бениамович, когда это им приспичит… Еще приспичит, не торопитесь… А этот человек боролся против фашистов, вы же в дружбе с ними, но все равно висеть вам на одной виселице с нищими иудеями…
– За меня не волнуйтесь! А вот вам надо бы поберечь свою голову… Да, да! – вспылил мануфактурщик. Его лицо покрылось крупными каплями пота, словно он вышел из парилки. – И пожалуйста, не приходите ко мне с такими разговорами. Вы типограф? Вот и печатайте себе всякую макулатуру, а меня не трогайте. Я же не трогаю вас! Что касается того, хороший я иудей или плохой, не ваше это дело!
– Вы не иудей, Гаснер, нет… Вы иуда! Это большая разница…
– Уходите из моего дома! – вскочив со стула, затрясся, точно в лихорадке, Гаснер. – Уходите, слышите!.. Или я сейчас вызову полицейского!
– Замолчите! – цыкнул на мануфактурщика типограф и резко поднялся из-за стола. – Не то я расшибу вот эту банку с вареньем о вашу голову!.. Я и раньше знал, какой вы негодяй, но все еще надеялся, что хоть чуточку человеческого в вас осталось, однако ошибся. Стопроцентный мерзавец! И помяните мое слово – вы еще за это поплатитесь…
Рузичлеру хотелось бежать из дома мануфактурщика, но он сдержал себя и, не сказав больше ни слова и не взглянув на Гаснера, медленно удалился. Однако не успел он перешагнуть порог, как увидел притаившуюся в испуге жену богача. Все это время, оказывается, она стояла за дверью… Типограф бросил на женщину презрительный взгляд и, не прощаясь, пошел к выходу.
Обомлевший от испуга и удивления, Гаснер остался в в гостиной. Он никогда не видел этого человека таким разъяренным и уж никак не представлял себе, что услышит от него в собственном доме подобные оскорбления.
Казалось бы, Гаснер должен был чувствовать себя победителем в жаркой стычке с Рузичлером: он не согласился сделать то, о чем тот просил, чуть ли не умолял его. Но эта «победа» нисколько не радовала его. Напротив, он испытывал страх: ему казалось, что вместе с типографом на него обрушились десятки и сотни ему подобных и что теперь никакие богатства, никакие сыщики и полицейские не оградят его от их презрения, гнева и мести.
– Хорошенькое начало нового года!.. – встретил Гаснер вошедшую жену, по лицу которой понял, что она слышала разговор с типографом. – И все, конечно, пошло кувырком… А с чего началось? С карт. Не хотел же играть, так нет – а вдруг выиграю? Вот и выиграл… Еще не известно, чем вообще все это может кончиться?!
Лулу Митреску разыгрывал спектакль – паясничал, и наслаждался своим умением перевоплощаться. Этого качества у групповода Митреску и в самом деле не отнять было.
– Погибает талант! – насмешливо заметил Жорж Попа. – Глядишь, стал бы знаменитостью среди актерской братии, а приходится прозябать…
– Ах, мой дорогой мсье Попа! Что там говорить обо мне, – мелодраматично ответил Лулу. – Ты командир целого легионерского «гнезда» и вскоре можешь возглавить движение во всей этой проклятой местности! Уму непостижимо, какая слава тебя ждет! Какое будущее открывается перед тобой, какие грандиозные шансы взлететь к вершинам власти!.. А ведешь себя хуже барышни. Честь легионера! Ты, я вижу, не понимаешь, насколько опасна возникшая ситуация… Не знаешь, что надо немедленно предпринять, чтобы избежать надвигающейся катастрофы! Тянешь кота за хвост, надеешься на авось да небось, дескать, все обойдется, само собой уляжется да утрясется… Нет, мой дорогой мсье Попа, опрометчиво так думать. Очень! Честь легионера!..
– Посмотрим… – неопределенно ответил Жорж. – Только перестань, ради бога, говорить со мной в таком игривом тоне… Мать она мне все же!
Лулу деланно расхохотался, как бы подчеркивая этим беспомощность Жоржа и его нерешительность.
