Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-22". Компиляция. Книги 1-14 (СИ)"

Автор книги: Ю Несбё

Соавторы: Лен Дейтон,Дебби Янг,Чу Ёнха,Челси Ичасо,Дэн Эймс,Сулари Джентилл,Котаро Исака,Эдди Кан
сообщить о нарушении

Текущая страница: 137 (всего у книги 273 страниц)

– Кофе?

– Нет, благодарю вас, – сказала Фиона. Она отметила его попытки придать какой-то уют строгой обстановке его маленького кабинета: на полу лежал восточный ковер, на стене старинные часы мелодично отбивали время.

– Чаю? С молоком? – Он улыбнулся. – Это единственное, что еще с детских лет я сохранил в памяти об Англии: как они льют в чай холодное молоко, лишая его цвета и вкуса. Нет? Что ж, займемся «ознакомительным визитом». Осматривать здание не имеет никакого смысла. В настоящее время у нас двадцать три пациента, одного из которых, как я предполагаю, через месяц-другой можно будет отпустить домой. Большая часть прочих, боюсь, никогда уже не вернется к своим домашним, но, с точки зрения клинической психиатрии, я неизменно воздерживаюсь от утверждения, что не осталось никакой надежды. – Он улыбнулся ей. – Вы знаете, чем мы тут занимаемся?

– Нет, – призналась Фиона.

Он повернулся всем корпусом, чтобы снять с полки шкафа большой стеклянный сосуд, внутри которого в мутном формалине плавал человеческий мозг.

– Посмотрите, – сказал он, ставя сосуд на стол. – Это мозг Большого Густава, который в тридцатых годах выступал в мюзик-холле. Любой из посетителей мог задать ему, например, такой вопрос: кто победил Макса Шмеллинга в 1933 году? Он немедленно отвечал, что победителем оказался Макс Бер, который одержал победу техническим нокаутом в Нью-Йорке на десятом раунде.

– Впечатляет, – произнесла Фиона.

– Я интересовался боксом, – объяснил Вечорек. Он побарабанил пальцами по крышке банки. – Большой Густав мог ответить практически на любой вопрос: мозг у него был как энциклопедия.

– Почему он здесь находится?

– В Советском Союзе была небольшая, но влиятельная группа медиков, считавших, что изучение тонких срезов человеческого мозга поможет выведать некоторые тайны природы. Так, был расчленен на срезы и изучен под микроскопом мозг Ленина. И Сталина. А также немалая часть мозгов людей меньшего калибра.

– И что же им удалось выяснить?

– Это считается государственной тайной.

– То есть вы хотите сказать, что открыть ничего не удалось?

– Я этого не говорил, не так ли? – Он снова побарабанил по крышке. – Но я спас Густава от такого оскорбительного обращения. Его мозг остался нетронутым.

– Откуда он у вас?

– В конце войны я получил его из больницы «Шарите». Во всех больницах имелись наборы подобного добра. Когда в ходе боев 1945 года пехота Красной Армии захватила «Шарите», они обнаружили там тела генералов и других высокопоставленных лиц, которые были повешены за попытку покушения на Гитлера. Их тела продолжали храниться в холодильнике в прозекторской. Трупы были присланы из тюрьмы Плетцензее, но никто не сказал, как с ними поступить. Кроме того, там был медицинский музей с подобными экспонатами, но командованию Красной Армии они не понравились, и выставка была передана в другие институты. Вот так мы и получили мозг Густава. – Он качнул сосуд, и мозг шевельнулся. – Разукомплектование экспозиции вызвало много глупых слухов. Поговаривали, что сердце Эрнста Рема было отослано в университетскую клинику в Лейпциге, где его исследовали. – Он поставил сосуд обратно на полку. – Вы должны меня извинить, ведь врачам свойственно довольно мрачное чувство юмора.

– Какого рода успехов вам удалось добиться, доктор?

– Сюда поступают только безнадежные пациенты, – сказал Вечорек. – Мы принимаем их, когда все прочие медицинские учреждения расписались в своем бессилии. Относительно большинства мы можем только поддерживать их существование, держать под контролем их эмоции и вспышки. Не кажется ли вам, что это несколько напоминает вашу секретную службу?

