Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-22". Компиляция. Книги 1-14 (СИ)"
Автор книги: Ю Несбё
Соавторы: Лен Дейтон,Дебби Янг,Чу Ёнха,Челси Ичасо,Дэн Эймс,Сулари Джентилл,Котаро Исака,Эдди Кан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 139 (всего у книги 273 страниц)
Глава 20
Восточный Берлин. Февраль 1984 года
Губерт Ренн редко позволял себе высказывать потаенные мысли, но если бы речь зашла о характере отношений с Фионой Сэмсон, он бы сказал, что между ними установился гораздо лучший контакт, чем он мог рассчитывать. И когда в первую неделю 1984 года ему представилась возможность сменить работу и перейти в штаб-квартиру Штази на Норманненштрассе, Ренн отказался, хотя ему пришлось с трудом подбирать причины своего отказа.
Губерт Ренн предпочитал атмосферу небольшой слаженной команды КГБ – Штази, располагавшейся на Карл-Либкнехтштрассе. И, подобно многим из административных сотрудников, он ценил ощущение своей важности и необходимости, а также каждодневного напряжения, которого требовала «оперативная» работа. Кроме того, он привык к покровительственной ответственности за Фиону Сэмсон, хотя это отнюдь не бросалось в глаза со стороны, и к той четкости, которая, как он настаивал, должна царить во всех делах конторы. Тем более что сама Фиона не требовала от него прямо или косвенно ничего, кроме предельной преданности своему делу.
Ренну было несложно понять Фиону Сэмсон, во всяком случае, он всегда мог найти с ней общий язык. Это взаимопонимание помогало Фионе, которой приходилось подавлять свойственную ей женственность. Ее мышление рассталось с той нерешительностью и порой растерянностью, корни которых крылись в полученном в детстве воспитании и в ее браке. Она не огрубела и не стала мужественной – мужчины и их поведение не стали для нее более загадочными, чем обычно, – но она начала проще смотреть на вещи и обрела решительность, свойственную мужчинам. Даже в глубине своего женского «я» она никогда не видела себя в роли бессловесной жертвы, что нередко выпадало на долю ее матери, сестры и бесчисленного количества других женщин, которые охотно брали на себя эту роль. И теперь, постоянно сталкиваясь с проблемами, которые, казалось, были ей не под силу, она задавала себе вопрос: что бы в такой ситуации сделал Бернард – и это зачастую помогало ей. Решение приходило без промедления.
Все было бы довольно терпимо, если бы ей удалось полностью вписаться в окружающий мир. Но Берлин действовал на нее не лучшим образом. Для Бернарда он был вторым домом, и он любил этот город, но для Фионы он был мегаполисом из ночных кошмаров. Она пришла к выводу, что приступы депрессии и ее ночные кошмары, из-за которых она часто просыпалась в холодном поту, задыхаясь, имеют причиной не только одиночество или даже чувство вины из-за того, что она бросила мужа и детей. Берлин давил на нее. Берлин грыз ее сердце, и она не могла справиться с этим чувством. Все это было, конечно, ерундой, но порой она теряла душевное равновесие, и это беспокоило ее.
В уединении своей квартиры на Франкфуртераллее, когда она позволяла себе наконец оторваться и от дел, и от попыток усовершенствовать свой немецкий и русский языки, она порой выкраивала время на то, чтобы задуматься над причинами, в силу которых оказалась в таком отчаянном положении. Она отбрасывала скрупулезный аналитический подход, излюбленный у психологов и романистов, с помощью которого она бы, конечно, провела прямую линию между причинами и следствием к ее отцу, школьному пансиону, ее тайной работе на правительство и сегодняшней необходимости со всей убедительностью существовать в другой жизни. Она с большим трудом нашла в себе способности играть эту роль, и причины ее недомоганий крылись отнюдь не в каких-то недостатках ее личности.
