Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-22". Компиляция. Книги 1-14 (СИ)"

Автор книги: Ю Несбё

Соавторы: Лен Дейтон,Дебби Янг,Чу Ёнха,Челси Ичасо,Дэн Эймс,Сулари Джентилл,Котаро Исака,Эдди Кан
сообщить о нарушении

Текущая страница: 198 (всего у книги 273 страниц)

Глава 34

Две недели спустя

Вчера ночью мне приснился очередной кошмар.

Как и во всех остальных, там были кости. Некоторые чистые, цвета слоновой кости, какие-то с острыми неровными краями, другие покрыты гниющей плотью. Эта высокая гора костей дрожала и тряслась. Они двигались как один живой скелет, в котором каждая часть не на своем месте.

Только они вовсе не были живыми, в них кишели черви. Склизкие твари пролезали в глазницы, ползали по волокнистому, гниющему мясу и между растопыренных пальцев.

А потом я сама стала червем, одиноким и запертым в лабиринте костей.

Маме пришлось меня трясти, чтобы разбудить, как происходило всякий раз с тех пор, как я вернулась из развалин.

Нам с мамой потребовалось несколько дней, чтобы составить цельную картину того, что произошло с отцом. Может, всех подробностей мы никогда и не узнаем, но в кое-чем мы уверены: папа никогда ничего не крал у своих друзей. И не сбегал из города. Не бросал ни маму, ни меня.

Наша основная теория состоит в следующем: папа узнал, что Бьянка украла деньги у семьи Блэкмор, и что она убила Николаса, чтобы замести следы. Может, папа припер ее к стенке, а может, она наткнулась на него, когда он рылся в ее бухгалтерских записях. Как бы то ни было, она решила, что единственный способ заставить его замолчать навсегда – это лишить жизни. Так же, как она поступила с Николасом.

Поскольку они с отцом вместе работали, у нее наверняка был доступ к его электронной почте, и она смогла отправить маме то прощальное письмо. Потом она, вероятно, решила, что подпол в заброшенном доме богом забытого пляжного курорта – лучшее место для трупа. Лучше, чем водоем, где тело может выбросить на берег. Лучше, чем грунт, ведь под влиянием осадков и природных факторов оно когда-нибудь окажется на поверхности. Но потом подростки Фэйрпорта затеяли игру, смысл которой был в том, чтобы прийти на проклятую территорию. Они начали повсюду совать свой нос и подобрались слишком близко.

Бьянка наверняка раздумывала, не спуститься ли туда, чтобы перенести тело. Только при попытке избавиться от трупа она снова столкнулась бы с теми же препятствиями. Поэтому, чтобы добиться своего, она прибегла к последнему чудовищному средству: желая поддержать веру в легенду о миссис Блэкмор и отвадить жителей Фэйрпорта от заброшенной территории, она убила Фару Палмер на первой тусовке выпускников.

Только это стало далеко не последним преступлением Бьянки. Потому что она совершила еще одно убийство, когда Эстер Лэмб начала интересоваться всей этой историей с «Фэйрпорт Виллидж». А потом еще одно, когда убийствами заинтересовался Генри.

– Мы на месте, – голос Калеба выдергивает меня из мыслей.

Я не двигаюсь. Я просто сижу и смотрю из пассажирского окна на здание больницы.

Калеб нежно кладет руку мне на плечо.

– Ты не обязана идти туда, если не хочешь.

Я не хочу. Я правда не хочу. Это они с Калебом друзья, а не мы. А после всего, что мы пережили в ту ночь на развалинах, я нервничаю. Я понятия не имею, что говорить.

И все же, я в долгу перед Калебом и обязана его поддержать.

– Я хочу.

К тому же, мы можем остаться лишь на несколько минут. Потом надо идти в школу.

– Я пойму, если не захочешь. На тебя столько всего свалилось. Слишком много.

Я не знаю, что здесь самое трудное, если честно. Может, возвращаться в это здание вскоре после выписки. По сравнению с теми, кто был со мной в ту ночь, я почти не пострадала. Я не получила сотрясения мозга, но в плюсне была раздроблена кость, спасибо мистеру Нильсену. Я выжила в ту ночь на чистом адреналине.

После того, как Калеб подхватил меня, я больше не смогла опираться на эту ногу. Врачам со скорой пришлось тащить меня в машину на носилках. Теперь у меня гипс и костыли – никакого волейбола в ближайшие шесть-восемь недель. А значит, никакой предсезонной подготовки, и бо́льшую часть сезона я тоже пропущу. Я, конечно, не собиралась поступать в колледж по волейбольной стипендии, но все равно это отстой.