Попа был в затруднительном положении. Мать случайно услышала его разговор с одним из легионеров о взрыве на электростанции. Ничего определенного она не узнала, но причастность сына к варварскому акту стала для нее почти очевидной. Мысль о том, что и ее сын в какой-то мере повинен в гибели людей и аресте парня, с матерью которого она училась в гимназии и дружила, не давала ей покоя. В тот же день она вызвала Жоржа к себе, стала расспрашивать его, требовать полного признания. Жорж все отрицал. Он высмеял ее подозрения.
– Да, что ты, мамуся?! – улыбаясь, говорил он. – В голове не укладывается, как ты могла подумать обо мне такое?! У тебя, наверное, опять температура поднялась? Хочешь, я вызову врача?
В минуты, когда Жорж так терпеливо и ласково убеждал мать в ошибочности возникших подозрений, ей становилось легче: казалось совершенно невозможным, чтобы ее единственный и добрый мальчик, в котором она души не чаяла и ради которого еще жила, упорно борясь с тяжким недугом, был способен на такую жестокость.
Но наедине со своими мыслями она вновь и вновь возвращалась к случайно подслушанному ею разговору сына с кем-то из его друзей и к событиям того дня, когда произошел взрыв. Она вспомнила, что на вечере у Раевских сразу, как только погас свет, Жорж исчез и долго отсутствовал. Когда же он вернулся, то был очень возбужден, стал пить вино, чего до тех пор не делал. Это удивило ее, она забеспокоилась: не заболел ли он? Свое длительное отсутствие Жорж объяснил ей тем, что ездил на электростанцию узнать, что случилось и скоро ли будет исправлена линия. И только вскользь, как-то странно, нехотя упомянул о взрыве. Напряженно старалась она вспомнить, намного ли позже того, как погас свет, и насколько раньше того, как кто-то крикнул, что в городе возник пожар, сын покинул дом Раевских. Ее мучил вопрос – успел ли Жорж побывать на электростанции до взрыва? Всякие версии и слухи, которые уже распространились в городе, ей рассказывала прислуга. О том, например, что свет погас сначала только на «проспекте», и тогда два монтера, дежурившие на электростанции, отправились ремонтировать проводку на линии. Поэтому, дескать, убийцам и удалось так легко справиться с оставшимися на электростанции людьми!..
Многие годы мать Жоржа болела астмой. Теперь ее состояние ухудшилось, участились кашель, приступы удушья. Она чувствовала, что болезнь катастрофически развивается и что роковая развязка не за горами. С тем большей настойчивостью при встречах с Жоржем она стремилась рассеять свои сомнения, установить истину. И чем больше она обо всем этом думала, тем чаще становилось ей невмоготу от неизвестности. Ее терзали предчувствия, подозрения. Она потеряла покой.
– Хочу умереть с твердым убеждением, – сказала она Жоржу, – что сын у меня честный, порядочный человек! Умоляю тебя, Жоржик, скажи правду… Или в самом деле ты скрываешь от меня что-то ужасное, признайся! Если так, то какой угодно ценой ты должен освободиться от мерзости, прилипшей к тебе под чьим-то дурным влиянием. Уж лучше попасть в тюрьму, понести заслуженное наказание, но, в конце концов, стать достойным уважения человеком, чем вечно таить от людей свою вину, испытывать угрызения совести или, что еще хуже, превратиться в закоренелого преступника… Я не в силах смириться с такой перспективой. Мои дни сочтены, Жорж… Но прежде чем уйти из жизни, я готова сама рассказать в полиции о своих подозрениях. Иначе я не выдержу… Пусть разберутся… Я должна знать истину, чтобы быть спокойной за твое будущее, а если надо, то чтобы спасти тебя для этого будущего… Ради этого я готова жертвовать всем, что у меня еще осталось, Жоржик!