Она освободилась от стремления ощущать себя маленькой девочкой, которая идет в пансион, содрогаясь от предстоящей встречи с ним, – не тем, что она маршировала в колоннах, выкрикивая лозунги, а в глубине души. Поэтому ее внешняя трансформация была полной и убедительной. Она на самом деле стала совершенно другим человеком! И хотя она не призналась бы в этом ни одной живой душе, она даже наделила собственным именем того старательного работника, который в ее облике каждодневно являлся работать на Карл-Либкнехтштрассе и не покладая рук трудился во славу немецкого социалистического государства: человек этот именовался Стефаном Миттельбергом – имя это пришло ей на ум, когда она листала справочник; принадлежало оно, конечно, мужчине, потому что в конторе она ощущала себя только мужчиной. «Давай же, Стефан, – говорила она себе каждое утро, – пора вставать». И, причесывая волосы, она видела жесткий взгляд «Стефана», смотревшего на нее из зеркала. Было ли существование «Стефана» подтверждением происходящих в ней эмоциональных изменений? Или возникшей в ней жестокости? Или раскованности? Не «Стефан» ли был причиной ее внезапного романа с Гарри Кеннеди? Как иначе она могла объяснить поступок, который совершенно не вязался с ее личностью? Словом, со «Стефаном» ей повезло: в случае необходимости она поносила за неприятности «Стефана». Может, со временем она даже проникнется любовью к своему новому грубоватому обличью…
Вообще она концентрировалась лишь на том, чтобы быть первостатейным аппаратчиком, тем боссом, с которым предпочитал работать Ренн. Но она была иностранкой, она была женщиной и порой нуждалась в совете и помощи, когда ей приходилось иметь дело с изощренными интригами в конторе.
– Как долго тут будет находиться этот новый человек? – спросила Фиона в один прекрасный день, когда, расправившись со всеми бумагами, они с Ренном с удовольствием оглядели пустые столы.
Ренн уставился на нее, не скрывая своего изумления перед ее непосредственностью и отсутствием информации. Что было странно, особенно после того, как Фиона получила награду от русских. Она была вручена ей на маленькой церемонии в зале на Норманненштрассе. Ренн был счастлив, что отсвет ее славы падал и на него.
– Новый человек? – переспросил он. Он никогда не вдавался в такие разговоры.
– Такой молодой… со светлыми вьющимися волосами… – Она сделала паузу. – Что я говорила?
Ренн счел ее невежество странным и трогательным. Все обитатели здания уже привыкли к виду офицера службы политической безопасности из Москвы.
– Вы имеете в виду лейтенанта Бакушина? – спросил он.
– Да. Что он здесь делает?
– Он один из следователей по делу Москвина.
– Делу Москвина? Павла Москвина?
– Ну да. На прошлой неделе оно возбуждено в Москве.
– По какому основанию?
– Недостойное поведение.
– Недостойное поведение?
– Таков принятый стиль. Само же расследование, конечно, ведется в секрете.
– И приговор объявляется или он тоже держится втайне?
– Лейтенант Бакушин пока собирает доказательства. Скорее всего, он захочет переговорить и с вами, фрау директор.
– Но Москвин только что был представлен к званию полковника, – сказала Фиона. Она так и не поняла, что Ренн пытался ей сообщить.
– Лишь для того, чтобы ему было проще давать указания людям из посольства во время своего пребывания в Лондоне. Его звание значит куда меньше, чем на Западе. Оно лишь помогает ему осуществлять свои властные функции.
– И должность лейтенанта Бакушина считается выше?
– Лейтенант имеет право арестовать и посадить за решетку любого человека в данном здании, не консультируясь с Москвой, – просто сказал Ренн. У Фионы похолодела кровь в жилах.
– У нас есть какое-то представление о сути обвинения против Москвина?
– Он обвиняется в серьезных преступлениях, – сказал Ренн.
– Какого рода преступления можно считать таковыми?
– Обвинение против полковника Москвина такого рода, что нам бы лучше не обсуждать его.
– Я слышала, что у полковника много влиятельных врагов в Москве, – сказала Фиона.
Ренн никак не отреагировал. Фиона было подумала, что сейчас он пробормочет извинение и покинет ее кабинет – как часто поступал, когда она слишком настойчиво требовала у него ответов на вопросы, которых у Ренна не было, – но он этого не сделал. Обойдя стол, Ренн остановился рядом с ней.