Может, самое тяжелое – это знать, что моему отцу не посчастливилось оказаться в таком заведении. В кругу любимых людей. Вместо этого он умер в полном одиночестве.

Опять же, я не знаю, как себя там вести, и, возможно, это и есть самая трудная часть. Потому что после всего, что произошло на развалинах в ту ночь, я по-прежнему не доверяю этому человеку.

Подруга Калеба – не единственная, кто выжил. Бьянка тоже оправилась от своих травм. Медики, в конце концов, прибыли. Оказалось, что Наоми была права. Они не могли проникнуть на скорой внутрь через все заборы и проехать по заросшим дорожкам, поэтому им пришлось добираться до нас пешком. Копы нашли Бьянку в подполе, без сознания после удара по голове бедренной костью. Она полностью поправилась.

Не могу сказать того же про ее мужа. Калебу удалось нейтрализовать мистера Нильсена до прибытия первых сотрудников службы спасения, но к тому времени, как они добрались до больницы, он скончался от полученных ран.

Главный следователь по этому делу говорит, что они смогли воспользоваться моей подсказкой о местонахождении ножа, которым был убит Николас Блэкмор. Они нашли его глубоко в щели между булыжниками у Скамьи основателей. Во время допроса Бьянка во всем призналась, заявив, что муж помогал ей совершить все последние убийства. Именно мистер Нильсен пытался убить Калеба и меня в тренажерном зале. Оказалось, он работает мастером по обслуживанию биомедицинского оборудования и у него есть свободный доступ в больницы. Так он и засунул телефон Калеба в карман его толстовки. А поскольку он периодически проверяет состояние дефибриллятора и другого оборудования в кабинете школьной медсестры, никто из сотрудников и ухом не повел бы при его появлении на территории в день смерти Диего. Это он преследовал нас. Он даже напугал Викторию в тот вечер в их бассейне, надеясь, что она уговорит нас бросить расследование.

Но есть кое-что, в чем Бьянка отказалась сознаваться: убийство Эстер Лэмб.

Отпираться ей незачем, ведь она чистосердечно призналась во всем остальном. К тому же, она с легкостью могла бы все свалить на своего покойного мужа. Следователь говорит, это не может повлиять на ее тюремный срок, поскольку – если присяжные не будут спать на своих местах, – ей предстоит провести в тюрьме остаток своей жизни.

Иногда мне кажется, что она слишком легко отделалась. Я знаю, что она потеряла мужа, но мне бы хотелось лишить ее большего. Я почти жалею, что не прикончила ее там, в том подполе, так же, как она убила моего отца.

Но тогда я бы приблизилась к пониманию, каково это – быть ей, замарать руки кровью. Сомневаюсь, что мне от этого стало бы хоть немного легче. Я рада, что удар, который я нанесла ей той костью, лишь помог мне сбежать, но не оборвал ее жизнь, даже если она заслуживала смерти.

Вместо того чтобы сосредоточиться на убийце моего отца, я попыталась мыслями обратиться к маме. На нее столько всего свалилось. На нас обеих, но особенно на нее. Я думаю, к ее горю примешивается огромнейшее чувство вины за то, что она все эти годы верила в ложь об отце. Как-то ночью я проходила мимо ее комнаты и услышала из-за двери ее плач. Мне кажется, я слышала, как она шепчет: «Прости, что я даже не попыталась тебя найти».

Горевать по папе было неловко и неестественно. Это не похоже на смерть близкого родственника, ведь папы не было рядом последние десять лет. Странно оплакивать потерю человека, которого и так не было рядом. Нам пришлось заново познакомиться с мужчиной, которого мы когда-то знали, но думали, что он от нас ушел. Нам пришлось его воскресить – лишь для того, чтобы снова увидеть, как он умирает. Только так мы смогли оплакать потерю того, что могло бы быть, что должно было быть. Сейчас мы горюем по мужу и отцу, который мог бы у нас быть, но которого никогда не будет.

