Текст книги "Хозяйка города Роз (СИ)"

Автор книги: Юлия Гойгель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 30 страниц)

Глава 19. Городские цветы

– Почему твой муж не живёт с тобой летом в доме? – неожиданно спрашивает Артур.

– Не любит. Он вырос в квартире. Там ему комфортнее. А мне не хватает воздуха. И цветы. Не смогла с ними распрощаться. Ведь для меня они не просто увлечение или память о Еве. Они часть Евы. Когда иду по городу, они повсюду, на каждой клумбе, на каждом фасаде, на каждой улице. Ева не просто там когда-то ходила, она ходит до сих пор. Понимаешь? И чем больше становится город, развивается, растёт, тем ярче сияют его огни – это продолжение жизни Евы. Их с Мареком любви, – произношу я.

«И нашей с Тобой тоже. В городе высажено много оттенков роз, но больше всего – бордовых. Как те, что мы сминали своими телами в наш первый раз. Я бережно храню память о Еве, но в каждой городской розе мы всё ещё с Тобой вместе. Когда в конце лета опадают их лепестки – это я Тебя вновь теряю. Когда в середине июня расцветают бутоны – это надежда на нашу новую встречу. И я хожу по городским улицам, выбирая случайные маршруты, которые мне указывают раскрывающиеся бутоны, пытаясь предугадать, где мы с Тобой встретимся вновь. В этом году первыми расцвели кусты роз, высаженные на центральной площади. И именно там мы встретились. Я не зря ждала Тебя в этом городе все эти долгие десять лет. Многие думают, что розы боятся первых заморозков, но это не совсем верное утверждение. Розы боятся начинающихся в августе проливных дождей. Они не замерзают, а поникают своими прекрасными головками вниз, словно не в силах держаться от моря небесных слёз, блекнут и увядают. Наше с Тобой лето было очень сухим и жарким. Это было одной из причин, почему пожар так быстро охватил деревянный дом, не оставив никому даже шанса на спасение. Дожди всё не шли. И там, где мы с Тобой делились совсем не любовью, а болью друг друга, так сильно и долго пахло гарью. И тянущиеся к солнцу бутоны роз почти всё лето были присыпаны пеплом. Не любовью, а её пеплом мы присыпали израненные души друг друга. Наш последний поцелуй на вокзале был насквозь промочен осенним дождём. Когда я проснулась на следующее утро в городе, в котором уже не было Тебя, то вместе с Тобой не стало и роз. Иссушенные жарким солнцем, они осыпались на землю от первого же ливня. Но всё это время я ждала. Не признаваясь никому, даже себе. Не покидала город, который хранил память о нашей страсти с привкусом боли. Лишь в нём мы могли встретится вновь. И встретились. Я дождалась. Встретились, когда расцвели первые розы. Сейчас мы проходим мимо них. Как и десять лет назад я могу позволить вспыхнуть между нами пламени страсти. И, как годы назад, рано или поздно она осыпится пеплом. Розы символизируют любовь. Зацветают и увядают. Я могу подать всего один знак, один намёк, и Ты бросишь к моим ногам все расцветшие розы. Но я не стану этого делать. Между нами так и не случилось любви. Зачем топтать чужую?» – я думаю об этом, пока мы идём, ничего не говоря Тебе. Ты тоже молчишь. Обнимаешь мои плечи. Мы уже прошли Центр, поравнялись с парком, с его старой частью. Где-то там, напротив замерших нас, одиноко стоит увитая розами полуразрушенная беседка.

– Хочешь туда? – неожиданно предлагаешь Ты.

Я отрицательно качаю головой.

– Зачем, Артур? Нас там больше нет.

Но Ты, словно зная всё, о чём я только что думала, упрямо сжимаешь губы:

– Но там по-прежнему растут розы. Я видел.

Вскинув голову, я смотрю в Твои драгоценные глаза.

– А я, представь, вижу не только их, но и шипы. Очень боюсь уколоть ими сердце.

– Когда я засыпал твою кровать розами, у них не было шипов, – упрямо возражаешь Ты. – Ты не могла уколоться.