– В Лондоне майор Эрих Штиннес водит за нос английскую секретную службу, создавая там такую сумятицу, что я даже представить себе не могу; полковник Москвин в Англии осуществляет поддержку этой операции. Москва была очень раздосадована смертью того англичанина в домике в Бошэме: полковник Москвин превысил свои полномочия. Он не знал, что уже началось расследование. Проблема, с которой столкнулся Москвин, заключается в том, что, если операция в Лондоне пройдет успешно, майор Штиннес будет облечен высоким доверием за свое мужество, умение и находчивость. Если же что-то не получится, вся ответственность будет возложена на плохое обеспечение операции полковником Москвиным. – Взглянув на нее, Ренн поспешно отошел. – То есть в данное время вы обладаете самыми большими полномочиями в данном отделе. – Посмотрев на нее, Ренн убедился, что она все еще не в курсе дела, и продолжил: – Лейтенант Бакушин понимает это. Так что он постарается получить от вас свидетельские показания, исходя из того, что и вы понимаете ситуацию.
– Вы хотите сказать, Бакушин предполагает, что я ему дам показания, которые помогут осудить полковника Москвина, в чем бы он там ни обвинялся, или же что я кому-то дам такие указания?
– Фрау директор, ходят самые дикие слухи. Кое-кто говорит, что Москвин был давним британским агентом. Обвинения выдвинуты и в адрес миссис Келлер: может, вы помните встречу с ней на моем дне рождения. Она скрылась на Западе со своим сыном, использовав, как предполагается, поддельный паспорт Соединенного Королевства. – Ренн растянул губы в улыбке, чтобы избавиться от владевшего им напряжения. – И я не сомневаюсь, что в результате расследования в Москве полковник Москвин будет оправдан; там у него есть высокопоставленные друзья и родственники. Я-то знаю, как работает система. Лейтенант просто собирает данные для расследования. Так что, когда будете говорить с ним, ведите себя предусмотрительно.
Фиона с силой перевела дыхание.
– Вы когда-нибудь читали «Алису в Стране чудес», герр Ренн?
– Английскую книжку? Нет, думаю, она мне не попадалась. – Он вежливо, но решительно прекратил обсуждение книги. – Но, фрау директор, это означает, что именно вам нужно принимать решение относительно той встречи в Голландии. Нет никого, кроме вас, кто мог бы подписать приказ. Когда ни полковника Москвина, ни майора Штиннеса нет на месте, нам нужен старший офицер, который бегло владеет английским. И я надеюсь, что нам не придется обращаться к помощи другого отдела.
– Нет, если мы сможем обойтись без него, – сказала Фиона. – Но, конечно же, герр Ренн, вы должны понимать, почему я медлю.
– Вы сами отправитесь? – спросил Ренн.
– Не думаю. – Фионе отчаянно хотелось поехать; пребывание на Западе – пусть хоть сутки подышать его воздухом – придало бы ей новые силы.
– Если вы исходите из риска ареста, я мог бы организовать вам дипломатические документы.
– Нет.
– Кто же еще у нас есть?
Она посмотрела на него. Она уже обдумывала положение дел и испытывала искушение взять их решение на себя, но, когда Ренн задал ей прямой вопрос, у нее не было готового ответа.
– Я бы предпочла выяснить это на Норманненштрассе. Они должны быть в курсе дела.
Ренн взял со стола Фионы пластиковый ящичек с гибкими дисками, ждавший курьера, и стал вертеть его в руках.
– Я бы не советовал вам так поступать, фрау директор, – сказал Ренн, отводя глаза и покраснев от смущения, поскольку позволил себе столь явное неповиновение.
– Лишь согласовать с ними, – объяснила Фиона. – Технически мы под их руководством.