– Не сомневаюсь, что вы сами можете лучше ответить на этот вопрос, – сказала она.

– Я не могу дать такой ответ, который вас устроил бы, но предполагаю, что для меня и большинства коллег необходимость заниматься безнадежными случаями служит объяснением отсутствия успехов. И возможно, подобно вам, мне доставляет удовольствие иметь дело со столь хрупкой, сложной и обманчивой наукой. Всегда ли вы бываете уверены в своей правоте? – Он сделал паузу. – В правоте всегда и во всем?

– Случается, – сказала Фиона. – Вы так и не рассказали о вашей методике.

– Карл Юнг как-то сказал: «Покажите мне здорового человека, и я его вам вылечу». Я много думал над этими его словами. Методика? Что я могу вам сказать? – Он с вежливым интересом посмотрел на нее. – Методы лечения тяжелых пациентов разительно изменились с течением лет. Первым и неизменным остался старомодный метод психоаналитических сеансов, в ходе которых пациента побуждают обращаться к глубинам его мышления. Как установил Фрейд, это довольно длительный процесс. Затем на сцену вышли нейрохирурги, которые сверлили дырки в черепе, разрушая своими инструментами мозговую ткань и нервные волокна. – Он подождал, чтобы до нее дошел весь ужас такого подхода. – Затем настали времена, когда стало казаться, что если пропустить через мозг электроток, то это повлечет за собой улучшение состояния. Электрошок стал восприниматься как панацея, которую все ждали. Но он не дал ответов, на которые мы надеялись. Своей очереди дождались химики, и пациенты стали получать массированные дозы декседрина вслед за секоналом и прочие новые лекарства, которые старались выбросить на рынок западногерманские химические концерны. Теперь же, как я предполагаю, многие специалисты начинают подозревать, что при всей своей противоречивости Фрейд высказывал и некоторые здравые идеи. Но психоанализ, при котором пациент покоится на мягком диване, – это очень длительный процесс, и у нас никогда не будет достаточно психоаналитиков, чтобы лечить психические заболевания столь сложным путем.

– И на чем же вы остановились?

– В смысле лечения? Я считаюсь тут старшим консультантом, но мои сотрудники обладают большой свободой выбора в том, что, как они считают, наиболее подойдет их пациентам. Большей частью у нас маниакально-депрессивные психозы и шизофреники; часть из них кататоники, требующие постоянного квалифицированного наблюдения. Может, в этом и кроется смысл наших задач – пациенты, которые становятся отбросами общества, страдают широким спектром заболеваний. За спиной у меня немало лет практики, и я стараюсь не отбрасывать любую методику лечения, если лечащий врач, внимательно изучивший пациента, считает, что она пойдет ему на пользу.

– То есть вы ничего не запрещаете?

– Это мое убеждение.

– Включая и лоботомию?

– Пациента, который не может существовать в обществе из-за свойственных ему вспышек неконтролируемой ярости, порой удается возвращать к относительно нормальной жизни. – Он встал. – Разрешите показать вам палаты.

В клинике стояла тишина, но не абсолютная. Большинство пациентов были в кроватях, погруженные в глубокий сон, который порекомендовали медики. В одной небольшой палате царил полумрак. В ней спало шесть человек; им предстояло пробыть в таком состоянии не меньше недели. Такова, объяснил доктор Вечорек, предварительная часть лечения, которая применяется ко всем вновь прибывшим. Кроме дезинфектантов, в палате стоял тяжелый неприятный запах, свойственный закрытому помещению, в котором собралось несколько человек. Подойдя к окну, он немного отодвинул штору, чтобы она смогла разглядеть спящих. Она увидела, что снег на улице пошел еще сильнее, облепляя ветки деревьев, проезжающие машины оставляли за собой черные следы на мостовой. Доктор Вечорек поправил сбившуюся простыню на одной из кроватей.

