Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-22". Компиляция. Книги 1-14 (СИ)"
Автор книги: Ю Несбё
Соавторы: Лен Дейтон,Дебби Янг,Чу Ёнха,Челси Ичасо,Дэн Эймс,Сулари Джентилл,Котаро Исака,Эдди Кан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 141 (всего у книги 273 страниц)
– Да, – сказала Фиона. Тот же самый полицейский говорил ей те же слова, когда она в последний раз была здесь. В комнате для свиданий были забранные решетками окна, сквозь которые она видела замощенный булыжником двор со стоящей там ее машиной.
– Могу я привести заключенного?
– Приведите.
Когда ввели Вернера Фолькмана, у него было растерянное выражение лица. Скованные наручниками руки он держал за спиной; на нем была потертая кожаная куртка со следами белой краски. Волосы у него были непричесаны, и на щеках – давняя щетина.
– Вы узнаете меня, Вернер?
– Конечно, я узнаю вас, фрау Сэмсон. – Теперь он был зол и мрачен.
– Я доставлю вас в свой кабинет на Карл-Либкнехтштрассе. Мне не понадобится вооруженный полицейский, чтобы держать вас под наблюдением?
– Я не собираюсь бежать, если вы это имеете в виду.
– Вам говорили, в чем вы обвиняетесь?
– Я требую адвоката, адвоката с Запада.
– Глупо просить об этом, Вернер.
– Почему же?
Было просто из ряда вон, что Вернер, немец, который регулярно бывал здесь, ничего не понимал. Что ж, может, лучший способ начать общение с ним – это дать ему понять, с чем он столкнулся.
– Это ГДР, Вернер, и сейчас 1984 год. Мы живем при социалистической системе. И народ…
– Правительство.
– Народ, – повторила она, – контролирует не только политику и экономику, но и суды, адвокатов и судей. Под контролем пресса, молодежные организации, союзы и женские ассоциации, и даже шахматные клубы и общества рыболовов. И привилегии писать книги, собирать марки, петь в опере, а также работать на токарном станке – в сущности право на работу – могут быть отменены в любой момент.
– То есть не думайте и требовать адвоката с Запада.
– То есть не думайте и требовать адвоката с Запада, – согласилась Фиона. – Вы будете сидеть на заднем сиденье. Наручники снять с вас я не могу. У меня даже нет ключа. Таковы правила.
– Могу я помыться и побриться?
– По прибытии на место. У вас есть тут какие-то личные вещи?
Вернер, пожав плечами, не ответил.
– Поехали.
– Почему именно вы? – спросил Вернер, когда они спустились и по мощеному двору подошли к ее «вартбургу».
– МасЫройЕк, – сказала Фиона. Слово означало переговоры под угрозой насилия и было свойственно только немецкому языку.
Никто из давно скончавшихся отцов города, которые когда-то определяли его границы, не мог и представить себе, что когда-то Берлин постигнет такая судьба и он будет насильственно разделен. Лихтенраде, где станция подземки подходила к вокзалу и где Моцарт, Бетховен и Брамс были названиями улиц, утыкавшихся в Стену, представляли собой препятствия, которые предстояло огибать Фионе, возвращаясь в свой кабинет в центральном Берлине.
Привычный путь к главной трассе вел через Махлов, но Фиона решила воспользоваться боковыми улочками, которые могли сэкономить ей несколько минут на дорогу, если не учитывать, что, проехав Махлов, она свернула в небольшой сонный район за Цеттеном. Окруженная с трех сторон Стеной, широкая, обсаженная деревьями дорога была пуста, и вокруг стояла тишина.
– Вернер, – сказала Фиона, остановив машину под сенью деревьев небольшого городского парка и выключив мотор. Она повернулась взглянуть на него. – Вы всего лишь карта в игре в покер. И я не сомневаюсь, что вы это понимаете.
– И что же происходит с отдельной картой в покере? – спросил Вернер.
– В лучшем случае в конце игры вас засовывают в колоду и откладывают в сторону до другого дня.
– Так ли это плохо?