Жорж понимал, что мать не уверена в правильности своих догадок, что она колеблется, и продолжал отрицать свою вину, высмеивал ее подозрения, называл их вздорными, несерьезными, глупыми, лишенными всякого здравого смысла, навеянными длительной болезнью. Он надеялся, что резко ухудшающееся здоровье матери заставит ее прекратить эти изматывающие нервы разговоры. И вновь с улыбкой выслушивал ее слова об обращении в полицию, будучи твердо уверен, что она никогда этого не сделает. Только грозится.
С усмешкой рассказал он об этом своему приятелю. Однако, к удивлению Попа, групповод Митреску реагировал на это сообщение совсем иначе, чем он сам.
– Так не пойдет… – заметил Лулу и после минутного раздумья категорически заключил: – Это не пустая угроза! Надо немедленно, любыми средствами в корне пресечь малейшую возможность такого поворота событий…
– Напрасно ты всерьез принимаешь ее болтовню, – робко возразил Попа. – Она же мать, понимаешь?.. Больной человек… Куда она пойдет? Ерунда. Не будем спешить. Увидишь, со временем все уляжется, утрясется само собой… Сейчас главное – не пороть горячку…
– Заткнись! – рявкнул вдруг Лулу и, вскочив со стула, подошел вплотную к Жоржу. – Слюнтяй ты, и больше никто!
Жорж уловил недобрый огонек в глазах групповода, хотел было как-то оправдаться, но тот, резко взмахнув рукой, как бы разрезал ладонью воздух и отчеканил:
– Никаких оттяжек! Либо в течение ближайших суток ты добьешься от своей мамаши безусловного согласия молчать, либо без твоего участия мы сами добьемся этого! Но тогда…
– Что «тогда»? – прервал его Жорж с ноткой издевки в голосе. – И кто это «мы»? Ты, что ли?
– Не твое дело! Но тогда и вот эту… – он неожиданно и сильно щелкнул по лбу. Жоржа, – вот эту глупую, сентиментальную башку придется отделить от туловища!
Попа чувствовал, что на лбу его вспухает шишка, но не подал виду, подчеркнуто медленно достал сигарету и закурил. Предупреждение групповода заставило его задуматься. Бесславный конец, который прочил ему Лулу, сперва показался совершенно невозможным, хотя бы потому, что на его счету уже немало заслуг перед легионерским движением. Больших усилий стоило создать легионерское «гнездо». Едва ли не главная роль принадлежала ему в нашумевшей некогда истории с мнимой попыткой якобы красного студента Гэлы перейти румыно-советскую границу с портфелем, заполненным секретными документами. Ведь именно он, Жорж Попа, убил тогда этого студентика! И это далеко не единственный случай проявления им, Жоржем Попа, исполнительности, решительности и, когда нужно, жестокости. Именно благодаря этим качествам он и стал «командант де куйб»[52]52
Командир «гнезда».
[Закрыть] и вскоре сформировал из наиболее ретивых молодцов «команду смертников». Вместе они осуществили уже ряд операций в округе, а некоторые легионеры отличились к тому же в операциях, проведенных в Яссах и Бухаресте…
Мысленно обозрев пройденный им путь в легионерском движении, Попа вновь обратился к волновавшему его все больше и больше вопросу: «В самом ли деле надо мной нависла угроза? Следует ли принимать всерьез предупреждения групповода Лулу Митреску?»
Жорж Попа невольно стал вспоминать все, что ему было известно о групповоде. Известно же ему было очень многое. И вскоре он пришел к нерадостному для себя заключению, что Лулу Митреску, конечно, гораздо более весомая фигура среди руководителей легионеров, чем сам Попа, что он ни перед чем не остановится ради выполнения указаний своего шефа. Правда, Лулу были свойственны некоторые, мягко выражаясь, слабости. В среде посторонних, незнакомых ему людей он неизменно выдавал себя то за инспектора международной компании «Вагон ли Кук», то за представителя английской фирмы по импорту зерна «Лондон-экспок» или какой-нибудь южноафриканской корпорации с трудно запоминающимся названием, хвастался своим якобы высоким положением в обществе и обширными связями в государственной и коммерческой сферах и одновременно, будучи заядлым картежником, обдумывал, как бы опустошить карманы своих собеседников или даже попросту обокрасть их. Но, даже пойманный с поличным, он делал вид, что ничего особенного не произошло. Так, мелочи жизни… Однако, когда речь заходила об аспектах легионерского движения и о личном его участии в нем, Лулу Митреску преображался: от обычных для него позерства и бравады не оставалось и следа.