Комната вся от пола до потолка сплошь была белой, и было что-то безжалостное в том, как смотрелись серые грубые одеяла на фоне этой совершенной белизны. Она вглядывалась в пепельно-серые лица, на которых не отражалось никаких эмоций. Фиона ощутила чувство вины, которое всегда овладевает здоровыми людьми в присутствии больных. Вечорек опустил штору, и в комнате снова воцарился мрак. Словно в ответ на сгустившуюся темноту, один из пациентов что-то сдавленно пробормотал, и снова наступила тишина.

Внизу размещался большой «зал для свиданий», где на металлических стульях с одеялами на коленях сидели с полдюжины пациентов. На головах двоих – оба мужчины средних лет – были натянуты вязаные шерстяные шапочки. Нигде не было видно ни следа газет или книг, а обитатели комнаты или дремали, или бессмысленно смотрели куда-то в пространство. На экране телевизора в углу показывали мультипликационный фильм, в котором нахальная мышка дразнила кота, но звук был приглушен, и никто не смотрел на экран.

– Здесь есть один пациент, с которым вы должны были бы встретиться, – сказал Вечорек. – Франц; это наш старейший клиент. Когда его доставили к нам в 1978 году, память у него практически отсутствовала, но мы горды тем, что нам удалось добиться хоть какого-то прогресса. – Он провел ее в пустое помещение с большой квадратной раковиной, предназначенной для мытья подкладных суден. Там в кресле-коляске сидел человек. Его невероятная грузность объяснялась тем, что все эти годы он почти не двигался. Кожа отливала желтизной, а губы были плотно сжаты, словно он сдерживал готовый вырваться крик. – Поехали, Франц. Как насчет чашечки кофе?

Мужчина в кресле-коляске ничего не ответил и даже не пошевелился, только скосил глаза, как бы пытаясь увидеть лицо доктора, не поворачивая головы.

– Я привел сюда даму, Франц, которая хочет посмотреть на тебя. Давно уже у тебя не было посетителей, а? – Обращаясь к Фионе, доктор Вечорек сказал: – У пациентов такого рода состояние может меняться день ото дня.

– Здравствуйте, Франц, – сказала Фиона, которая не могла понять, что ей надо делать и говорить.

– Поздоровайся же, Франц, – сказал доктор Вечорек и добавил: – Он все слышит, но, наверное, сегодня ему не хочется говорить с нами. – Взяв кресло-коляску, он покатил его к лифту, осторожно вдвинул в кабину.

Затем Вечорек покатил Франца по коридору, продолжая болтать с ним и, казалось бы, не обращая никакого внимания на то, что Франц ему не отвечает. Фиона следовала за ними. Когда кресло вкатили в небольшое помещение с надписью на дверях «Процедурная № 2», его установили так, что доктор и Фиона могли сидеть лицом к пациенту. Хотя тот по-прежнему не поворачивал головы, видно быть, что Франц, оказавшись в процедурной, заволновался. Он не спускал глаз с маленького эмалированного ящичка в углу. Шкала на его поверхности была калибрована в вольтах, здесь же был таймер и провода, которые оканчивались чем-то напоминающим наушники. Франц, посмотрев на аппарат, перевел взгляд на доктора Вечорека, а потом снова уставился на машину.

– Ему не нравятся процедуры электрошока, – объяснил доктор. – Как, впрочем, и всем. – Протянув руку, он, успокаивая, погладил Франца по голове. – Все в порядке, Франц. Сегодня не будет никакого лечения, старина. Кофе, только кофе.

Словно ожидая этих слов, в процедурную вошла женщина в синем халатике, с подносом с чашками, сахарницей и кофейником. Фарфор был толстым и грубым: того сорта, что не бьется при падении.

– Я бы хотела, с вашего позволения, изменить свою точку зрения, – сказала Фиона, когда доктор стал наливать ей кофе.

– Отлично. Наша специальность тут – как раз помогать людям менять свои точки зрения. Не так ли, Франц? – хмыкнул доктор Вечорек.