Артуро Родригез и Сесилия Дурхэм заходили к нам, чтобы проведать маму. Сначала я думала, она их на порог не пустит. Но она пустила, и они не только извинились перед ней, но и предложили ей должность в компании и кое-какую финансовую компенсацию за прошедшие десять лет. Я спросила, не думает ли она, что они пытаются купить ее молчание, чтобы никто не задавался вопросом, сколько им на самом деле было известно. Но она не позволила мне развить эту мысль. Она сказала, что рада возвращению Сесилии в свою жизнь и что было бы неплохо снова выйти на работу с нормированным графиком.

Я не стала на нее давить. Думаю, мы с мамой сейчас в одной лодке – она тоже не хочет зацикливаться на ненависти или обидах. Ведь это все равно что заковать себя в кандалы и обречь на добровольное заточение.

Может, именно Калеб помог мне это увидеть, еще до того, как я нашла убийцу моего отца. Конечно, он обладает способностью время от времени вводить меня в транс своими взглядами. А когда он переплетает свои пальцы с моими, я оказываюсь полностью в его власти и готова идти за ним куда угодно. Но в тот момент, когда я отпустила свою многолетнюю обиду на Калеба, то обрела свободу

Поэтому я и уговариваю себя не зацикливаться на своих претензиях к «дорогому другу» Калеба, пока мы поднимаемся на лифте – я на костылях, Калеб рядом.

Мы стучим в дверь, и биологический отец Виктории, Трэвис Уитлок, впускает нас в палату. Я помню мистера Уитлока еще по тем временам, когда был жив мой папа, до их развода с Бьянкой. Теперь не могу не задаваться вопросом, почему они развелись. Был ли мистер Уитлок еще одним человеком в мире, который знал, на что способна эта женщина, или же ей удалось его обмануть, как и всех остальных?

– Привет, ребята, – говорит он с теплой улыбкой.

Виктория лежит в постели и смотрит телевизор, который висит на противоположной стене. Там идет какое-то кулинарное шоу.

– Привет, – слабым голосом произносит она, пытаясь поднять изголовье кровати.

– Я помогу, – говорит Калеб, подходя и беря в руки пульт управления.

– Спасибо.

Мистер Уитлок закидывает на плечо сумку для ноутбука.

– Я спущусь в кафетерий, отвечу на пару писем по работе. Если ей что-нибудь понадобится, нажмите на кнопку. – Он закрывает за собой дверь, оставляя нас наедине с Викторией в холодной комнате, пропахшей антисептиком.

Подрегулировав изголовье, Калеб пододвигает к кровати пару стульев.

– Как ты сегодня? – спрашивает он.

Виктория натянуто улыбается:

– Признаков инфекции нет. Лекарства действуют.

Когда медики прибыли на заброшенную территорию курорта в ту ночь, Викторию тут же увезли на операцию. Какое-то время состояние ее оставалось критическим.

Калеб приехал навестить ее, как только ему разрешили, а я до сих пор воздерживалась. Я не могу винить Викторию в преступлениях ее родителей, но я сомневаюсь в ее абсолютной невиновности. Я не знала, что прочитаю в ее взгляде, когда наконец посмотрю ей в глаза.

Несмотря на то, что Виктория была явно шокирована, обнаружив своих мать и отчима под капюшонами в ту ночь, кое-что просто не сходится. Например, тот факт, что она была в кафе-мороженом с парнями в тот день, когда пропал телефон Калеба. Я была полностью сосредоточена на Джеймисоне, но Виктория с легкостью могла стащить телефон и отправить те сообщения.

А еще Виктория должна была оставить приоткрытой дверцу подпола, но не сделала этого.

Опять же, она заявляла, что ее преследовали убийцы, когда она упала на ту трубу в заброшках. Но на кой черт мистеру и миссис Нильсен преследовать своего собственного ребенка? И она единственная, кто получил ранение без свидетелей, – удобно, не правда ли?

У меня в голове имеется кое-какая теория на этот счет. По моим прикидкам, мистер и миссис Нильсен считали, что никто не станет их подозревать, если убийца погонится за их собственной дочерью, особенно если она в результате получит ранение. Плюс ко всему, если их когда-нибудь поймают, ее ранение вызовет сочувствие. Прямо как сейчас.

Я не вполне понимаю, как они планировали воплотить этот сценарий. Может, ее мать или отчим ткнули в нее трубой, но она проникла слишком глубоко? Наверное, мы никогда этого не узнаем.

И последняя маленькая деталь, которая свербит у меня в мозгу: Виктория сидела на крыльце, когда ее отчим – который, как мы думали, был без сознания, – встал и пошел на меня с ножом. Разумеется, она была тяжело ранена и находилась в полуобморочном состоянии, но глаза ее были открыты. Она могла предупредить меня. Но не предупредила.