Прежде чем стать групповодом по связи с подпольными «гнездами» периферии страны и адъютантом для «особых поручений» члена «тайного совета» Гицэ Заримбы, Лулу многое испытал. Восхождение по иерархической лестнице легионерского движения он начал еще тогда, когда «железная гвардия» была легальной партией, имела свою прессу и у ее штурвала стоял «капитан» Корнелий Зеля Кодряну. В те дни Лулу окончил в Тимишоаре офицерское артиллерийское училище в звании младшего лейтенанта и… отказался от дальнейшей службы в армии, выплатив казне отступные. Столь крутой поворот объяснялся просто: Лулу посчастливилось выиграть в рулетку баснословную сумму у какого-то грека, который в ту же ночь покончил с собой. Лулу решил, что отныне он богач, потому нет нужды тянуть армейскую лямку. На бульваре Россети он приобрел пятиэтажный дом, на доходы от которого намеревался жить до конца своих дней. Но уже через месяц дом был заложен, затем продан, а деньги проиграны в карты.
– К рулетке и картишкам тянет, как младенца к соске, – говорил он тогда, – но, едва только наколю «жирного кита», с игрой покончу… По гроб!
Однако «китов», подобных покойному греку, больше не доводилось «накалывать». Обратно в армию путь был закрыт. Именно тогда Лулу Митреску и воспылал патриотическими чувствами и примкнул к «железной гвардии». Однако маршировки по булыжным мостовым требовали частой замены подметок, а выслушивать длинные речи о будущем «новом порядке» на пустой желудок было крайне утомительно и неприятно… Здесь ему посчастливилось сблизиться и сторговаться с миловидной девицей, прибывшей из какого-то первоклассного отеля. Лулу обязался поставлять ей клиентуру и защищать подопечную от мошенников, которые не прочь получить на часок любовь и улизнуть, не расплатившись, а барышня – отдавать ему четверть от половины заработка, которая оставалась у нее после расчета с владельцем притона, и… быть ему верной! А дальше было так…
По случаю заключения столь удачного делового соглашения девица заказывала одну за другой бутылки вина и с упоением слушала представительного молодого человека, перечислявшего якобы знакомых ему высокопоставленных лиц в различных кругах столичного общества, рисовавшего перед нею блестящие перспективы. В подтверждение сказанного Лулу показал ей свой военный билет с фотокарточкой, на которой он был запечатлен в офицерской форме с широким аксельбантом и внушительными эполетами… Ложь исключалась, фальсификация документа также: стояла гербовая печать военного министерства!
Девице тоже захотелось чем-то блеснуть перед своим кавалером, и в ряду других она упомянула о некоем своем постоянном клиенте, будто бы очень знаменитом и долгое время бывшем правой рукой самого капитана «железной гвардии».
Изрядно выпивший Лулу равнодушно слушал партнершу, полагая, что она не менее его самого склонна к преувеличениям. Это задело самолюбие девицы. Она хотела поразить воображение своего новоиспеченного дружка и к уже сказанному о знаменитом постоянном клиенте добавила, что он разочаровался в вожде «гвардии», разоблачил его перед всем честным миром и теперь создал свою партию.
Лулу сразу протрезвел. Он смекнул, о ком идет речь, и не поверил своим ушам… В его памяти тотчас всплыло заявление, сделанное прессе наместником капитана, одним из недавних воротил «железной гвардии», Михаилом Стелеску! Лулу Митреску прекрасно помнил, какую бурю страстей вызвало на легионерских сходках и среди широкой публики чтение письма Михаила Стелеску капитану «железной гвардии» Корнелию Кодряну.