Перекатив зрачки, Франц уставился на Фиону. Казалось, он слышит и понимает все, о чем идет речь. Она вглядывалась в его лицо, пытаясь понять, почему оно подсознательно кажется ей таким знакомым, но наконец поняла, что ошибается.

– Бедняга Франц Блум был молодым и трудолюбивым третьим секретарем атташе в Лондоне. И однажды он как-то сразу и полностью сломался. Сказались, как я предполагаю, долгое пребывание без семьи в чужой стране и отсутствие привычки. Кое-кому неимоверно трудно адаптироваться к таким условиям. Как только выяснилось, что он заболел, посольство тут же отослало его в Москву. Для него делалось все, что возможно, и порой казалось, что он идет на поправку, но со временем становилось ясно, что его состояние все ухудшается и ухудшается. Печальная история. Определенным образом она постоянно напоминает нам об ограниченности наших познаний.

Фиона не сводила глаз с Блума, когда он, вытянув обе руки, с предельной осторожностью взял свою чашку с кофе.

– В конфиденциальном сообщении КГБ из Лондона говорилось, что Блум был английским шпионом, – сказал доктор Вечорек. – Но, как выяснилось, не было никаких убедительных доказательств для подкрепления этого обвинения. Никогда не стоял вопрос, что он должен предстать перед судом, и нам сообщили его подноготную в надежде, что это поможет нам поставить диагноз. Его несколько раз допрашивали, но даже ваши следователи из Штази не смогли ничего добиться от него.

Она сохраняла спокойствие, абсолютное спокойствие, но все же отвела глаза от Франца.

– А вам удалось? – Вот, значит, где оказался человек, о котором она сообщила Мартину Прайс-Хьюджу, кого она предала и обрекла на смерть при жизни. Знал ли доктор Вечорек всю его историю или ему сообщили только то, что он должен был знать?

– Порой к нам попадают пациенты такого рода. Иметь дело с Францем оказалось нелегко. Прошло уже немало времени, но я все помню совершенно четко. Когда выяснилось, что он никак не реагирует на пилюли и инъекции, стало ясно, что помочь ему может только электрошок. И речь идет не о паре небольших сеансов, к которым мы обычно прибегали, чтобы вывести пациента из депрессивного состояния; на нем мы решили отработать новый подход, подлинно массированное воздействие.

По подбородку у Франца потекла струйка кофе. Вечорек вынул платок и вытер ее. Затем он осторожно стянул с головы Франца вязаную шапочку и показал Фионе выбритые проплешины, куда крепились электроды.

– Шок, – внезапно громко сказал Франц, когда доктор касался пальцами обнаженной кожи у него на голове.

– Великолепно, – с гордостью откликнулся доктор Вечорек. – Вы слышали? Все понимает. Старайся в том духе, Франц, и скоро мы тебя отправим домой. – Он снова натянул ему шапочку на голову, но она несколько съехала набок, придав Францу странно легкомысленный вид. Давая понять, что демонстрация пациента окончена, доктор Вечорек встал и взялся за поручень кресла-каталки. Он выкатил ее в коридор, где уже ждала медсестра. – Вы так и не выпили свой кофе, – словно бы внезапно обратив на это внимание, сказал Вечорек Фионе.

– Много ли еще осталось для осмотра? – спросила она.

– Ничего существенного. Садитесь и попейте кофе. Надеюсь, что лицезрение Франца не очень вас расстроило.

– Естественно, нет, – сказала Фиона.

– Домой он никогда не вернется. Он никогда не выйдет отсюда, – сказал доктор Вечорек. – Боюсь, что он будет пребывать тут всю свою жизнь. Бедный Франц.

– Да, бедный Франц, – согласилась Фиона. – Но если сообщение из КГБ было правдой, то, значит, он являлся врагом государства, не так ли?

– Врагом народа, – саркастически поправил ее Вечорек. – А это значительно хуже.

Она взглянула на него: он откровенно улыбался. Теперь она, вне всякого сомнения, догадывалась, что все это было шарадой, живым представлением, исполненным специально для нее, чтобы она отгадала слово. И слово это «предательство», а тот устрашающий зомби, в которого был превращен Франц Блум, был примером того, что с ней сделают, если она осмелится предать своих шефов из КГБ. Не поэтому ли ее хозяин и процитировал Карла Юнга: «Покажите мне здорового человека, и я его вам вылечу».