– Через несколько дней вы вернетесь на Запад. Я вам это гарантирую. – По улице очень медленно ехала машина. Миновав их, она остановилась в сотне ярдов впереди. И Вернер и Фиона молчали. Машина снялась с места, словно собираясь сделать крутой поворот, но, остановившись на полпути, подала назад. Наконец она проехала мимо них и развернулась, чтобы следовать по знаку, указывавшему направление на Зеелов. – Машина автомобильной школы, – сказала Фиона.
– Почему вы мне все это говорите? – спросил Вернер. Эволюции проехавшей машины заставили его заволноваться.
– Я хочу, чтобы вы передали послание.
– В письменном виде?
Добрый старина Вернер. Но он был не так уж прост.
– Нет, Вернер, в устном.
– Бернарду?
– Нет. Более того, вы должны пообещать мне, что Бернард ничего не узнает.
– Что это за игры?
– Вы регулярно пересекаете границу, Вернер. И можете быть отличным курьером.
– То есть вы просите меня работать на Москву?
– Нет, не прошу.
– Понимаю. – Вернер неловко откинулся на спинку сиденья, поскольку руки у него были скованы за спиной. Размышляя над ситуацией, он улыбнулся ей. – Но как я могу быть уверенным? – В его улыбке читалось беспокойство.
– Я ничего не могу сделать с наручниками, Вернер. При перевозке заключенного запрещается иметь ключи.
– Как я могу быть уверенным? – повторил он.
– Я хочу, чтобы, вернувшись, вы переговорили с сэром Генри Кливмором. Успокоит ли это ваши сомнения?
– Я его не знаю. Я даже никогда не видел его.
– И у него дома, а не в офисе. Я дам вам его личный телефон. И вы оставите послание на автоответчике.
– Не уверен.
– Боже милостивый, Вернер! Да соберитесь и решайтесь наконец! – гаркнула она на него. Она прикрыла глаза. Сдают нервы. Это все машина из автомобильной школы.
Вернер изумленно поглядел на нее и внезапно понял причину ее взвинченного состояния.
– Почему я? Почему именно сейчас? А где ваш постоянный связник?
– У меня нет постоянного связника. Мне приходится искать окольные пути, используя то, что попадается под руку. Скорее всего, Лондон месяц назад или около того должен был послать кого-то. Но сейчас представилась прекрасная возможность. Я оформлю вас как агента Штази. Вы будете держать связь лично со мной, и каждый раз я буду передавать вам материалы, которые необходимо доставить.
– Это сработает, – подумав, сказал Вернер. – А ваш сэр Генри подготовит материалы, которые мне придется доставить обратно?
– Все мои сообщения придется запоминать, – сказала Фиона. Наконец она решилась: она отдала себя на милость Вернера. Все пройдет нормально. Позже она узнает от Вернера о своем муже и о детях. Но не сейчас. Все в свое время.
Наконец он начал доверять ей. Лицо просияло, и глаза расширились. Ему доведется принять участие в чем-то поистине экстраординарном.
– Ну и дела! – с нескрываемым восхищением тихо сказал он. В это мгновение он стал ее преданным рабом.
– Бернард ничего не должен знать, – сказала Фиона.
– Почему?
– В силу целого ряда причин: он станет волноваться и может сорвать всю игру. Он не очень умеет скрывать свои эмоции. Уж вы-то это должны знать.
Он посмотрел в окно. Фиона продуманно выбрала себе помощника. Вернер всегда хотел быть тайным агентом. Он лелеял это желание, как другие люди мечтают стать кинозвездами или знаменитыми спортсменами, приносящими славу своей стране, или же участниками популярного телешоу. Вернер достаточно знал о шпионаже. Он читал книги о нем, делал газетные вырезки и запоминал их со страстью, которая граничила с одержимостью. Он мог даже и не говорить «да»: оба понимали, что он не будет сопротивляться.
– Я все еще не могу поверить, – сказал он.
Из-за угла снова вынырнула машина автомобильной школы. Замедлив ход, она остановилась, и водитель постарался дать понять о своих намерениях, без толку мигая поворотниками.
– Думаю, нам пора двигаться, – сказала Фиона.
– Я все сделаю, – тихо сказал Вернер.