«Я пишу от имени обманутой тобою молодежи, – вспоминал Лулу строчки этого сенсационного заявления. – Пишу как человек, слепо веривший тебе на протяжении десяти лет, но не желающий и впредь оставаться в упряжке твоей кровавой телеги, быть пособником убийцы. Я долго находился рядом с тобой, потому что ты искусно скрывал низость своей души. Когда же удалось разглядеть тебя вблизи, я ужаснулся!.. А сколько людей пребывают сейчас в душевном падении, охваченные разочарованиями в своем идоле! Впрочем, повинен и я в этом страшном деле, ибо именно я поднимал тебя в их глазах, именно я обманывал их, чтобы склеить это соломенное чучело, именуемое «капитаном»!..
…Сегодня они вправе потребовать от меня ответа за то, что я повел их по неправильному пути, воспитывал в них сознание того, что даже мертвым легионер не должен сомневаться в правильности действий своего великого «капитана»! Это я воспитывал в них сознание того, что если потребуется, то легионеры обязаны идти друг за другом даже по неверному пути… Ужасное воспитание!.. Но наступило прозрение и мы поняли, что вместе со своим отцом ты тянешь нас в болото безнравственности… Я верю, что молодые люди прислушаются к моему голосу, извлекут урок из горького опыта. И это мое письмо поможет им открыть глаза и увидеть, кто в действительности скрывается за парадной рубахой с румынскими национальными вышивками и за немецкими подштанниками, которые ты теперь с гордостью носишь…»
В результате опубликования и обсуждения этого письма в рядах «железной гвардии» произошла, как говорил тогда Митреску, «превеликая схизма». Многие совсем отошли от движения или перешли в партию, созданную самим Стелеску по образцу итальянского фашизма и названную им «крестоносцы румынизма».
Вождь «гвардии» не мог смириться с изменой внутри движения. Люди ждали кровавой развязки. Они очень хорошо знали, что представляет собою «капитан». Это он некоторое время назад в Яссах явился на процесс над железногвардейцами, учинившими еврейский погром, и на глазах у публики и военного трибунала в упор расстрелял префекта, инспектора сигуранцы и полицейского комиссара. Кодряну арестовали. Пресса и обыватели предсказывали ему пожизненное заключение, каторгу, смертную казнь… Однако монарший суд вскоре его оправдал. Осыпая убийцу цветами, железногвардейцы в национальных костюмах вынесли на руках из трибунала своего «капитана», как героя… Позднее с его ведома на перроне станции Синая был убит румынский премьер-министр Ион Георге Дука. И на этот раз «капитан» вышел сухим из воды. В то время, когда полиция его разыскивала, он приятно проводил время за партией покера на вилле госпожи Елены Лупеску и ее кавалера, всемогущего монарха…
Железногвардейцы продолжали осуществлять свою программу. Десятки и сотни простых и именитых людей страны становились жертвами разнузданного террора. Однако после опубликования дерзкого письма Михаила Стелеску машина «железной гвардии» стала давать перебои, в движении усиливались разногласия, возникли сумятица, неразбериха, хаос.
«Капитан» принялся создавать повсюду тайные «команды смертников», участники которых давали клятву ценою собственной жизни расправляться с изменником и его приверженцами. Самопожертвование расценивалось как наивысшая награда за успех. И они жертвовали собой…
Лулу Митреску присягнул одним из первых, и, как он утверждал в среде друзей, именно ему принадлежали слова, ставшие девизом железногвардейцев: самый замечательный итог жизни легионера – это смерть за идеалы «гвардии» и «капитана»!
Очень хотелось тогда Лулу Митреску лично изловить изменника Стелеску, но отнюдь не потому, что он жаждал умереть «за идеалы «гвардии» и «капитана», а лишь ради того, чтобы быть щедро одаренным за эту «доблесть». Но текли дни, недели и месяцы, а мечта его не сбывалась и со временем совсем угасла. И вдруг обнаружен след Стелеску! След бывшего наместника «капитана», которому совсем еще недавно Лулу Митреску счел бы за счастье пожать руку, готов был служить и от которого рассчитывал получить воображаемые блага. У групповода внезапно ожил взгляд, забегали глаза, он засуетился, точно наркоман при виде спасительного зелья.