– Фрау директор, если вы будете следовать инструкциям с Норманненштрассе в делах сугубо оперативного характера, то тем самым вы создадите очень существенный прецедент. И исключительно опасный. – Он тряхнул коробкой с дисками, которые задребезжали. – Как бы ни сложилась карьера полковника Москвина и майора Штиннеса в этом департаменте, я предполагаю, что он будет продолжать функционировать, как и все предыдущие двенадцать лет или даже больше. Но если вы будете просить у Норманненштрассе разрешения на столь рутинное дело, как поездка в Голландию, вы в полном смысле слова отдадитесь в их власть. А как сложатся дела в будущем? Никому из нас не придется радоваться той независимости, которой мы пока обладаем в любых делах. И рано или поздно начнутся разговоры о необходимости слияния, и нам придется работать на Норманненштрассе.
Она взяла у него из рук коробку с дисками и поставила ее на стол. Затем уставилась на свои записи в блокноте, словно бы собираясь вернуться к работе.
– Я не испытываю желания делать это, герр Ренн. Вы уже намекали мне, как ненавидите эту жуткую толкучку на станции метро «Магдалененштрассе».
Губерт Ренн застыл на месте, сжав губы. Только тут Фиона осознала, что такое подтрунивание, которое является нормальной частью общения в английских и американских офисах, в Германии воспринимается не лучшим образом.
– Но, фрау директор…
– Это всего лишь шутка, глупая шутка, – сказала Фиона. – Конечно же, я буду следовать вашим советам, герр Ренн.
– Я подготовлю для вас документы?
– Да, я отправляюсь. – Она наблюдала за ним, пока он собирал свои бумаги. Несмотря на то, что он редко позволял себе возражения, Губерт Ренн был достаточно сложной личностью. Пока она не могла до конца разобраться, каким образом в нем сосуществовали явное предубеждение против русских и преданность Марксу и его учению.
Не был ли совет Ренна – полностью пользоваться своими правами в отведенных ей пределах и отправиться за границу – наживкой в какой-то новой и хитрой западне, которую подстраивают ей враги? Она сомневалась, но полной уверенности у нее не было. Осторожнее, «Стефан»! Тут никто ни в чем не может быть уверен. Это было самым важным, что она успела усвоить.
Она встала.
– Разобрались ли вы наконец с тем доктором из больницы «Шарите»?
– Да, фрау директор. Такие вещи всегда требуют времени. Все данные у вас на столе.
– В них говорится лишь, что у него все в порядке.
Стоя сбоку от нее, Ренн сказал:
– Да, и новости неплохие, фрау директор. Герр доктор Кеннеди совершенно чист. Более чем чист: он из числа сочувствующих нам. Мы использовали его для выполнения кое-каких незначительных заданий в Лондоне. Ему можно было бы поручить и нечто более важное, если бы он еще студентом не вступил в партию.
Фиону замутило. Ей пришлось снова опуститься в кресло. Несколько мгновений она не могла перевести дыхание. Затем она нашла в себе силы пробормотать:
– В коммунистическую партию? – Слава Богу, что она никогда ни в чем не признавалась Кеннеди, хотя не раз была уже на грани этого. Он казался таким преданным поклонником капитализма – с его торговыми сделками и продажей самолетов, но это, конечно же, было всего лишь хорошей крышей, и, как она уже выяснила из каждодневной информации, КГБ ссужал тысячи и тысячи на такие дела, чтобы обеспечить прикрытие агентам.
– Да. Просто позор, что никто не успел вовремя обратить внимание на его потенциальные данные и не предостерег его против такого поступка. Конечно же, членов партии нельзя использовать на существенных заданиях.
– Были ли еще какие-то встречи с ним?
– С июля 1978 года ничего. Хотя не так давно мы имели случай убедиться, как небрежно чиновники заполняют досье.
В голове у нее стало болезненно пульсировать, и она почувствовала дурноту.
– Что он для нас делал?
– Такую мелочь, что порой она и не учитывается в досье. Лондонская резидентура, скорее всего, напрямую отчитывалась перед Москвой. Я бы предположил, что это была слежка, аренда помещений, составление справок: работа такого сорта, для которой пригодна эта публика.