– Мы выбросили их, когда наступило утро. Ты уехал, а я осталась среди шипов, – делаю взмах рукой, указывая на серые панельные стены окруживших нас домов. – Представляешь, каково оказаться в этих каменных джунглях среди одних острых шипов! Куда не повернусь, везде одни шипы. Там, где ещё вчера во всю цвели розы.

– Ты всё же обиделась, – облегчённо вздыхаешь. – Но я не Тебя бросил, а город.

– Тогда зачем Ты в него вернулся! – кричу я, и на нас оглядываются редкие прохожие.

Мы вышли из старой части Центра и бесцельно бредём по направлению к Сити. Туда, где яркими зазывающими огнями манит в свои сети городское казино. Посетители к нему приезжают на машинах. И уезжают на них же. Те, кому ночью улыбнулась удача. А тот, кто потерял всё, бесславно плетётся на городские задворки сливаясь с предрассветными сумерками. Поэтому возле купающегося в неоновом свете развратного детища города почти не бывает прохожих. Сегодня здесь только мы. Двое чужих друг другу людей, зачем-то цепляющиеся за воспоминания, которые всё ещё хранятся в каждой улочке этого города.

– Артур, давай вызовем такси, – предлагаю я.

– Наше свидание считать официально законченным? – хмыкает он.

– Да. Осталась лишь одна формальность, – шепчу я.

– Какая? – чуть раздражённо бросает он, доставая из кармана джинсов мобильный телефон.

– Поцелуй на прощание, – напоминаю я и первой тянусь к его губам. Нежности больше нет. Он грубо сминает губами мой рот, словно наказывая за что-то. Давит, прикусывает зубами, буквально трахает языком. Маленький Эльфёнок, выбежавший сегодня ему навстречу из глубины моего сердца, обиженно прячется обратно. Он очень скучал по парню из нашего общего прошлого. Этот незнакомый и грубый мужчина его только пугает. И я, едва освободившись от этого жёсткого чужого поцелуя, пряча собственную боль, вытираю губы рукавом платья. Достаю из сумочки телефон, и сама вызываю себе такси. Оно приезжает быстро. Поспешно прячусь в салон и захлопываю двери, едва не прищемив Артуру пальцы. Он с силой открывает дверь обратно.

– Я сказал, что провожу до дома!

– Свидание закончилось. Не утруждайся, – отвечаю я и прошу водителя поторопиться.

Машина трогается, и Алмазову ничего не остаётся, как захлопнуть дверь.

Дома смываю макияж, но на душ сил уже нет. Или это я себе так объясняю нежелание смывать с себя прикосновения Артура? Даже его грубый, чужой, незнакомый мне поцелуй. Наверное, так целуют мужчины, выбирающие Сити для постоянного местожительства.

Несмотря на выпитое спиртное уснуть сразу не удаётся. Начинающие зацветать городские розы растревожили мою душу, вновь вытащили наружу истёртые до дыр воспоминания. Но я вновь окунаюсь в них. В свой первый раз.

Десятого числа юного месяца апреля мне исполнилось восемнадцать. Отмечали дома, по-старинке. На хорошее кафе банально не хватало денег. Отец всё больше пил, тайком бегая к соседке, матери Евы и Артура. После их гибели весь район Роз приписывал им бурный роман, но я до сих пор в него не верю. Они оба были тихими алкоголиками, стесняющимися пагубной зависимости, но всё больше и больше вязнущие в её топкой трясине. Папа уже не только пропивал свою собственную зарплату, но и таскал деньги у мамы, если находил. Та, конечно, громко и долго ругалась. Так, что слышали все соседи. Папа стоял, виновато опустив голову, но при первом же удобном случае снова бежал к Анне Владимировне. Он никогда не ругался, не поднимал на нас с мамой руку, делал всю мужскую работу по дому и всё больше и больше пил. Тем не менее, до конца своей катящейся под откос жизни, он оставался моим отцом. Родным, любимым и любящим.

