Текст книги ""Зарубежный детектив 2026-22". Компиляция. Книги 1-14 (СИ)"
Автор книги: Ю Несбё
Соавторы: Лен Дейтон,Дебби Янг,Чу Ёнха,Челси Ичасо,Дэн Эймс,Сулари Джентилл,Котаро Исака,Эдди Кан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 107 (всего у книги 273 страниц)
Глава 8
Завтрак в номер, конечно, не подавали. В такого рода французских отелях это не принято. Не в пример Глории, я не любил есть лежа. Она нежилась в постели, удерживая на бедрах доставленный мною поднос, а я сидя допивал вторую чашку кофе и приканчивал похищенный у Глории второй бриош.
– Что ты делаешь, дорогой? Мы уже умяли два… – И в это время зазвонил телефон.
Я знал, что звонить могли только от фрау Винтер. Больше никто не знал, где я. Нарушив правила, я не оставил в конторе телефон для связи. Люди, которые, уезжая за море, оставляют контактные телефоны, должны быть готовы к тому, что им придется отвечать на вопросы, где они были и что делали.
– Говорит Ингрид Винтер. Сегодня мама чувствует себя значительно лучше. И она интересуется, не присоединитесь ли вы к нам за ленчем.
– Благодарю вас, обязательно. – Глория слушала наш разговор по отводной трубке, которой оснащены французские телефоны, и замахала рукой на тот случай, если отрицательный жест головы не привлечет моего внимания. – У мисс Кент встреча в Каннах. Так что она сможет подвезти меня и забрать на обратном пути, если мы условимся о времени.
– От одиннадцати до трех, – без промедления сказала дочь. Похоже, что у семейства Винтер ответы были на все вопросы.
Глория высадила меня у ворот за несколько минут до назначенного срока, что было предпочтительнее, когда имеешь дело с немцами.
– Как вы точны! – сказала Ингрид Винтер, открывая мне двери. В ее голосе прозвучала теплая нотка. Мы обменялись теми же вежливыми словами, что и в прошлый раз, поговорив о погоде, пока я снимал плащ, но сегодня в ней чувствовалось куда больше расположения. – Дайте-ка я побыстрее прикрою двери: когда ветер с юга, эта желтая пыль лезет во все щели. Сирокко. Трудно поверить, что песок прилетает прямо из Сахары, не правда ли?
– Да, – согласился я.
Она повесила мой плащ в шкаф, дверцы которого были расписаны большими оранжевыми цветами. – Моя мать очень старый человек, мистер Сэмсон.
Я согласился:
– Да, конечно, она в почтенном возрасте.
Во взгляде Ингрид, устремленном на меня, читался какой-то потаенный смысл, что-то вроде предостережения. Но она всего лишь повторила:
– Очень старая женщина, – и, сделав паузу, бросила по-немецки: – Идемте!
С этими словами дочь повернулась, но направилась не в гостиную, где мы сидели вчера днем, а по коридору с плиточным полом, на стенах которого висели старые гравюры с видами древних немецких городов, в глубину дома.
Конечно, в этой комнатке не всегда была спальня. Подобно Лизл, ее сестра теперь предпочитала обитать на нижнем этаже. Мало кто в возрасте Инге Винтер взбирается по лестнице, чтобы улечься в постель.
Она и не лежала. На фрау Инге было просторное серое шерстяное платье, напоминавшее о государственной больнице для неимущих; старуха сидела в большом кресле, и плотная кашемировая шаль окутывала ее худые костистые плечи.
– Садитесь, – предложила она. – Хотите выпить?
– Нет, спасибо. – Теперь я понимал опасения Ингрид. Тут не столько спальня, сколько святилище. И дело не в том, что Инге Винтер окружила себя памятными изображениями из прошлого, – это свойственно многим старикам, – а в том, что их подбор не мог не вызвать удивления. Вся поверхность большого стола, стоящего сбоку, была отдана фотографиям в рамках: нечто вроде коллекции, необходимой актерам и актрисам, чтобы уверить себя в неизменном восхищении, которое они вызывали у коллег. Но тут стояли снимки не кинозвезд.