Лулу предвкушал получить крупный куш, ему уже чудились звон монет, шуршание карт… Он твердо решил сам найти Стелеску, найти во что бы то ни стало! Размышляя, Лулу все же колебался, прикидывал: «Сообщить своим гвардейцам? Тогда вряд ли перепадет что-нибудь солидное… С ними не сговориться. Фанатики, ограниченные… И спасибо не скажут. Определенно! А Стелеску все же величина! Он может крупно вознаградить, если не выдать его, а то и согласится взять к себе в приближенные! Ну-у, тогда не жизнь, а малина!.. Итальянцы не жалеют для него денег… По личному указанию дуче!.. Заманчиво. Очень заманчиво и… столь же опасно. Дойдет слух до «капитана» или его голодных собак, считай, нет на свете Лулу Митреску… Это уж точно! Проглотят вместе с башмаками…»
Утром протрезвевший Лулу попытался выяснить, давно ли девица видела Стелеску. Она удивленно вытаращила на него синие глаза.
– Стелеску? А кто это такой? В жизни не знала такого… С чего ты взял, дружок?
– Ну-ну, полноте, крошка, секретничать!.. Вчера ты сама довольно прозрачно намекнула на это. А в моей порядочности можешь не сомневаться… Я все-таки офицер армии его величества!
– Да ты же чудак, дружочек! – смеясь, ответила девица. – Или я, может быть, спьяну что-то нафантазировала, а тебе, тоже спьяну, померещилось бог весть что! Ха-ха-ха…
Чтобы не вызвать у нее подозрений, Лулу счел разумным переменить тему разговора, но спустя несколько дней попытался вернуться к вопросу о бывшем наместнике «капитана». На этот раз девица рассердилась и, в упор глядя на Лулу, сказала:
– Не путаешься ли ты с железногвардейцами, дружочек? Очень уж ты интересуешься!
– Пардон! Пока еще я так низко не пал, – тоном оскорбленного ответил Лулу. – Честный человек может стать даже сутенером, но только, знаешь, не этим подонком… Даю слово чести офицера!
Потеряв надежду вызвать девицу на откровенный разговор, Лулу решил проследить за ней, когда она покинет Круча де пятрэ. И это произошло в ближайшую пятницу, в день поста, когда в притонах было мало посетителей и девицы после медицинского осмотра располагали свободным временем. Около полудня модно одетая девушка вышла из дома. Лулу был на посту и тотчас же последовал за нею, держась поодаль.
Девушка побывала в аптекарском и галантерейном магазинах на Дудешть, купила букетик роз в цветочном на Кантемир, завернула на Нерва-Траян и зашла в какой-то невзрачный дом, который Лулу сразу же взял на заметку, но не успел он дописать адрес, как она вышла и быстро направилась к стоявшему на остановке трамваю. Лулу едва успел вскочить на подножку прицепного, вагона. На площади Святого Георгия она вышла из трамвая и поспешила в кондитерский магазин «Капша», но вскоре вернулась с небольшой покупкой и подошла к автобусной остановке. Лулу поймал такси и вслед за автобусом доехал до остановки «больница Брынковяну». Здесь девица вышла из автобуса и скрылась за железными воротами. Лулу отпустил такси и, решив, что она проходит тут курс лечения, стал караулить у выхода.
Проклиная все на свете, он мотался около больницы дотемна, пока не начался сильный дождь. Промокший, голодный и злой, вернулся он на Круча де пятрэ и, к великому своему удивлению, застал девицу в «рабочей форме» – в купальнике, туфлях на высоком каблуке, накинутом на плечи пальтишке, с сигаретой в зубах. «Проглядел, – с досадой подумал Лулу, – или она вышла из больницы другим ходом?»