Так как я заканчивала третий курс столичного колледжа, других близких городских подруг, кроме Евы у меня не было. Конечно, я общалась почти со всеми бывшими одноклассницами, но звать их на свой день рождения… нет, всё же я не была настолько с ними близка. Нехватка денег и отсутствие большого количества друзей своего возраста сместили окончательный выбор в пользу домашнего празднования. В итоге в числе приглашённых оказалось несколько человек из живущей поблизости родни, сами родители, Анна Владимировна, да соседи с другой стороны дома. И, конечно же, Ева с Мареком. Я не сильно надеялась, что парень Евы придёт. Да, мы хорошо общались в присутствии подруги, но больше нас ничего не связывало. Мне исполнялось восемнадцать, а ему было двадцать четыре. Шесть лет довольно большая разница в подобном возрасте. Мальчишкам, с которыми я привыкла общаться в стенах колледжа, было не больше двадцати. К тому же Марек был сыном известных врачей, привык общаться с местной интеллигенцией, а не с моим пьющим папой и заводскими работягами-соседями с другой стороны нашего дома. Марек был другом Артура. А между ним и мной также лежала целая пропасть. Мы здоровались на улице, ели пиццу на одном диване, и он смеялся, слушая, как я старательно учу не нужную мне латынь.

Несколько раз я встречала Артура, когда шла с городского автобуса, приехав в город на выходные и неся тяжёлую сумку. Он молча забирал её и уходил вперёд. Уставшая после трясучки в электричке, я не поспевала за его широким шагом. Поравнявшись с калиткой моего дома, Артур заставлял за неё сумку и шёл к себе домой. Обычно я только входила на нашу улицу, а он уже скрывался за забором своего дома.

И на день рождения я пригласила его не как знакомого парня, а как брата Евы и нашего соседа. Он кивнул головой и, скорее всего, забыл о моём приглашении через минуту. Не пришёл. Но я и не ждала. Впервые, готовясь к этому событию мы с Евой покрасили волосы в одинаковый вишнёвый цвет.

– Тебе идёт, – сказал мне Марек и, вслед за Евой, вежливо поцеловал в щеку. Он единственный из гостей, кто пришёл с цветами. Принёс большой букет ярких жёлтых тюльпанов. Хороший выбор для молодой девушки.

Первого июня мы отпраздновали двадцатилетие Евы. Тоже дома и гораздо меньшей компанией. Только она с Мареком, я и Артур. Анна Владимировна к вечеру банально напилась. Мы ели привычную пиццу, запивали белым вином, после чего был ещё торт и чай. Артур в этот вечер остался дома, но большую его часть провёл за компьютером.

Подруге почему-то захотелось встретить рассвет. Словно она подсознательно чувствовала, что их в её жизни осталось немного. Они с Мареком всё время целовались, а я банально уснула, пригревшись на диванчике, укрытая тёплой рубашкой Артура. Даже не помнила того момента, когда он набросил её на меня.

Вернувшись домой чуть позже, чем в четыре утра, я обнаружила, что дверь закрыта. То ли папа по привычке набросил изнутри крючок, то ли мама решила, что я останусь ночевать у соседей из-за праздника. Стучать кулаками в дверь и будить всю округу я не стала. Вернулась к соседям. Анна Владимировна мирно спала в своей комнате. Марек и Ева уже лежали, разложив трёхместный диван. В комнате подруги стоял ещё другой, где мы часто сидели с Артуром. Но, по понятным причинам, меня там никто видеть не хотел. Артур, который и впустил меня в дом, молча кивнул в сторону своей комнаты. Она у него была совсем крошечной и вмещала лишь шкаф и небольшую тахту. Поэтому его стол с компьютером стоял в комнате Евы.