Я знаю, что Виктория никогда лично не нападала ни на кого из нас. А возможностей у нее была куча. Но этот факт не рассеивает моих сомнений. Я все думаю о том, как она выкрикнула имя Джеймисона на развалинах. Она утверждает, что запаниковала, и ей просто показалось, что за ней кто-то гонится. Она предположила, что во всем виноват Джеймисон, потому что я вложила эту мысль ей в голову.

Сейчас она сидит, сложив руки поверх одеяла, и с выжидательным видом смотрит на нас.

– Ну как, сходили вчера в школу?

– Ага, – говорит Калеб, и я киваю.

– И что же? – Она жестом призывает нас продолжать.

– Там были скучные уроки и… – он в замешательстве смотрит на меня, – ну, учителя.

– Да ну вас. – Виктория запрокидывает голову. – Ребят, вы мое единственное окно во внешний мир. Если ничего не произошло, придумайте что-нибудь.

– Меня вдруг накрыла амнезия, и я забыл код от шкафчика. Может, из-за травмы? – говорит Калеб. Виктория издает смешок и тут же морщится от боли.

Вчера был один интересный поворот, о котором я не расскажу Виктории. Это был мой первый день в школе после той ночи на развалинах. Когда прозвенел звонок на обеденный перерыв, я собиралась сразу уйти с территории вместе с Мэй. Мне хотелось скрыться от пристальных взглядов и вопросов о той ночи. Но потом я увидела Калеба, в одиночестве стоящего у своего шкафчика. У него был такой растерянный вид, но вовсе не из-за того, что он забыл код: он просто не знал, куда идти. Никого из его друзей не было рядом. Может, отчасти поэтому я держу при себе все свои теории насчет Виктории.

Мы с Мэй взяли Калеба с собой, и по дороге на парковку нас перехватила Наоми. Я подумала, она хочет поговорить о Бьянке и о том, что эта женщина отказалась признаваться в убийстве Эстер. Но она просто спросила, можно ли пойти пообедать с нами.

Мэй такая Мэй, защитница слабых и мать-птица всем неоперившимся птенцам, приняла ее в нашу компанию с распростертыми объятиями и заплатила за ее куриные байтсы. Думаю, Наоми просто нуждалась в дружеском общении.

За ланчем я спросила у Наоми, будут ли она и ее родители добиваться справедливости для Эстер. Поразмыслив немного, она сказала, что каждый день, прожитый без сестры, для нее синоним несправедливости. Если Бьянку Нильсен признают виновной в убийстве Эстер, это не избавит ее от боли.

Я не поняла ее готовности принять все как есть. Ее нежелания бороться. Но мне пришлось с уважением отнестись к ее стремлению двигаться дальше. Судебный процесс стал бы серьезным испытанием для ее и без того хрупкой семьи.

Одно хорошо: Аделина наконец добилась справедливости для своего брата. Мы с Калебом навестили ее в «Горячей кружке» пару дней назад. Она поблагодарила нас за то, что мы вернули доброе имя ее матери. На данный момент ее личность остается в тайне. Но это лишь вопрос времени… скоро журналисты пронюхают, кто она такая. Может, она в ночи тайком уедет из города и обретет новую жизнь. А может, теперь, когда честь ее семьи восстановлена, она сможет жить здесь, в Фэйрпорте, с высоко поднятой головой.

– Когда все собираются по поводу Джеймисона? – тихо спрашивает Виктория.

Я чувствую болезненный укол в груди. Так происходит каждый раз, когда я слышу имя Джеймисона. Каждый раз, когда я думаю о нем.

– А, – краснея, говорит Калеб. – В субботу уже собирались.

Виктория кивает. Она знает, насколько нежелательным было бы ее присутствие.

– Как все прошло?

Он пожимает плечами.

– Сама знаешь.

Это был кромешный ад. Я чуть не ушла посередине мероприятия. В ту ночь на развалинах Джеймисон спас меня. Несмотря на то, что я обвинила его в соучастии в убийстве. Я ненавижу себя за это. Я много думаю о том, как обращалась с ним в ту ночь. Заслуживал ли он этого? Возможно. Сожалею ли я об этом? Конечно.