– Я знала, что вы согласитесь, – сказала Фиона, включая двигатель.
Она миновала учебную машину и развернулась, словно бы собираясь следовать через Махлов. То была излишняя предосторожность, которая ничего не решала.
– Вы отважная женщина, Фиона, – внезапно бросил Вернер.
– И чтобы больше никого, – сказала Фиона. – Только сэр Генри и больше никто, пока он лично не даст вам разрешения.
– Сколько это будет длиться? – спросил Вернер.
– Год, может, два, – ответила Фиона.
– Я было считал, что меня объявят персоной нон грата, – сказал Вернер. – И беспокоился о своих делах.
– Теперь у вас все будет в порядке, – пообещала Фиона. – Все пойдет отлично.
– Значит, Бернард ничего не должен знать, – повторил Вернер. Мысль о том, что ему придется иметь тайны от своего лучшего друга, поразила его. Но в один прекрасный день он удивит его. И имеет смысл подождать.
– Дайте-ка я объясню вам, что вы должны говорить, когда мы вернемся в офис. Вы встретитесь с русским полковником КГБ по фамилии Москвин. Не позволяйте, чтобы он вводил вас в заблуждение или запугивал. Я позабочусь, чтобы у вас все было о'кей.
– Москвин.
– Но связанные с ним проблемы будут существовать не долго, – сказала Фиона.
– Почему?
– Не долго, – повторила Фиона. – От него собираются избавиться. Просто верьте мне. Теперь давайте обговорим порядок дел, когда вы будете сноситься со мной.
Через два дня состоялся обмен: Эрих Штиннес возвращался на Восток, чтобы продолжить свою работу в КГБ, а освобожденный Вернер Фолькман направился на Запад. Расследование КГБ относительно государственной измены Павла Москвина завершилось приговором его к смертной казни. Судебное рассмотрение, приговор и казнь должны были оставаться в тайне: таким образом в КГБ решали судьбы старших сотрудников. Шеф местного отделения КГБ – генерал, который был близким другом отца Москвина, – решил, что милосерднее и проще будет объявить, что он погиб на Западе при выполнении служебных обязанностей, что и было сделано. Но Москвин решительно отказывался принять свою судьбу. Он попытался бежать. В результате на пустынной станции подземки «Ноллендорфплац» в Западном Берлине, давшей ныне приют блошиному рынку, состоялась перестрелка. Москвин погиб. Брет Ранселер, демонстрируя свою преданность короне, лично возглавлял преследование Москвина и получил при огневом контакте серьезное ранение, так что не смог вернуться к своим обязанностям в Лондоне.
Официальная британская версия происшедшего была очень сдержанной. Она была подготовлена Сайлесом Гонтом, которому удалось избежать любого упоминания об обмене людьми, ибо никто из них не был англичанином. В ней говорилось, что Павел Москвин – полковник КГБ, который с официальной целью прибыл в западный сектор Берлина, – впал в психическое помешательство во время посещения блошиного рынка. Без всякого повода открыл огонь из своего служебного оружия по служащим берлинской муниципальной полиции, которым пришлось утихомирить его. Погибли двое случайных прохожих, четверо получили ранения, два из которых оказались серьезными. В момент ареста Москвин застрелился из своего пистолета.
Секретное досье, представленное правительству Западной Германии в Бонне, содержало в себе подробные сообщения и от западноберлинской полиции, и от ее разведывательной службы. В них говорилось, что Москвин был участником команды КГБ, которая прибыла на Запад, чтобы обговорить условия обмена западного немца на подданного Советов, задержанного английской СИС. В отчете сообщалось, что на деле смерть Москвина была исполнением приговора, вынесенного Москвину, для чего КГБ использовал двух мотоциклистов, настигших машину Москвина. Когда она остановилась на Тауентцинштрассе, рядом с универсальным магазином, в ветровое стекло ей швырнули пластиковый мешочек с белой краской. Москвин успел выскочить из машины и побежал к станции подземки, отстреливаясь от преследователей. В эти минуты и получили ранения гражданские лица. Когда Москвин спрыгнул с платформы и побежал вдоль рельсов, наверное, надеясь, что таким образом он может оказаться вне пределов досягаемости, в этот момент он был поражен несколькими пулями из снайперской винтовки российской армии. Его преследователи так и не были найдены, но есть основания считать, что его убийцей был один из участников команды КГБ, которые были замечены в первой половине дня, когда они миновали пропускной пункт. В поддержку этой теории добавлялся и тот факт, что Москва так и не обратилась с требованием вернуть тело Москвина.