Значит, вот как оно было: июль 1978 года, за месяц до «случайной» встречи на вокзале Ватерлоо. Она предостерегала Мартина, и просто-напросто Москва нашла какой-то другой способ держать ее под контролем. Да, времени у Гарри, чтобы получить инструкции и подготовиться, было более чем достаточно. Значит, Гарри Кеннеди был ангажирован Москвой, чтобы следить за ней. Не подобную ли роль он исполняет и в Берлине? «Ничего с 1978 года»?
– Могу ли я запросить Москву, продолжает ли он действовать по ее указаниям?
– Нет, герр Ренн, не думаю, что это стоило бы делать.
Взглянув на нее, он увидел, что она себя плохо чувствует.
– Как скажете, фрау директор. – Взяв бумаги, он тактично покинул комнату.
Она проглотила три таблетки аспирина, упаковка которого всегда была с ней, но она редко прибегала к нему, чтобы снять боль. Ладонями она закрыла глаза. Сконцентрировавшись на старых воспоминаниях, она снова ощутила приступ всепоглощающего одиночества. Видения мужа и детей проплывали перед ее мысленным взором, расплывчатые и дергающиеся, как кадры старого фильма. Она долго сидела абсолютно неподвижно, как человек, которому без царапины удалось выбраться из машины, потерпевшей аварию.
Глава 21
Берлин. Март 1984 года
Генеральный директор – все такой же неугомонный и требовательный – совершил один из своих неофициальных визитов в Берлин. Фрэнк Харрингтон, старший чин в Берлине, только выругался, когда его продуманное расписание в мгновение ока пошло наперекосяк, но старик постоянно так поступал. Он всегда был верен себе, а с годами становился все хуже. И не только в том, что его порой вдруг посещало неуместное вдохновение, – а все были приучены воспринимать его без лишних вопросов, – сэр Генри требовал особого внимания к своей персоне, и это отнимало уйму времени. Устроившись в самом удобном кресле, со стаканом выдержанного вина в руках, сэр Генри Кливмор мог говорить и говорить, периодически спохватываясь, что ему нужно спешить, словно кто-то пытался удерживать его против воли.
Именно так и складывались события в этот день. Согласно посланию из конторы ГД, предполагалось устроить «немецкий ленч». Организовал все Тэррент, его неизменный дворецкий, который сопутствовал Фрэнку с незапамятных времен. Они отдали должное его умению, расположившись в столовой симпатичной старой усадьбы в Грюневальде, которая полагалась берлинскому резиденту по службе. Повар Фрэнка восстановил старый рецент «хассенпфефера» и по такому случаю даже облачился в накрахмаленный передник и надел колпак. Старое серебро было начищено и подано к столу вместе с мейсенским фарфором; ГД снизошел до того, что выразил одобрение в присутствии Тэррента, что было из ряда вон, на что тот позволил себе только легкую улыбку.
После ленча двое мужчин удалились в гостиную, куда им подали кофе. Это было несколько часов назад, но ГД не изъявлял никакого желания прощаться. Фрэнк порывался было спросить про обратный рейс, но со стороны хозяина это было бы невежливо. Поэтому он только кивал в ответ на тирады старика и тщетно пытался раскурить трубку. Старик ненавидел трубочный табак – особенно тот сорт, который предпочитал Фрэнк, – и у того не было на этот счет никаких сомнений.
– Что же, мне пора двигаться, – сказал ГД, как он уже неоднократно намекал в течение дня, но на этот раз он вроде бы и в самом деле стал шевелиться. Слава Богу, подумал Фрэнк. Если ему удастся отделаться от старика до семи часов, у него еще останется время спокойно пообедать и сгонять партию в бридж со своими армейскими приятелями. – Да, – повторил ГД, бросая взгляд на часы, – мне в самом деле пора двигаться.