– Прекрасный кофе, не так ли? – спросил доктор Вечорек. – У меня есть специальный источник.

– Вам повезло, – сказала Фиона. Может, это устрашающее предупреждение входило в круг процедур, которым подвергаются все старшие сотрудники Штази. У нее не было способа убедиться в этом; по таким принципам жила вся страна. Кнут и пряник: утром – награда, а днем – зловещее предупреждение. Эта клиника, в которой все было поставлено с ног на голову, где «лечили» здоровых, была порождением того «государства рабочих», лидеры которых купались в роскоши и изобилии в изолированных поселениях, охраняемых вооруженной стражей.

– Да, мне повезло, – сказал доктор Вечорек, наслаждаясь своим кофе. – Вам тоже, как, впрочем, и всем нам.

Глава 18

Лондон. Ноябрь 1983 года

Брет перестарался. Из желания обеспечить безопасность Фионы он бросил тень подозрения на Бернарда, намекая, что тот мог быть сообщником предательства своей жены. Это был эффективный ход, так как департамент всегда был уязвим перед слухами и полуправдой, которая передавалась шепотом, – как и любая другая организация, которой была свойственна конкуренция между ее членами. Создалась неприятная ситуация, когда мнения относительно вовлеченности Бернарда разделились и начали циркулировать слухи, что в пределах департамента трудится какой-то другой «крот». Нездоровая атмосфера недоверия и подозрительности в департаменте все разрасталась.

Находка трупа убитого Джулиана Маккензи на конспиративной квартире в Бошэме дала слухам новый толчок. Благодаря информации, полученной Бретом от миссис Миранды Келлер, он знал, что произошла ошибка. КГБ был нужен Бернард Сэмсон. Но Брет не предпринял никаких действий в связи с этой ситуацией до того, как пригласил Бернарда в конференц-зал номер три и в присутствии свидетелей предостерег его, сделав замечание. Сэмсон в ответ разорался, – Брет предполагал такую реакцию, – но завершил встречу Брет тем, что сообщил всем, кто его слышал, что Бернард «вне всяких подозрений».

Однако паутина обмана, которую Брет счел необходимым сплести для безопасности Фионы, затянула в свои сети и его самого. По натуре он был типичным администратором; порой проявлял и жестокость, но его неизменно поддерживала непоколебимая самоуверенность. Руководство секцией экономической разведки было именно той сферой деятельности, для которой он был идеально приспособлен. Но «Грузило» – это было нечто совсем иное. Его оригинальный план нанести урон экономике Восточной Германии, лишив ее квалифицированных рабочих и специалистов, оказался не так прост для воплощения, как поначалу казалось. Фиона регулярно снабжала его информацией об оппозиционных и других реформистских группах в Восточной Германии, но они никак не могли объединиться. Довлевшая над ним проблема заключалась в том, что, поскольку операция «Грузило» должна была храниться в полной тайне, ему приходилось выдавать своим друзьям и коллегам все более усложненную ложь. Жизненно важно было, чтобы никто не смог догадаться о замысле в целом. Это требовало от него качеств, которым он никак не соответствовал, словно ему приходилось играть в теннис с самим собой: бегать из стороны в сторону, перепрыгивая через сетку, путая самого себя и подавая мячи, которые сам был не в состоянии взять.

Эта двойная жизнь практически не оставляла ему времени на то, чтобы он смог расслабиться и отдохнуть. Вот и теперь время субботнего ленча, в течение которого он мог бы провести несколько часов за столом со своими друзьями где-нибудь на природе, что он любил больше всего, ему пришлось провести за грызней со своей бывшей женой относительно развода и ее проклятых алиментов.