Люди иногда говорят, что не надо ни о чем жалеть, но я не готова с этим согласиться. Я хочу смотреть вперед, учиться прощать себя и других. Но нельзя простить себя, не признав, что совершила ошибку. Так что, как по мне, о чем-то сожалеть – это нормально. Сожаления нас чему-то учат. Усвоив урок, мы идем дальше, становясь лучшими и более сильными версиями себя.

Мероприятие в честь Джеймисона провели перед входом на заброшенную территорию «Фэйрпорт Виллидж», дабы подчеркнуть его храбрость и заявить во всеуслышание, что во всем виновата одна женщина, а не какие-то проклятия или древнее зло, грозное, как бескрайнее море.

И тем не менее, компания «Звездный свет», так же известная как «Серфсайд Клининг», едва дождавшись, когда посетители покинут территорию, снесла там все до основания.

Эта компания – теперь уже мамина компания – планирует построить на этом месте абсолютно новый курорт. Перед входом на территорию поставили новый билборд, прямо рядом со старыми табличками, гласящими, что проход на территорию запрещен. На нем изображена трехмерная модель курорта. Выглядит он потрясающе: яркие цвета и ровные линии, которые резко контрастируют с темным, полуразрушенным адским ландшафтом.

Но у этого плана есть и свои противники – жители Фэйрпорта, которые считают, что надо оставить это место в покое. По этому вопросу уже запланировано общегородское собрание. Я не знаю, к какому лагерю себя отношу. Мне хочется поддержать маму и ее фирму. Мне хочется верить соседям, которые говорят, что поимка убийцы положила конец десятилетиям страха. Но когда прохожу мимо этой пустынной территории, мне по-прежнему слышится шепот, приказывающий бежать. Что-то в том месте вызывает у меня чувство обреченности.

– Жаль, я не смогла пойти, – всхлипывает Виктория, и это не показные эмоции.

– Понимаю, – говорит Калеб, – Джеймисон показал себя как…

– Кто-то назвал меня героем? – От этого густого баса у меня скручивает живот.

Обернувшись, я вижу лицо Джеймисона, который подглядывает в щелочку приоткрытой двери. Как бы я ни старалась привыкнуть к Джеймисону О'Салливану, я вечно делаю шаг вперед и два назад. В его случае это просто недостижимо.

– Потише, мостовой тролль, – произношу я, а Калеб, поднявшись, помогает Джеймисону проехать через дверной проем на инвалидной коляске. – Ты что, хочешь до смерти напугать девушку, которая и так одной ногой в могиле?

– Эй! – восклицает Виктория и снова морщится. – Я не умираю.

– Ну, тебе придется приложить намного больше усилий, чем просто «не умирать», чтобы вырваться из этой тюряги. – Джеймисон подъезжает на коляске прямо к моему стулу. – Так что не останавливайся, продолжай говорить обо мне.

Калеб плюхается обратно на свое место.

– Вообще-то мы обсуждали чествование другого героя.

Усмехнувшись, Джеймисон скрещивает руки на груди.

– Вы только посмотрите на себя. Сидят тут втроем, обсуждают, как я заглянул смерти в лицо. Как я спас Иден жизнь.

Стиснув зубы, я хлопаю Калеба по руке.

– По-моему, Виктории надо отдохнуть. Пойдем уже отсюда.

– Да, мы уходим, – говорит Джеймисон. – Идем в «Куриный домик».

– Нет, не идем. – Я смотрю на Калеба, который вскидывает руку. – У нас уроки.

– Так нечестно, – скулит Виктория. – Вы мне хоть курочки принесите.

– Это входит в рацион умирающих девушек? – спрашиваю я, вставая, пока она не попыталась спрыгнуть с койки и задушить меня.

«Куриный домик» – не единственное, чего будет не хватать Виктории благодаря ее родителям, которые совершили кучу преступлений. Она будет доучиваться в другой школе. Не в Фэйрпорте. Ее папа живет в округе Ориндж, и есть надежда, что там никто не узнает, кто она такая и что натворили ее родители.

Мы прощаемся, и я вдруг оказываюсь в палате наедине с Викторией.

Взявшись за дверную ручку, я оборачиваюсь и на мгновение встречаюсь глазами с Викторией.

– А знаешь, что, Иден? – спрашивает она неожиданно веселым для своего состояния тоном.

Я замираю в дверном проеме.

– Что?

Она прищуривается, и у меня по спине поднимается знакомое жутковатое ощущение. Это все равно что увидеть ходячего мертвеца или сбывшееся проклятие, которое казалось полнейшей выдумкой.