Среди знакомых Фрэнка Харрингтона был парень, с которым он познакомился в Итоне и который стал врачом, практикующим среди преуспевающих фермеров Йоркшира. Он рассказывал, что для его пациентов было привычным делом, когда он, являясь с какой-то проблемой, с полчаса болтает обо всем на свете, встает и, уже стоя в дверях и прощаясь, небрежно выдает то, что на самом деле беспокоит его. Это было свойственно и генеральному директору. Весь день он сидел, отпуская комплименты Фрэнку; вращая в руках бокал с напитком, он одним глотком проглатывал его содержимое. Наконец, поставив стакан, он встал и еще раз сообщил, что должен двигаться. И только тут бросил:
– Вы в последнее время видели Брета Ранселера?
Фрэнк кивнул.
– На прошлой неделе. Брет спрашивал у меня совета, как изложить историю с перестрелкой в Хэмпстеде. – Приподнявшись, Фрэнк сделал не очень выразительный жест бутылкой с бренди, но старик отмахнулся.
– Могу ли спросить, что ты ему посоветовал?
– Я сказал ему, чтобы он не писал рапорта, во всяком случае чтобы не подавал его в письменном виде. Я сказал ему, чтобы он все сначала обговорил с тобой, а затем составил памятную записку.
– И что Брет ответил?
Фрэнк прошел на другой конец комнаты, чтобы спрятать бутылку. Он все еще оставался худым и подтянутым. В своем пиджаке из ткани в рубчик от Бедфорда он в свои сорок с небольшим по ошибке легко мог сойти за офицера берлинского гарнизона. Трудно было представить, что Фрэнк и ГД когда-то вместе учились и что Фрэнк близок к отставке.
– Я помню дословно. Он выдал: «Вы хотите сказать, что мне стоит беречь задницу?»
– Именно это ты и имел в виду?
Фрэнк как вкопанный остановился на середине персидского ковра, где его застиг вопрос, и ответил, осторожно подбирая слова:
– Я знал, что тебе понадобится письменный отчет об этом сообщении.
– А тебе? – ГД слегка подчеркнул последнее слово.
– Если для этого есть основания, – сказал Фрэнк.
ГД печально кивнул.
– Брета едва не убили. Бернард Сэмсон уложил двух советских.
– Так мне Брет и рассказал. Просто повезло, что наши люди успели унести ноги до прибытия полиции.
– Но мы еще не выбрались из зарослей, Фрэнк, – сказал ГД.
Фрэнк прикинул, стоит ли ему разузнавать дальше, но решил, что ГД со временем сам все ему выложит.
– Судя по тому, что я слышал в Берлине, – сказал Фрэнк, – за всем этим стоит громила из КГБ по фамилии Москвин. Тот самый бандит, что убил нашего молодого парня на конспиративной квартире в Бошэме.
– Отдел исследований придерживается такой же точки зрения. Скорее всего, в самом деле так оно и есть. – Повернувшись, ГД вернулся к своему месту, где только что сидел. Глядя на Фрэнка, он сказал: – Должно состояться расследование.
– Относительно будущего Брета?
– Нет, до этого не должно дойти, но кабинет министров находится в одном из тех состояний, когда они жутко боятся любых жалоб со стороны русских.
– Из-за двух мертвых головорезов КГБ? Вооруженных бандитов? Очень сомнительно, чтобы Москва стала оповещать о своем интересе, сэр Генри.
– Это аргументированное мнение, исходящее из твоего берлинского опыта?
– Да, так и есть.
– Таково и мое мнение тоже, но кабинет министров предпочитает не точку зрения специалистов: они слишком увлечены политиканством. – ГД сказал это без отвращения и даже без неудовольствия. – Я знал об этом, еще когда давал согласие занять этот пост. Стратегия нашей службы, как и многих других правительственных учреждений, может меняться в зависимости от смены политического климата.
– В последний раз, когда ты излагал мне эту концепцию, – сказал Фрэнк, – ты добавил: – «Но выбор тактики они предоставляют мне».
– Тактика остается моей прерогативой, пока на первых полосах газет не появляются сообщения о тактических ошибках. Ты видел снимок?