Следует отметить, что Марек в свои двадцать четыре был весьма стройным. Мышцы он нарастил позже. «Заматерел вместе с городом», – шутила я. Артур уже тогда выделялся спортивной фигурой. Всё также молча он указал мне на свою тахту и стал раздеваться. Стянул майку, взялся за молнию джинсов и наши взгляды вновь встретились. Я поспешно отвернулась, а он тихо выругался. Стянул джинсы, но надел поверх нижнего белья шорты. Собираясь к Еве, я обычно одевала просторную майку и шорты. Но сегодня, в честь праздника подруги, на мне был лёгкий сарафан длиной чуть за колено. Весь городской рынок в том году пестрел ими. Как и полагалось, под сарафаном был надет бюстгальтер. Хотя к моей груди определение «прыщик» не подходило, она всё же была небольшой. Поэтому я предпочитала модели бюстгальтеров с поролоновой чашечкой. И теперь в маленькой жаркой комнате Артура я представить не могла, как буду спать в этой конструкции. Когда он погасил свет, тихо стянула лифчик и сунула под подушку. Одну на двоих.

– Чёрт! – пробормотал парень и вновь щёлкнул выключателем висящего на стене ночника. – Эля, лезь к стенке. Я спихну тебя на пол, если усну и платье сними. Оно не только превратиться в тряпку, но я его всё время буду прижимать.

Он уже его прижимал.

– Но под ним у меня ничего нет, – возразила я.

– Даже белья?

– Трусики. Лифчик я сняла. Он под подушкой.

Артур вытащил мой лифчик, покрутил его из стороны в сторону и бросил на собственные джинсы, лежащие на стуле.

– Снимай платье, сейчас посмотрю тебе свою майку. Или ты не наденешь чужую вещь?

Я не сразу поняла суть вопроса. Почему чужую? Это ведь его вещь! Но вслух сказала другое:

– Надену.

Его майка доходила мне до колена. Я легла на бок, повернувшись к стене лицом. Он вновь сел через несколько минут. Но ночник включать не стал.

– Эля, я сниму шорты. Останусь в белье. Хорошо? Невозможно под двумя слоями одежды.

– Снимай.

Я первый раз спала с мужчиной, тело которого так тесно прижималось к моему. Впрочем, если бы он не прижимался, всё равно был бы первым. С кем я спала.

Глава 20. Заберу твою боль

Первого июля случилась трагедия.

Артур в ту ночь до утра играл в городском казино.

Позже установят, что пожар начался в комнате Евы. Очень долго тлел наполнитель дивана. Старый и дешёвый, он оказался настолько ядовитым и тлел так долго, что Ева умерла во сне, отравившись угарным газом. Тела моего отца и Анны Владимировны нашли у дверей в комнату Евы. Видимо, они пытались спасти девушку, но тоже погибли от отравления продуктами горения. Так позже напишут в заключении эксперты. Когда приехали пожарные, дом полыхал открытым пламенем. Спасатели вынесли пострадавших, которые уже были мертвы. Но первые пожарные расчёты обливали водой наш и соседский дом, чтобы пламя на них не перекинулось, так как поднялся ветер, а наши дома стояли слишком близко друг от друга. Лишь третья машина начала тушить огонь.

Марек ещё долго будет добиваться установления более подробной причины трагедии. Когда он станет в городе известной личностью, один из следователей, изучавших это дело, в личном разговоре скажет ему, что в доме ещё кто-то был. Или рядом с домом. Ева спала с открытым окном. Так многие в то время делали. И этот кто-то специально или случайно оставил тлеющий окурок на старом диване. Кто-то если не заходил в дом, то подходил к окну. Кто-то знакомый обитателям дома. Строение стояло в глубине участка, а не рядом с дорогой, как многие дома. Вариант того, что сигарету бросил случайный прохожий, и по роковому стечению обстоятельств, она влетела в окно, полностью исключался. Слишком большое расстояние.

Стоя в одной ночной рубашке, рядом с собравшейся толпой, я увидела, как к месту догорающего дома прибежал Артур. Зачем-то сразу подошла к нему. Он обхватил мои плечи с такой силой, что все мои кости жалобно хрустнули.

– Я видел машины «Скорой помощи». Кто-то выжил? – спросил он, обдавая меня потоком отчаянной надежды.

Я разбила её всего одним словом:

– Нет.

Он оттолкнул меня так резко, что я упала в придорожную канаву. Из-за сухого лета в ней не было воды.