Через несколько дней после перестрелки неофициальное упоминание о возможности вернуть тело вызвало со стороны Советов достаточно загадочное отрицание существования полковника Павла Москвина как такового. Посмертного вскрытия не производилось. Тело было погребено на маленьком кладбище, недалеко от Стены. Как раз в это время русские неожиданно предложили вернуть на Запад останки Макса Бузби, американца, застреленного в 1978 году при попытке преодолеть заграждения Стены. Кое-кто намекал, что это было частью тайной сделки. Оба тела под покровом ночи были погребены недалеко друг от друга. Как раз в это время на кладбище прокладывалась новая дренажная система, и похороны прошли не замеченными никем, кроме разве нескольких рабочих, чиновника из мэрии и двух неопознанных представителей сил обороны. Могилы остались безымянными.
Существовали и другие версии, не столь запутанные и более убедительные. Одно сообщение, детальное и подробное, включало в себя снимки Клейстштрассе, Ноллендорфплац, станции подземки и цветную схему улиц, на которой был отмечен путь бегства Москвина; оно было составлено отделением ЦРУ в Берлине, работавшим в контакте с коллегами в Бонне и Лондоне. Из него следовало, что Москвин готовил материалы для ложного обвинения некоего гражданина США, обосновавшегося в Лондоне. И делался вывод о принятом в КГБ решении: Москвин не должен живым попасться в руки противника и быть допрошенным англичанами.
Бернард Сэмсон был замечен стрелявшим в Москвина, но в его отчете, сделанном в устной форме, утверждалось, что все его выстрелы прошли мимо цели. Но кое-кто указывал, что, учитывая большое количество боеприпасов у Сэмсона и его неоспоримое умение вести огонь по движущейся цели, он конечно же поразил ее. Фрэнк Харрингтон мог бы пролить свет на происшедшее, потому что его видели на станции подземки с пистолетом наизготовку (картина эта врезалась в память всех, кто ее наблюдал, потому что ни до, ни после Фрэнка никогда не видели с пистолетом в руках), но лондонский Центр никогда не просил Фрэнка представить отчет по этому поводу.
Брет Ранселер тоже был там, но его так и не удалось толком спросить. Он получил серьезное ранение, а к тому времени, когда оправился настолько, что мог представить отчет, дело было закончено и инцидент стал частью тайной истории Берлина. Врачи в клинике Штеглица спасли Брету жизнь. Он пролежал на операционном столе не менее трех часов, откуда был доставлен в палату интенсивной терапии. На следующий день его брат вылетел на специальном самолете, предоставленном американскими военно-воздушными силами, прихватив с собой команду врачей и медсестер. Он забрал Брета с собой в Америку.
Глава 23
Англия. Март 1987 года
Эту субботу Бернард Сэмсон проводил вместе с Глорией в их маленьком домике на Балаклава-роуд, 13, в зеленом поясе Лондона. Он разбирал старое барахло, сваленное в сарайчике. Большая часть вещей так и хранилась в ящиках с ярлыками транспортной компании, занимающейся перевозками мебели.
Глория была наверху в спальне. Открыв дверцы гардероба с большим зеркалом, она внимательно себя изучала. Она держала перед собой платье, которое нашла в одном из ящиков. Это было дорогое изделие с парижским ярлычком: длинное платье, подходящее для приемов с коктейлями, в серых и черных тонах, с диагональными полосами на лифе. Платье принадлежало Фионе Сэмсон.
Она попыталась представить, как это платье будет выглядеть на ней. Ей было интересно знать, какой Фиона была в действительности и была ли она счастлива в браке с Бернардом и в окружении детей.