Поздно ночью, когда в притоне наступило затишье и он со своей подопечной распил бутылку вина, девица рассказала ему, как провела день: ездила в город, купила себе кое-что в аптеке и галантерейном магазине, а для подружки – прекрасный букет роз, зашла к ней на Нерва-Траян, но оказалось, что она слегла в больницу, и пришлось далеко ехать, чтобы навестить ее…
Лулу сник, решив, что партнерша в самом деле не связана со Стелеску. Надежда отличиться и занять весомое положение, чтобы не нуждаться, рассеялась как дым. Однако мысли его машинально вновь и вновь возвращались ко всему, что заставило его заподозрить партнершу в связях с бывшим наместником «капитана». Наконец он решил, хотя бы ради саморекламы, рассказать о своих подозрениях кому-либо из высоких чинов легионерского движения. Так он и поступил, неожиданно встретив шефа «гнезда».
Выслушав Лулу, тот сразу же повез его в какую-то цирюльню, где горбатый парикмахер с постоянно улыбающейся верблюжьей физиономией провел их в подвальное помещение, сплошь обвешанное и застланное коврами.
Так Лулу Митреску познакомился с Гицей Заримбой. Парикмахер слушал Лулу, казалось бы, без всякого интереса, задал несколько коротких, не имеющих прямого отношения к существу дела вопросов, затем молча положил на стол пачку дорогих сигарет, коробок спичек, подвинул к Лулу пепельницу и, скривив в обычной ухмылке свои на редкость тонкие губы, вышел. Вышел, не сказав ни слова.
Лулу закурил, осмотрелся по сторонам. Небольшая комната чем-то напоминала ему гробницу: огромное распятие Христа на массивной мраморной подставке; над ним, точно ангел, портрет Гиммлера в эсэсовской форме при одном погоне; рядом на секретере под стеклянным колпаком – беззубый человеческий череп; на стенах и на полу – добротные шерстяные ковры с яркими хризантемами и национальными орнаментами на черном, как траур, фоне. Три кресла и небольшой столик, за которым сидел Лулу, не скрашивали мрачности убранства и загадочности этого помещения.
Лулу терпеливо ждал возвращения гнома-парикмахера, но минул час, другой, а он все не появлялся. Лулу нервничал, курил одну за другой сигареты, наконец решился выйти якобы в туалет, но дверь оказалась запертой, у нее и ручки даже не было… Его пронзило чувство страха. Долго стоял он у двери с опущенной головой, напряженно прислушивался, однако извне не доходило ни единого шороха. Подавленный гнетущей тишиной, он на цыпочках вернулся к столику, сел и снова закурил…
На Круча де пятрэ маленькую смазливую девицу пригласили на «вызов» к клиенту. Прибывший на машину богатого хозяина шофер внес владельцу притона за «визит на дом» двести лей. Такой здесь был заведен порядок: товар на выбор, такса твердая, деньги вперед.
Машина доставила даму к клиенту, внешность которого оказалась весьма отталкивающей. Однако отказываться не полагалось: «прокат» оплачен. Тем не менее выражение лица девицы было откровенно неприветливым. Это Заримба сразу приметил, но не подал виду. Напротив, он больше обычного улыбался и, галантно уступая дорогу, пригласил даму в комнату, отнюдь не похожую на будуар, а, скорее, смахивающую на операционную или что-то в этом роде.
Девушка не успела высказать по этому поводу свое удивление, как в комнату вошли трое бравых молодых людей с закатанными по локоть рукавами, словно собирались устроить перед гостьей цирковое представление. Один из них сразу приступил к делу:
– Где находится господин Стелеску? – требовательно спросил он, вплотную подойдя к девице.
– Стеску?! – умышленно коверкая фамилию и недоуменно пожимая плечами, ответила та. – А кто он такой?
– Твой постоянный хахаль… Михаил Стелеску!
– Нет у меня постоянного клиента… И никакого Стелеску, или как его там звать, я не знаю.
– Канителиться нам с тобой некогда. Пойми, что мы говорим серьезно: или скажешь, где он находится, и тогда гуляй, как гуляла, или прикончим тебя здесь же, на месте!
– Вы что, ненормальные?! Отпустите меня! Я первый раз слышу эту фамилию…
– Последний раз предупреждаю: выбирай!