То, что она хотела провести ленч только в «Рома Локуста Эст», в переполненном итальянском ресторанчике в Найтсбридже, было типично для Николы. Его оскорбляло даже само название, и он понимал, что там ему не удастся высказать никаких своих претензий, – не позволит обстановка ресторана Пины. Пина была могучей итальянской матроной, которая охотно привечала у себя богатых и именитых клиентов, безжалостно избавляясь от клиентуры, которая не представляла такого интереса. Это было место встреч развязных и шумных глобтроттеров из Белгрейвии, людей, которых Брет всегда старался избегать. В субботу же обстановка там должна была быть просто невыносимой: толкотня вокруг столиков, громкие приветствия при встречах, вульгарный итальянский, на котором они будут шумно заказывать свои американские блюда. И ленч стал еще больше раздражать Брета, когда он убедился, что почти все присутствующие в зале обращаются к его жене по имени.

– Ты в самом деле веришь в свои слова, – сказала она. – Иисусе Христе, Брет. Ты убеждал меня, что беден, и сам в это верил. Будь это не так подло, я бы просто померла со смеху. – Никола, как всегда, была подчеркнуто вульгарна в своих одеяниях и с вызывающей косметикой, но она принадлежала уже его прошлому, и он старался не обращать на нее внимания.

– Тебе не стоило бы информировать всех посетителей в зале, дорогая, – мягко сказал Брет. Зная, где ему придется провести время, Брет сознательно сделал соответствующим свой внешний вид: на нем был замшевый пиджак и шейный платок. В привычном для себя строгом, сшитом у хорошего портного костюме он выглядел бы тут несколько странно.

– А меня не волнует – пусть хоть весь мир знает. Могу хоть с крыши орать.

– Еще до заключения брака мы вроде бы обо всем договорились. Ты виделась с юристом. И подписала соглашение.

– А я не читала, что подписывала. – Она отпила из своего бокала кампари с содовой.

– Какого же черта ты не прочитала?

– Потому что я любила тебя – вот почему.

– Ты думала, что развод пройдет так, как в старых голливудских фильмах. Ты думала, я переберусь в свой клуб, а тебе останется дом, мебель, картины, «бентли» и все прочее, черт бы его побрал.

– Я считала, что имею право на половину своего собственного дома. Я и не знала, что моим домом управляет какая-то корпорация.

– Вовсе не корпорация: он принадлежит фонду.

– А мне плевать – пусть даже бойскаутам Америки: ты дал мне знать, что это мой дом, а теперь я выясняю, что он никогда не был таковым.

– Только, прошу тебя, не говори, что ты отдала мне лучшие годы своей жизни, – попросил Брет.

– Я все тебе отдала. – Она тряхнула бокалом, и льдинки в нем зазвенели.

– Черта с два ты мне дала. – Он оглядел зал. – Понять не могу, почему эта баба Пина разрешает водить сюда собак: это так негигиенично. – Вынув платок, он высморкался. – Собачья шерсть вызывает у меня аллергию.

– Никакой аллергии она у тебя не вызывает, – сказала его жена, – ты даже насморк используешь, чтобы кого-нибудь обругать.

Брет заметил, что Пина демонстративно направилась к ним. Она любила заключать посетителей в свои пышные объятия и громогласно выражать им прямо в ухо свои симпатии до того, как они просмотрели меню.

– Да, ты устроила мне настоящий ад, – повторил Брет.

– Я говорила тебе чистую правду, а ты считал, что я тебе устраиваю ад. – Быстрым нервным движением Никола открыла сумочку, чтобы достать сигареты. Под сумочкой на столе лежал экземпляр «Вога» и книга под названием «Кто-то украл моего шпиона». На обложке были вытиснены слова: «Лучше, чем у Ладлэма» – буквами более крупными, чем фамилия автора. Брет попытался понять, действительно ли она читает эту книгу или взяла ее в провокационных целях. Она любила подкалывать по поводу его «успехов как шпиона».

Когда Брет подносил ей зажигалку, то заметил, что у нее дрожат руки. Почему, попытался понять он. Брет не мог поверить, что он в состоянии привести кого-то в такое расстройство чувств!

– Иисусе! – выдохнула Никола, выпустив клуб дыма высоко в воздух, так что он маленьким облачком повис среди пластиковых лоз, свисавших с потолка.