На ногах у Бернарда были шлепанцы, он вошел неслышно и без стука. Оказавшись в комнате, он воскликнул: «Ох!» И, узнав платье, сказал:
– Оно мало для тебя! И серый – это не твой цвет, любовь моя.
Смутившись, что он застиг ее в таком положении, Глория повесила платье в гардероб и прикрыла дверцы.
– Ее нет уже четыре года. Ведь она не вернется, Бернард, правда?
– Я не знаю.
– Не сердись. Каждый раз, когда я пытаюсь поговорить с тобой о ней, ты выходишь из себя. Ты просто запугиваешь меня, чтобы я не говорила на эту тему.
– Тебе так кажется?
Стараясь сохранять самообладание, она поправила прическу.
– Так оно и есть, Бернард. Ты хочешь, чтобы я была с тобой, и в то же время не хочешь расстаться с неосуществимой надеждой, что когда-нибудь снова увидишь ее.
Подойдя ближе, Бернард обнял ее. Ее возбуждение вроде бы улеглось, но когда Бернард собрался было поцеловать ее, она внезапно снова вспыхнула.
– Не надо! Вечно ты выкручиваешься. Ты целуешь меня, говоришь, что любишь, а на самом деле просто затыкаешь мне рот.
– Ты все время задаешь мне одни и те же вопросы, и я стараюсь искренне отвечать на них. А истина заключается в том, что я не знаю ответов на твои вопросы.
– Ты все время держишь меня в состоянии проклятой неопределенности, – сказала Глория.
– Я постоянно с тобой. Я не пью и не бегаю за другими женщинами.
Такими возмущенными ответами он всегда старался отделаться от нее: типичная мужская реакция. Он никак не мог осознать, что этого ей было мало. Она попыталась пустить в ход мужскую логику:
– Как долго ты еще собираешься ждать, прежде чем признаешь, что она исчезла навсегда?
– Я люблю тебя. Мы счастливы вместе. Разве этого недостаточно? Почему женщинам нужны гарантии на века? Завтра я могу попасть под поезд или сойти с ума. Это не тот путь, на котором можно обрести вечное счастье. Неужели ты не можешь понять простой истины?
– Почему ты смотришь на часы? – спросила она, делая попытку отстраниться от него, но он удержал ее.
– Прости. Сегодня днем ГД отправился в «Уайтлендс» повидаться с Сайлесом Гонтом. Я думаю, что они собираются поговорить о Фионе. И я бы многое отдал, чтобы узнать, о чем они будут беседовать.
– Ты ведь считаешь, что Фиона по-прежнему работает на Лондон, не так ли?
Вопрос, прозвучавший как обвинение, поразил его. Он не шевельнулся, но застывшее выражение его лица ясно дало понять, что он напряженно думает. Он никогда не говорил Глории, что верит в такое развитие событий.
– Поэтому ты и не хочешь говорить о браке, – бросила она.
– Нет, не поэтому.
– Ты врешь. Я всегда это знала. Ты думаешь, что твоя жена заброшена туда как шпионка.
– Мы никогда не узнаем правды, – устало произнес Бернард, питая надежду положить конец разговору.
– Я, должно быть, совсем рехнулась, отказавшись посмотреть правде в глаза с самого начала. Я для тебя просто предмет обстановки. Чтобы было с кем спать, чтобы кто-то присматривал за твоими детьми, убирал дом, покупал продукты и готовил. Ничего нет удивительного, что ты был не в восторге от моих планов пойти учиться. Ты подонок. Ты делаешь из меня идиотку.
– Нет, не делаю.
– Теперь-то я понимаю, почему ты бережешь все ее платья.
– Ты же знаешь, что это не так, Глория. Прошу тебя, не плачь.
– Я не плачу, мать твою… Я ненавижу тебя, ты подонок!
– Да ты будешь слушать? – Он грубо тряхнул ее. – Фиона – советский агент. Она исчезла навсегда. А теперь перестань выдумывать.
– Ты ручаешься?
Он отошел от Глории. В глазах ее было выражение отчаяния, и он не хотел огорчать ее.
– Да, ручаюсь, – сказал он.
Она ему не поверила. Она всегда знала, когда он врет.