Похороны состоятся третьего июля. Чуть позже мы узнаем результаты экспертизы. Она с полной уверенностью установит, что пожар начался из-за брошенной на диван зажжённой сигареты. На тот диван, где мы сидели вместе с Артуром. Но ни Ева, ни её мама, ни мой отец не курили. И Марек тоже. В ту ночь его вообще не было в городе. Он с родителями отдыхал за границей. Но прилетел сразу, как узнал о трагедии. Именно у него до самого своего отъезда из города будет жить Артур. Каждый вечер он станет приходить к своему бывшему дому. А я буду выходить к нему. И мы будем долго стоять на месте усыпанного пеплом пожарища, крепко держась за руки. Часть роз погибла от огня вместе с хозяйкой, но часть осталась цвести. Единственное живое напоминание о Еве.

В конце июля я буду ждать Артура на пепелище почти до полуночи, но он не придёт. Это будет первая ночь, которую мне предстоит провести одной в доме. Мама выйдет из отпуска на работу. Попросит перевести её на график без ночных смен. Ей разрешат, но лишь с первого сентября. Переодевшись в ночную рубашку, я сяду на кровать с включённым ночником и книжкой в руках. Зная, что не усну. Когда через полчаса в окно раздастся тихий стук, я не испугаюсь. Откуда-то буду знать, что это он. Открою окно и Артур легко запрыгнет в мою комнату. Его торс будет обнажён. А в руках майка полная сорванных роз. Он сорвёт все, что ещё оставались на их участке. Одним движением рассыплет их по моей узкой кровати:

– Они цветут, а её нет! Их нет, Эля! Как это возможно? Как это несправедливо! Как мне это пережить?!

У меня не будет ответа на Твой вопрос. Всё, что я смогу для Тебя сделать – это крепко обхватить руками. Ты тоже обнимешь меня. Короткий подол моей открытой рубашки легко задерётся под Твоими руками. Но не от страсти будет напряжено Твоё крепкое тело. От боли. Ведь у меня остались мама и дом. А у Тебя – никого и ничего. Возможно, даже я начну первой целовать Твоё лицо: беспорядочно, неумело; касаясь грубоватой кожи лёгкими сухими поцелуями, словно обгоревшими крыльями обжёгшейся на огне бабочки. Ты тоже станешь целовать меня в ответ, спеша поделиться собственной болью. Твои поцелуи будут похожи на мелкие укусы, чтобы как можно дольше наполнять меня собственной болью, охватить наибольшую площадь моего покорного тела, наполнить горьким отравляющим ядом. Затем, спохватившись, Ты начнёшь зализывать нанесённые ранки и не сможешь остановиться, спускаясь всё ниже и ниже. Кожу ключиц, шеи и лопаток сменят острые пики грудей. На них Ты задержишься надолго. А я не остановлю тебя лишь по одной причине – потому что это Ты. Потому что я готова принять и разделить Твою боль и, если Ты этого захочешь, поделиться своей.

Ты захочешь. Толкнёшь меня на кровать, усыпанную розами. Голой спиной я почувствую атласную нежность умирающих бутонов. Ты стал для них палачом и за что-то решил осудить меня. Толкнёшься коленом, заставив меня развести бёдра. И я подчинюсь, послушно упёршись пятками в края матраса. Ты продолжишь целовать меня там, где никто и никогда не касался до Тебя. Я никогда не думала, что Ты коснёшься меня там, что Ты станешь первым. Но брошенная Тобой на умирающие под нашими телами лепестки, я стану умирать вместе с ними. Так, как захочешь Ты, как нужно Тебе, лишь для Тебя.

– Прогони меня, Эля, – в какой-то момент в тебе ещё заговорит разум. Но я не сделаю этого, потому что Твои губы уже будут внутри меня. И это будет совсем не больно, а очень-очень сладко. Приторно, до скрипа на зубах. Не сдержавшись, я укушу Тебя за плечо. Особенно больно прихватив чуть сколотым резцом. На Твоей смуглой коже появится первая за этот вечер капелька алой крови, но не последняя. Ты вздрогнешь, приподнимешь голову, посмотришь в мои затуманенные от слишком большой дозы сахара глаза. Утонешь в глубине их вязкого золотистого мёда. Ведь сахар – это тоже яд. Убивает медленно и мучительно. Начиная с разума. Твоё дыхание сорвётся, когда лёгкие наполнятся моим карамельным ароматом. Помнишь, от меня тогда ещё пахло карамелью? Но Ты заберёшь этот аромат с собой, даже не зная об этом.