Краем глаза он видел приближение Пины. Брету она решительно не нравилась, поэтому он решил скрыться в туалет, но запоздал.

– Вы знаете моего мужа, – уже говорила Никола каким-то задушенным голосом, ибо уже барахталась в могучих мясистых объятиях Пины, утопая в ее итальянской скороговорке.

Встав, Брет отодвинулся в сторону, чтобы их разделял стол, и вежливо кивнул. Взглянув на него, Пина закатила глаза и завопила что-то по-итальянски. Брет с улыбкой склонил голову, давая понять, что принимает ее цветистые итальянские комплименты, но выяснилось, что Пина всего лишь отдавала распоряжение принести еще одно меню.

Когда они сделали заказ или, точнее, согласились взять то, что настоятельно рекомендовала Пина, Никола вернулась к разговору об имущественных интересах.

– Твои адвокаты – подонки, – сказала она.

– И других адвокатов тоже всегда считают подонками. Такая уж сущность их работы.

Никки сменила направление атаки.

– Они делают лишь то, что ты им говоришь.

– Я ничего не говорю им. Говорить не о чем. Закон достаточно точен.

– Я отправляюсь в Калифорнию. И подаю на тебя в суд.

– Это тебе ничего не даст, – сказал Брет. – Я не живу в Калифорнии, и у меня нет никакого имущества в Калифорнии. С таким же успехом ты можешь отправиться в Гренландию.

– Я собираюсь обосноваться там на жительство. И в Калифорнии существуют законы относительно совместного имущества. И мой шурин советует, что лучше попытаться там.

– Я бы хотел, чтобы ты наконец стала шевелить мозгами, Никки. Деньги, которые оставил мне отец, вложены в средства треста. На самом деле мы не относимся к семье Ранселер. Моя бабушка вышла замуж уже далеко не в молодом возрасте: она сменила фамилию своих детей на Ранселер. У нас никогда не было права на наследование миллионов Ранселеров. Я всего лишь получаю содержание из небольшого фонда. И я все это рассказывал тебе еще до того, как мы поженились.

Она ткнула в него наманикюренным пальцем.

– Тебе не удастся уйти от ответственности, Брет. Я уничтожу этот проклятый фонд, пусть даже это будет последнее, что я сделаю в жизни. Я хочу получить то, что мне причитается.

– Черт побери, Никки. Ты оставила меня. Ты удрала с этим Йоппи.

– Оставь Йоппи в покое, – потребовала она.

– Как мы можем оставить его в покое? Он третья сторона.

– Никакая он не сторона.

– Никки, дорогая. Мы оба знаем его роль.

– Ну, так докажи. Вот попробуй доказать.

– Не стоит тащить все это в суд. Единственное, чего ты добьешься, – это только обогатишь адвокатов.

– Кто заказывал «фрутти ди маре»? – завопил над их головами официант, склоняясь к столику.

– Я, – сообщил Брет.

– Вы предпочитаете камбалу без костей, мадам? – спросил официант у Николы.

– Да, будьте любезны, – ответила она.

Брет посмотрел на крошево лука, на котором возлежали четыре холодные сырые креветки и несколько белых, смахивающих на резину кусочков рыбы, и оценил аппетитное филе из камбалы, поданное Николе.

– С растопленным маслом, – предложил официант, – и с пармезанским сыром? – Никки всегда знала, что стоит заказывать: было ли то продумано или ей просто повезло? Или же Пина поспособствовала?

Брет обратил внимание, что обвешанная драгоценностями женщина за соседним столиком скармливала куски своего говяжьего эскалопа ухоженному терьеру под столом.

– Тут прямо какой-то проклятый зоопарк, – пробормотал он, но его жена сделала вид, что не слышит этого.

Покончив со своим филе, Никки положила нож и вилку.

– Я все отдала тебе, – снова начала она, тщательно обдумывая слова. – Я даже согласилась жить с тобой в этой паршивой стране, не так ли? А что я получила от тебя?