– Я рада, что мы теперь друзья, – говорит она лишенным эмоций голосом. – Нам в компании нужна была свежая кровь. – Не дожидаясь ответа, она снова поворачивается лицом к телевизору и прибавляет громкость.

______

Когда мы подъезжаем к школе, звенит звонок. Пока мы достаем кресло Джеймисона из фургона, помогаем ему забраться в него, и я ковыляю через парковку к входу, ученики уже успевают разойтись по классам.

Джеймисон укатывает прочь по коридору, оставляя меня с Калебом наедине.

Я киваю в сторону шкафчиков, стоящих в ряд у стены.

– Я узнала из надежного источника, что кое-кто в этой школе хочет поцеловать меня прямо здесь, перед шкафчиками.

Он выгибает бровь.

– Что это на меня нашло, если я тебе такое сказал?

– Ты не мог устоять передо мной, – говорю я, зловеще усмехаясь. – И теперь каждая дверца шкафчика напоминает мне о моем могуществе.

– Не такая уж ты и могущественная, если Джеймисону пришлось тебя спасать.

– Вот как? – Я хромаю обратно к шкафчикам, переставляя костыли.

– Ты что делаешь? – Он скрещивает руки на груди, изо всех сил пытаясь изобразить равнодушие.

– Просто треплюсь перед шкафчиками. Может, ты захочешь меня как-то заткнуть. – Я склоняю голову и изгибаю губы в улыбке, стараясь придать своему лицу благопристойное выражение.

– Мы опаздываем на четвертый урок, – говорит он, но подходит на шаг ближе.

– У-у, тогда у меня есть идея получше. Раз уж мы все равно не в классе, можем и совсем прогулять урок, правда?

– Твоя логика не перестает меня поражать.

– Видишь? Я тебя поражаю. Это и есть могущество.

Он останавливается в нескольких дюймах от меня, с прищуром глядя сверху вниз; его глаза поблескивают в полутьме. Я прижимаюсь спиной к дверце шкафчика, но ручка впивается мне в спину, и я досадливо морщусь, позабыв про всякую благопристойность.

– Ой. – Я пытаюсь потереть место, до которого невозможно дотянуться. – В моем воображении таких сложностей не возникало.

– Если честно, в моем тоже.

Я шлепаю его по ноге костылем, и он смеется. Не успеваю я оглянуться, как он обнимает меня за талию и целует.

– Идите на урок, хулиганы! – громогласно восклицает кто-то не то с небес, не то из глубины коридора. Мы вздрагиваем, Калеб пятится от меня, а я подхватываю свои падающие костыли. Потом делаю вид, что открываю шкафчик, кода от которого у меня нет.

Но коридор заполняется раскатистым хохотом Джеймисона, и я оборачиваюсь, готовясь испепелить его взглядом.

– Ты тоже не на уроке, О'Салливан, – язвительно замечаю я.

– На этом уроке я помогаю Снайдеру.

– Ну а я помогаю маленькому гремлину, который живет в этом шкафчике. – Я снова дергаю за ручку – дверца не открывается.

Калеб рядом со мной тихонько качает головой.

– Как скажешь, Стаффорд, – произносит Джеймисон, закатив глаза. – Можешь сколько хочешь делать вид, что не будешь мне благодарна всю оставшуюся жизнь. – Хмыкнув, он устремляется дальше по коридору.

Я поворачиваюсь к Калебу.

– Помнишь, как мы в детском саду наложили коричневой краски на стул Джеймисона, и воспитательница отправила его домой из-за этой «аварии»?

Меня опять распирает от смеха, но Калеб хмурится.

– За это нас вызвали к директору.

– Ну, мне кажется, стоит рискнуть и снова разыграть этот спектакль. Надо сходить в кабинет рисования за краской.

– Лучше пойдем на четвертый урок.

Я вздыхаю:

– Но у меня и так огромный стресс: я чуть не умерла. А математика лишь усугубит мое состояние.

– Отлично. Потому что четвертый урок – история США. – Он берет меня за руку, переплетая наши пальцы, и ведет в класс. Но потом шепчет: – К тому же, ты не настолько глупа, чтобы разыгрывать героя нашего города.

Да, по большому счету, он навсегда останется парнем, которого я люблю ненавидеть.

Я ударяю Калеба костылем по голени, и мы вместе ковыляем на четвертый урок.