– Ещё, – попрошу я.

Твой язык вновь окажется внутри меня наполняя незнакомой до этого дня сладостью. Раздирая меня на атомы, на миллионы таящих кристаллов сладкого безумия.

– Ещё, Артур. Хочу ещё.

Ты послушно обласкаешь маленькую кнопочку, найдя языком самую чувствительную точку. Будешь ласкать до тех пор, пока моё тело не подчинится Тебе полностью, станет зависимым от твоего желания. Как же хорошо Ты умеешь управлять. Или я так быстро и полно Тебе подчиняюсь? Но это неважно. Мне будет настолько хорошо, что Твои пальцы, оказавшись внутри меня не вызовут ни испуга, ни протеста. Ты терпеливо дождёшься, пока спазмы незнакомого мне до Тебя оргазма перестанут сотрясать моё тело. Наверное, в ту минуту, захоти я этого, Ты ещё мог остановиться. Но я не стану Тебя останавливать. Буду лежать и смотреть, как став на колени перед кроватью, Ты медленно проникнешь в моё тело, как мы станем одним целым. Я не почувствую боли, хотя вопьюсь в твои руки своими пальцами. Наверное, во мне тоже будет так много боли, что друг другу причинить ещё больше мы уже просто не сможем. Застону, когда Ты толкнёшься в первый раз. И Ты вновь замрёшь, давая мне время, силу собственного тела, ещё так не распробованную мною сладость. Ты не будешь нежен, скорее осторожен, хотя и держишь мои ладони в своих руках. И уже, с Тобою вдвоём, забывшись, мы сомнём лепестки погибших из-за нас роз.

С Твоих губ также слетят хриплые стоны. Я увижу, как напряжено Твоё лицо, как безумно быстро забьётся на шее пульс, как вздуются, бугрясь, мышцы на руках. Не мне не будет больно. Тебе. Ты сдержишься, чтобы ничем не потревожить разлившуюся по моему телу сладость. А я буду принимать равномерные толчки и всё больше перед Тобою раскрываться, впускать глубже в себя, становясь не продолжением, а частью Тебя. Частью, где, вопреки разрушающей Тебя боли, всё заполнялнится подаренной Тобою сладостью.

– Больше не могу, Эля. Слишком хорошо, нереально, невыносимо в тебе.

Твоё горячее наслаждение разольётся не только по моему животу, попадёт даже на грудь, на разбросанные вокруг розы, останется на твоих пальцах. Я не удержусь и попробую его на вкус. Такое сладкое. Мне не сможет не понравится.

Затем мы будем долго лежать, ни о чём не разговаривая и не думая. Ни о прошлом, ни о будущем, наслаждаясь таким хрупким настоящим. Ты достанешь из-под меня уже подсохшие от жара наших тел бутоны. На многих из них будут не капли утренней росы, а моей крови. Но ни тебя, ни меня это больше не испугает.

Мы даже уснём. Крепко вжавшись друг в друга, переплетясь руками и ногами, всё ещё не в силах поделить боль поровну. Спасая друг друга и раня ещё больше. Под нашими телами всё ещё останутся сорванные тобой розы. Но в ту ночь я ещё не пойму, что эти розы – они для двоих. А мне одной останутся лишь шипы. Острые, как иглы. Ты уедешь, оставив меня среди них. Среди бесконечной боли, среди города, который без Тебя станет для меня чужим.

Пройдёт время. Шипы вновь спрячутся за прекрасными цветами. А я смогу отыскать себя в покинутом Тобой городе. Зачем ты вернулся, Артур? Моя жизнь – это мой город. Начнёшь ломать его, поранишь меня. Вольно или невольно. Другой стал моей сладостью. Всё, что можешь дать мне Ты – всегда будет соседствовать с болью.