В эти минуты разговор между генеральным директором и Сайлесом Гонтом был в полном разгаре.
– Как долго миссис Сэмсон уже находится там? – спросил Сайлес Гонт. Вопрос носил чисто риторический характер, но он хотел, чтобы генеральный директор разделил его эмоции.
– Она ушла в восемьдесят третьем, то есть около четырех лет назад, – уточнил сэр Генри Кливмор. Эти двое мужчин сотворили подлинное чудо и по праву были горды своим достижением. Экономика Восточной Германии трещала по всем швам, правительство впадало в старческий маразм, не в состоянии ни собраться с силами, ни решать проблемы. Из информации Фионы явствовало, что русские войска будут сидеть по казармам, какие бы ни происходили политические катаклизмы. У СССР хватало своих проблем. Предположение Брета Ранселера, что Стена падет в 1990 году, в то время воспринималось как сильное преувеличение, так же как и все предсказания СИС, – теперь начинало обретать черты реальности.
Они получали от Фионы более чем первостатейные данные, которые позволяли им обоим мастерски вести продуманные кампании, а также устанавливать связи с оппозиционными группами даже самого левого направления. Чтобы обеспечить ей защиту, они дали ей возможность одержать несколько побед и провести пару успешных операций. И теперь наслаждались чувством полного удовлетворения.
И тот и другой были очень схожи: и семейным воспитанием, и образованием, и манерами, и поведением, но так как Сайлес Гонт служил за пределами Англии, он в некоторой степени стал космополитом, чего никогда нельзя было сказать о несколько отчужденном и вежливом сэре Генри Кливморе. Сайлес Гонт был грубоват и хитер, его безалаберность позволяла ему легко приспосабливаться к любой обстановке, и, несмотря на долгий срок их знакомства, у сэра Генри всегда были основания для упреков в адрес своего друга.
– А ты помнишь, как молодой Фолькман, явившись ночью, постучался к тебе в дверь? – сказал Сайлес.
– Этот чертов дурак забыл мой номер телефона.
– А ты был просто вне себя, – напомнил Сайлес.
– Ну уж нет.
– Прошу прощения, что возражаю тебе, Генри, но, явившись сюда, ты сказал, что Фиона жутко ошиблась в выборе.
– Тогда он казался просто чудовищным. – Он суховато хмыкнул. – Самая важная деталь, которую он должен был сохранить в памяти, – и забыл ее.
– Но Фолькман стал нашей козырной картой. Я даже и представить себе не мог.
– Я его как-нибудь отмечу, – сказал ГД. – Когда все кончится, я вручу ему какую-нибудь награду. Я знаю, что он из того сорта людей, которым нравятся фанфары.
– А ты знаешь, что его счет в банке резко ухудшился? – спросил Сайлес, хотя уже предупреждал об этом ГД.
– Он взялся приводить в порядок полуразвалившийся старый отель, что принадлежит той ужасной старухе немке. Как ее имя?
– Лизл Хенних.
– Вот-вот – ну совершенная Медуза Горгона.
– Все благие деяния имеют свой конец, – вздохнул Сайлес.
– Случались времена, – сказал генеральный директор, – когда мне казалось, что мы должны просто забрать оттуда миссис Сэмсон и завязать с этим делом.
– Сэмсон – упрямый, как бычок, молодой дурак, – сказал Сайлес Гонт, оглашая то, что у обоих было на уме. Они сидели в одной из гостиных в доме Гонта, пока за стенкой рабочие неторопливо перекладывали камин в маленьком кабинетике Сайлеса. Эта комната практически не изменилась за прошедшую сотню лет. Как и во всех помещениях на окрестных фермах, с толстыми стенами и маленькими проемами окон, в ней круглый год стоял полумрак. В большом буфете хранились тарелки с растительным орнаментом, а сверху стояла ваза со свежими дафоделиями.
Фигуру Сайлеса, развалившегося на промятом диване, освещали отблески горящего камина. Со стен на него сурово смотрели с больших портретов предки – и здесь же располагался небольшой столик, за которым Сайлес принимал пищу. Сэр Генри Кливмор отправился в «Уайтлендс», когда до него дошло известие, что Сайлес приходит в себя после падения с лошади. Старому идиоту и близко нельзя было подходить к лошадям в его годы, подумал ГД, но придержал эту мысль при себе. Во всяком случае, себе бы он этого не позволил.