– Еще бы, сэр. – Большой снимок на первых полосах той прачечной с распростертым трупом и лужами крови произвел незабываемое впечатление на публику, читающую газеты. Но что бы в лондонских барах и редакторских кабинетах ни говорилось о перестрелке, история была подана в виде очередной разборки гангстеров, с намеками, что круглосуточные магазины и прачечные являются местом сбыта наркотиков.
– «Пятерка» настаивает на расследовании, и секретарь кабинета министров убежден, что дополнительная экспертиза принесет пользу.
– Совместное расследование?
– Я не могу не обращать внимания на кабинет министров, Фрэнк. Мне придется представить это на его рассмотрение, и я надеюсь на твою поддержку.
– Если ты не сомневаешься в правильности своих действий, – сказал Фрэнк, лишь легкой интонацией давая понять, что он так не считает.
– Это наилучший путь поберечь нервы до того, как я получу прямое указание. В таком случае мне придется предстать перед комитетом и быть готовым отдать Брета на заклание, – сказал ГД.
– Ты думаешь, что Брету понадобятся помощь и защита такого рода?
– Да, думаю. Но вот что я хотел бы услышать от тебя – хватит ли у Брета сил? Подумай, прежде чем отвечать, Фрэнк. Это очень важно для меня.
– Хватит ли сил? Я не могу сразу же ответить ни да, ни нет, сэр Генри. Ты же должен учитывать, что случилось с департаментом после бегства Фионы Сэмсон.
– С точки зрения морали?
– И морали, и всего прочего. Если ты задумаешься, что такое психологическое напряжение, достаточно посмотреть на молодого Сэмсона. У него до предела натянуты нервы, и, что хуже всего, в департаменте есть люди, считающие, что он должен был бы знать о замыслах своей жены.
– Да, мне кое-кто высказывал опасения такого рода, – грустно признался ГД.
– Когда у человека сложные отношения с женой, он может уйти в работу; когда у человека не ладятся дела на работе, он отдыхает, возвращаясь домой к семье. Бернард же Сэмсон существует в постоянном напряжении.
– Насколько мне известно, у него завязались какие-то отношения с одной из наших юных сотрудниц, – сказал ГД.
– Сэмсон – отчаянный человек, – просто констатируя эту истину, сказал Фрэнк. Ему не хотелось распространяться о личной жизни Бернарда; не делай другим того, чего не хочешь, чтобы делали тебе, – такова была политика Фрэнка.
– Я спрашивал о Ранселере, – напомнил ГД.
– Сэмсон отчаянный человек, – повторил Фрэнк, – но он способен выдержать серьезную критику в свой адрес. Он по природе бунтовщик, так что может противостоять, когда его назовут предателем, или развратником, или как-то еще. Брет же – совершенно другая личность. Он любит Англию той романтической любовью, которая свойственна только тем, кто родился за ее пределами. Для таких людей лишь малейший намек на подозрение воспринимается как удар грома, который может сокрушить их до основания.
– Браво, Фрэнк! Никак сказывается наследие классиков?
Фрэнк сдержанно улыбнулся и не ответил. Он знал ГД еще со времен их молодости, когда во время войны они делили одну койку на двоих. ГД был в курсе увлечения Фрэнка римскими и греческими классиками и, как Фрэнк подозревал, до сих пор завидовал ему.
– Сломается ли Брет? – сказал ГД. – Если комитет навалится на него – а подобные учреждения в нашей части света имеют обыкновение терзать беззащитное официальное лицо, – сможет ли Брет проявить твердость?
– Будут ли во время данного расследования называться имена? – спросил Фрэнк.
ГД улыбнулся.
– Оно имеет своей целью личность Эриха Штиннеса и как с ним обошлись с момента его обращения к нам.
– Брету придется выдержать трепку, – признался Фрэнк.
– Ты так считаешь?
– Департамент тонет в слухах, сэр Генри. Тебе должно быть это известно, иначе ты не задавал бы мне вопросы.
– Можно ли доверять слухам?
– Ну, существует общепринятое мнение, что Эрих Штиннес оставил в дураках и Брета Ранселера, и департамент.