Гица Заримба любезно улыбнулся, затем кивнул… Девушку стали избивать.
Не помогло.
Ее топтали ногами и снова колотили.
Безрезультатно.
Гица Заримба обвел кончиком языка растянувшиеся в улыбке бесцветные тонкие, как нити, губы и снова подал знак. Девушку принялись жестоко истязать.
Она потеряла сознание.
Приведя в чувство, ее вновь принялись мучить. Но ничего, кроме продолжительного стона, так и не услышали.
Принесли щипцы для завивки волос, раскалили их докрасна…
Девушка молчала, все реже и тише стонала и вновь потеряла сознание. Снова пытались привести ее в чувство, но тщетно.
– По-моему, эта паскуда не дышит, – деловито заметил главный палач, вытирая со лба струившийся ручьем пот. – Ну-ка погляди…
Напарник приложил ухо к истерзанной груди, прислушался. Брезгливо сплюнув, он процедил сквозь зубы:
– Ты прав. Сдохла.
Окончательно отчаявшийся Лулу докуривал последнюю сигарету, когда дверь внезапно распахнулась и в комнату разом ворвались двое незнакомых парней с закатанными по локоть рукавами и с пистолетами в руках, а вслед за ними – шеф «гнезда», доставивший сюда Митреску.
– Ты, гад, вздумал шутки с нами шутить?! – набросился на Лулу весь взмокший и запыхавшийся шеф.
Ответить Лулу не успел. Для пущей острастки вслед за репликой шефа один из легионеров нанес ему сильный удар рукояткой пистолета по лицу. Митреску схватился руками за голову.
– Слово чести легионера, камарады! – забормотал он. – Я ничего не выдумал. Спросите девку! Ведь я сказал вам, в каком она притоне промышляет…
– Ишь ты умник какой! Спросите! Уже спросили… – ответил шеф. – Не знает она никакого Стелеску!
– Врет, сука! – едва ворочая окровавленным языком, крикнул Лулу. – Сама сказала мне, что Стелеску ее постоянный клиент… Даю слово чести легионера! Я следил за ней, хотел установить местонахождение изменника, но не удалось выследить до конца. Даю вам слово…
– Хватит болтать! – цыкнул на него шеф. – Заладил свое «слово чести»… Скажи лучше, где курва бывала, если ты следил за ней?
Лулу стал подробно описывать маршрут, проделанный девицей в тот день.
– Короче! – прервал шеф. – Некогда нам выслушивать всякую ерунду… Называй конкретно, куда заходила эта шлюха, адреса!
Торопясь и запинаясь, Лулу все же продолжал перечислять чуть ли не каждую деталь, подмеченную во время слежки.
– Стоп, хватит! – скомандовал шеф. – Проверим. Если наврал – прощайся с жизнью…
Все трое бросились к двери. Им было невтерпеж напасть на след разыскиваемого.
– Погодите, камарады! – окликнул их дрожащим голосом Лулу, готовый уже пасть на колени перед шефом. – Погодите! Я не досказал… Девка еще побывала в больнице…
– Чего ж ты молчишь, гад?!
– Говори быстрее!
– В какой больнице?
– Брынковенеск! – придерживая шефа за рукав, торопливо бормотал Лулу. – Сам видел, как она вошла в больницу с букетиком цветов. Мне потом рассказывала, что у нее там лежит подружка… Та, что с Нерва-Траян!.. К которой она заходила домой…
– И черт с ней! – огрызнулся шеф. – Мало ли шлюх валяется в больницах!
– За дурачков нас принимает!
– Запутать хочет?
– Нет, камарады дорогие, нет! – спешил Лулу досказать, вытирая с губ продолжавшую сочиться кровь. – Это очень важно! Не то потом скажете, что я утаил от вас… Проверьте сначала на Нерва-Траян…
Лулу не успел договорить, как легионеры почти бегом покинули комнату, захлопнув за собою дверь.
Митреску вновь остался в компании с беззубым черепом, распятием Христа и портретом рейхсфюрера СС Гиммлера.