– Сэмсон? – переспросил он. – Ты не должен быть слишком строг по отношению к нему. В сущности, я могу ругать лишь самого себя. Брет Ранселер всегда говорил, что мы должны сообщить ему истину.
– Никогда не думал, что услышу от тебя такие слова, Генри. Ведь ты был тем самым, кто…
– Да, я знаю. Но предполагалось, что мы введем Сэмсона в курс дела по окончании первого года.
– Посмертное вскрытие ничего не дает, – пробурчал Сайлес. На коленях у него лежало одеяло в крупную клетку, которое он все время подтягивал на себя. – Или ты ведешь дело к тому, что мы должны сообщить ему сейчас?
– Нет, нет, нет! – заторопился ГД. – Но когда он стал интересоваться, каким образом через банк проходят средства из центральных фондов, я было подумал, что нам придется ему все сказать.
Сайлес усмехнулся.
– Попытка взять его под стражу, когда он явился в Берлин, была не лучшим способом решить проблему, ГД, если ты позволишь мне так выразиться.
Воспоминание об этом фиаско было не из тех, что ГД хотелось признавать. Он встал и подошел к окну, из которого открывался вид на подъездную дорогу перед домом и холмы вдали.
– Твои вязы выглядят не лучшим образом, Сайлес. – Перед домом стояли три дерева; их могучие стволы, равномерно распределенные по лужайке, напоминали греческие колонны. Это было первое, что бросалось в глаза, стоило только миновать ворота, и лишь потом открывался вид дома. – Далеко не лучшим.
Внезапно Сайлес почувствовал, что и ему неможется. Каждый день он смотрел из окна на вязы, моля Бога, чтобы ссохшаяся обесцвеченная листва опять обрела здоровую зеленую окраску.
– Садовник говорит, что это все из-за заморозков.
– Как же, из-за заморозков! Чепуха! Тебе следовало пригласить своего приятеля-лесника взглянуть на них. И если их поразил голландский грибок, деревья следует немедленно выкорчевать.
– В этом году стояли ужасные морозы, – сказал Сайлес, надеясь, что его деревья не постигнет столь злая участь. Его устроила бы даже слабая надежда, подобно уверениям миссис Портер, его экономки, – это было бы лучше, чем такой безжалостный диагноз.
– Тащи сюда опытного лесника, Сайлес. Голландский грибок уже поразил большую часть вязовых посадок в этой части света. Дай ему только распространиться, и ты увидишь, какой репутацией ты будешь пользоваться у соседей.
– Может, ты и прав, Генри, но я просто не могу поверить, что это настолько серьезно.
– Перед нами еще стоят вопросы, на которые у нас нет ответов, Сайлес. Если пришло время вытаскивать ее оттуда, почему бы нам без промедления не заняться этим?
Сайлес несколько мгновений смотрел на него, пока не понял, что речь идет о Фионе Сэмсон.
– Потому что у нас еще есть пропасть материалов, с которыми мы не можем справиться. А когда наконец она вернется, то притащит с собой еще больше материалов.
– Нам удалось более чем удачно внедриться, Сайлес, – сказал ГД, возвращаясь к покинутому креслу; кряхтя, он опустился в него.
– Давай не будем уходить от ответственности, Генри. Насколько я знаю, Фиона Сэмсон доказала, что она лучший агент, когда-либо работавший на департамент. И было бы в высшей степени неблагородно предоставить ее собственной судьбе, когда до этого дойдет черед.
– По сути, я пока так и не понял, каким образом можно ее спасти, – сказал ГД.
Сайлес вздохнул. Порой ГД бывал просто туповат: он так ничего и не понял. Сайлесу придется изложить ему все просто и понятно.
– План заключается в том, чтобы убедить Советы в смерти Фионы.
– Чтобы она успела вернуться и выложить всю информацию?