– Что ты получила? Ты жила, ни о чем не думая и ничего не делая, в одном из самых красивых домов Англии.

– Это был не дом, Брет, а просто красивое строение. Но когда мне доводилось видеть своего мужа? День за днем мне не с кем было и словом перекинуться, только со слугами.

– Ты должна была привыкнуть проводить время в одиночестве, – сказал Брет.

– Ах так, мой старый друг? А теперь тебе придется познать, что такое быть одному. Потому что я не собираюсь сидеть и ждать дома твоего возвращения, и никакая другая женщина не будет иметь с тобой дела. Скоро ты в этом сам убедишься.

– Меня не пугает одиночество, – сухо произнес Брет. Он отодвинул в сторону салат из креветок. Ему не раз доводилось слышать сетования жены на одиночество, но на этот раз ответ у него был заготовлен заранее: – Оно было свойственно многим людям: Декарту, Кьеркегору, Локку, Ньютону, Ницше, Паскалю, Спинозе и Виттгенштайну, большую часть жизни они провели наедине с самими собой.

Она засмеялась.

– Я читала об этом в колонке писем в Дейли Телеграф. Но все эти люди были гениями. Ты же явно не мыслитель… и уж конечно не философ.

– Я выполняю важную работу, – сказал Брет. Он был уже вне себя. – Это тебе не на бисквитной фабрике работать. Работа на правительство есть работа на правительство.

– Ну да, конечно, а то мы не знаем, чем занимается правительство!

– Что ты подразумеваешь под этим? – спросил Брет со смутным чувством, что ситуация становится просто комичной.

– Они сами издают законы и сами же их нарушают. Они взимают с нас налоги, чтобы повышать себе зарплату. Забирая у народа деньги, кидают их всяким паршивым зарубежным правительствам. Они посылают наших детей во Вьетнам и позволяют их там убивать. Они летают в вертолетах, пока ты давишься в уличных пробках. Они покровительствуют банкам и страховым компаниям в обмен на пожертвования в фонд политических кампаний.

– Ты в самом деле так думаешь, Никки? – Брет был шокиован. Ничего подобного она раньше не позволяла себе. Он подумал, что, должно быть, она пьет уже с утра.

– Черт побери, ты прав, именно так я и думаю. Да, так думает любой, кто не имеет отношения к вашему корыту с хлебовом.

Прозвучал сигнал тревоги.

– А я не знал, что ты имеешь отношение к либералам. – Интересно, насколько тщательно ее проверяла служба безопасности. Слава Богу, что он избавился от нее; но не осталось ли в досье следов ее воззрений?

– Я не имею отношения ни к этим проклятым демократам, ни к либералам, ни к красным, ни к кому бы то ни было. Я лезу в бутылку лишь когда такие вылощенные типы, как ты, начинают говорить, что делают «важную работу для правительства».

– Нет основания прибегать к такой лексике, – сказал Брет. – Я знаю, ты испытываешь разочарование из-за дома, но его судьба вне пределов моих действий.

– Черт бы тебя побрал, Брет! Должна же я где-то жить!

Он догадался, что Йоппи тоже отделался от нее; внезапно он испытал к ней сочувствие, но решительно не хотел, чтобы она вернулась.

– Апартаменты в Монте-Карло стоят пустыми. Ты можешь арендовать их у фонда за номинальную плату.

– Снять их у фонда за номинальную арендную плату, – с сарказмом повторила она. – И какова же она будет, эта номинальная плата? Доллар в год, ты хочешь сказать?

– Если это поможет прекратить все эти бесцельные споры, можно сойтись и на долларе в год. Можем ли мы сойтись на этом? – Он махнул рукой, подзывая официанта, но тот не обратил на него внимания. Весь обслуживающий персонал столпился у столика в углу, расточая улыбки диктору ТВ, которого сейчас фотографировали с ухоженной чихуахуа на руках. – Ты хочешь кофе?

– Да, – сказала она. – Отвечаю «да» на оба вопроса, но мне еще нужна мебель – и хорошая мебель – что касается первого вопроса, а также сливки с сахаром – относительно второго.