– У Брета не так много опыта общения со столь продувной бестией, как Штиннес. Я считал, что Сэмсон мог бы удержать Брета на стезе добродетели, но я ошибся. И сейчас я склонен думать, что Штиннес заявился к нам с целью дезинформации.
– Это официальная точка зрения? – спросил Фрэнк.
– Нет, я пока еще не уверен, какого рода игру затеял Штиннес.
– Офицеры такого ранга, как Штиннес, которых забрасывают с целью дезинформировать противника, могут делать все, что им заблагорассудится, и плевать на последствия. С тем же успехом он мог искренне решить перейти к нам.
– Я разделяю эту точку зрения. – ГД вынул портсигар и несколько мгновений колебался, закурить ли ему. Затем решил все же не курить. Доктор настоятельно потребовал от него решительно покончить с курением, но он все же всегда таскал с собой пару сигар, чтобы не впадать в полное отчаяние. Возможно, соглашаться с требованием врача было глупостью, так как порой воздержание делалось для него просто пыткой. – Ты говоришь, что часть наших сотрудников полагает, что из Брета сделали идиота. А что думают остальные?
– Большинство остальных считают его человеком ответственным и надежным.
– Ты понимаешь, что я имею в виду, Фрэнк.
– Да, я знаю, что ты имеешь в виду. Что же, есть несколько горячих голов, которые считают, что Брет работал заодно с Фионой Сэмсон.
– Работал заодно с ней? То есть они считают, что и Брет Ранселер, и Фиона Сэмсон все это время трудились по указке Москвы?
– Это крайняя точка зрения, сэр Генри, но они много времени проводили вместе. Ходили даже слухи, что у них роман, – эту пару видели в каких-то подозрительных отелях, ну, ты знаешь эти штучки. Даже молодой Сэмсон сомневался, нет ли здесь доли истины.
– Представить себе не могу, каким образом эта абсурдная история могла получить хождение.
– Люди пытались понять, что двигало Бретом, который, отсидев всю жизнь за письменным столом, хватает пистолет и врывается в эту прачечную. Для таких дел у нас есть специальные люди.
– Ну, это было не совсем так, – сказал ГД.
– «Перестрелка в Коралле, в Оклахоме» – вот как газеты окрестили эту историю. И боюсь, что описание событий дает основания для сомнительных шуточек.
ГД громко чихнул несколько раз.
– Ты замечал, что весь Берлин пропах пивом, Фрэнк? Конечно, такие запахи не только в этом немецком городе, в Берлине они особенно чувствуются. То ли хмель, то ли солод, то ли еще что-то… – рассеянно добавил он, словно желая подчеркнуть свою причастность к этому плебейскому напитку.
– Ты должен поддержать его. Ясно и недвусмысленно.
– Янев состоянии сделать это, Фрэнк. Ему придется испить свою чашу.
– Что ты имеешь в виду?
– Есть весомые причины, по которым я не могу оказать ему поддержки – ни малейшей.
Фрэнк был поражен. Несмотря на хорошее воспитание, которому он был неизменно привержен, Фрэнк готов был спросить, какого черта здесь делает ГД, если он не может поддержать своего сотрудника, когда у того неприятности.
– Причины эти носят оперативный или политический характер?
Фрэнк был близок к тому, чтобы открыто возмутиться, но ГД понял его. С другой стороны, решение не посвящать Фрэнка в истину касательно Фионы Сэмсон было совершенно правильным. Штиннес должен вернуться в Москву в твердой уверенности, что Фиона предательница. Признаться, что причины, по которым он не мог поддержать Брета Ранселера, носят оперативный характер, означало бы, что он в одном шаге от того, чтобы выдать всю историю с заданием Фионы Сэмсон.
– Яне могу влезать во все это, Фрэнк. Если на Брета Ранселера пало подозрение, что он был сообщником Фионы, то так тому и быть.
– Одно уточнение, директор, – сказал Фрэнк, давая самим тоном и формой обращения понять, что это официальный вопрос. – Предполагается ли, что Ранселер будет обречен на публичное поношение? Такова ли цель расследования? Я должен быть в курсе, чтобы сформулировать, как мне реагировать.