– Совершенно верно. Если они выяснят, что она жива и здорова и все выкладывает нам, они постараются уменьшить размеры ущерба, который она им нанесла.
– Удастся ли их убедить? – поинтересовался ГД.
– В прошлом с другими агентами удавалось, – сказал Сайлес.
– Но как их убедить? Пока я не вижу способа.
– Могу привести тебе крайний пример. На глазах у всех она входит в дом. Происходит землетрясение, и вся улица стерта с лица земли. Все считают, что она погибла.
– Это шутка, Сайлес? С землетрясением?
– Нет, директор, это всего лишь пример. Но подмена трупа – один из самых старых фокусов в истории.
– Наши оппоненты стали в настоящее время очень неглупы, Сайлес. Они могут допереть что к чему.
– Да, могут. Но и в таком случае мир не рухнет. Пусть даже нас постигнет неудача, но мир не придет к своему концу.
– А она окажется в безопасности.
– Да, это я и имею в виду, – сказал Сайлес.
Несколько мгновений ГД хранил молчание.
– Американцы будут возражать против потери такого источника.
– Ты же не предполагаешь, что они догадываются, откуда поступает информация?
– Не думаю. Вашингтон получает ее от Брета в Калифорнии, и все, что может привести к опознанию источника, устраняется.
– Брет отлично справляется со своими обязанностями.
– Ему потребовалось чертовски много времени, пока он не понял, что я не мог отозвать расследование, без того чтобы не выявить ту роль, которую он играл в руководстве Фионой Сэмсон.
– Поскольку он отправился выздоравливать в Калифорнию, я это больше не имею в виду.
– Да, Брет устроился там очень неплохо, и использование его позволяет нам держаться на расстоянии от материалов, поступающих из Берлина.
– Я не представляю, что Фиона Сэмсон каким-то образом позволит опознать себя, – сказал Сайлес. Он никогда не держал в руках получаемые от нее материалы и несколько раз отказывался от этой возможности.
– В чем я тоже сомневаюсь, – сказал ГД, давая понять, что к нему тоже материалы поступают не напрямую. – Она исключительно умная женщина. Не возьмешься ли ты использовать Бернарда Сэмсона, чтобы вытащить ее?
– Я думаю, он должен в этом участвовать, – сказал Сайлес. – Тем более, как я предполагаю, он уже догадывается что к чему.
– Да, – согласился ГД. – Поэтому ты и хочешь, чтобы она вернулась домой, не так ли?
– Не только, – сказал Сайлес. – Но в какой-то мере и поэтому.
– Если бы у Советов был бы кто-то на таком же месте, они доили бы его до скончания жизни.
– Мы не Советы, – сухо произнес Сайлес. – Ты хорошо себя чувствуешь, Генри?
– Только сердце что-то колотится. Мне не следовало бы курить эту сигару. Я обещал своему врачу, что брошу курить.
– Все врачи на один манер, – сказал Сайлес: бросив курить, он завистливо вдыхал запах большой гаванской сигары, которую ГД позволил себе после ленча.
Откинувшись на спинку кресла, ГД несколько раз медленно и глубоко набрал в грудь воздуха, прежде чем снова заговорить.
– Эта мысль… эта мысль о подмене трупа. Пока я не вижу, как мы с этим справимся, Сайлес.
– У меня есть на примете один американец… Очень толковый малый. И знающий.
– Американец? Стоит ли?
– Лучше его просто нету. Работает по свободному найму; независимый профессионал. Он пару раз работал на оппонентов…
– Подожди минутку, Сайлес. Я бы не хотел, чтобы к этому делу имел отношение кто-то из бандитов КГБ.
– Послушай меня, Генри. Нам нужен человек, который знает, как со всем этим справиться; человек, который понимает систему мышления у русских. А этот парень в списке тех, кого разыскивает ЦРУ. Так что он не поедет болтать на Гросвенор-сквер.
Сэр Генри хмыкнул, давая понять, что он испытывает сомнения.
– Когда ты так все излагаешь…
– Персона грата для КГБ, не связанный с ЦРУ, – и нам до него рукой подать. Для этой работы лучше не найти. Тем более что он возьмется провернуть все шоу за скромное вознаграждение.