Главенствующее место занимала фотография Адольфа Гитлера в толстой серебряной рамке. Мне доводилось видеть такие снимки и раньше: подретушированные официальные портреты производства придворного фотографа Гофмана, которые Гитлер дарил уважаемым гостям и старым товарищам. Однако этот был украшен не небрежным корявым росчерком, который он обычно бросал на преподносившиеся таким образом снимки, а аккуратной надписью с теплыми словами в адрес герра и фрау Винтер. И это было не единственное изображение Гитлера. Тут же располагался выразительный репортерский снимок симпатичной пары средних лет, стоявшей рядом с Гитлером и большим псом на террасе, за которой на заднем плане виднелись покрытые снегом горные пики. Скорее всего, Берхтесгаден, «Орлиное гнездо». И до войны, поскольку Гитлер не в военной форме. На нем светлый пиджак, а одна рука тянется вперед, словно он собирается погладить собаку по голове. Обаятельной женщиной оказалась Инге Винтер, с длинными блестящими волосами и в роскошном платье по моде тридцатых годов. Мужчина – скорее всего герр Винтер, – несколько полноватый в своем темном полосатом костюме, был пойман в момент фотографирования с полуоткрытым ртом, что придавало ему удивленный и несколько смешной вид. Но мне кажется, то была небольшая плата за возможность запечатлеть себя в столь близком соседстве с фюрером. Я не мог оторвать глаз от коллекции снимков. Здесь же были подписанная фотография Геббельса с женой и всеми детьми, теплые слова от невозмутимого Гиммлера в черной униформе, аккуратно подретушированная физиономия широко улыбающегося Германа Геринга и изображение Фрица Эссера, сопровождаемое страстной, размашистой росписью. Видно было, что чету Винтер тепло принимали в самых верхних эшелонах нацистского общества. И это у нее такая сестра – Лизл?
– Люди заметно изменились в наши дни, – сказала старуха. – Слишком много пьют. – Не дав мне возможности ответить, фрау Инге потянулась за одним из снимков. Взяв его в руки, она взглянула на дочь и резко бросила по-немецки: – Оставь нас, Ингрид. Позовешь, когда ленч будет готов.
– Да, мама.
Говоря, насколько я рад тому, что она нашла для меня время, я машинально перешел на немецкий.
Лицо старой женщины засияло; я и представить себе не мог, что она способна столь сильно радоваться.
– До чего великолепный немецкий… Вы немец?
– Думаю, да, – сказал я. – Но мои немецкие друзья сомневаются.
– Берлинец? – Она по-прежнему держала фото в руках, но казалось, совершенно забыла о нем.
– Я вырос в Берлине.
– Когда я услышала вашу речь, мне показалось, что пью шампанское. Если бы только моей дочери не было присуще это мрачное баварское бурчание! Почему вы вчера мне не представились берлинцем? О, до чего прекрасно, что дочка предложила пригласить вас сегодня.
– Это предложение вашей дочери?
– Она думает, что в отношении к отчему дому у меня слишком много прусского, – доверительно сообщила она, как один пруссак другому. – Она считает, что я должна позволить Лизл отдать дом этому несчастному еврею, если ей так хочется. Бедная Лизл всегда считалась в семье простушкой. Не случайно она и вышла за этого пианиста. – Я испытал облегчение, когда Инге перешла на немецкий, ибо в ее английском все время чувствовался неистребимый оттенок, свойственный людям, которые поздно овладевают другим языком. Наверно, примерно так же я говорил по-французски. Немецкий Инге Винтер, если не считать нескольких оговорок, был столь же чистым и безукоризненным, словно она только вчера приехала из Берлина.
Старая дама продолжала смотреть на меня. Чувствовалось, от меня ждали ответа на предложение о судьбе дома, высказанное ее дочерью.
– Это очень благородно с вашей стороны, фрау Винтер.
– Мне совершенно безразлично. Все так и так отойдет Ингрид, когда я умру. Поэтому она может решать уже сейчас.
– Насколько я знаю, Лизл взяла деньги на содержание дома.
Она не обратила внимания на мои слова.
– Ингрид считает, что тут вообще много шума из ничего. Может, она и права. В этих вещах моя дочь лучше разбирается.
– Надо будет вносить налоги и все такое…
– Ингрид также считает, что нам лучше всего избавиться от хлопот с заполнением разных документов по выплате налогов и тому подобным. Могу ли я тут найти человека, разбирающегося в немецких налогах?
Я не ответил. Учитывая, сколько богатых немцев имеют дома на Ривьере, сколько крупнотоннажных яхт, зарегистрированных в Германии, находят себе приют в местных портах и бухточках, я бы не счел проблему неразрешимой.
– Но у меня в том доме остались кое-какие вещи, – сказала она. – Мои собственные.
– Не думаю, что разобраться с этим доставит вам какие-либо трудности, – сказал я.
– Например, позолоченные бронзовые часы. Мать настаивала, чтобы они принадлежали мне. Вам они попадались на глаза?
– Да, – ответил я. Как можно было не увидеть огромное чудовищное сооружение с ангелами, драконами, лошадьми и Бог знает чем еще. А если вы не обращали на него внимания, оно неизменно напоминало о себе гулким хриплым боем, от которого с непривычки приходилось просыпаться по ночам. Я предположил, что могут возникнуть и сложности: Лизл тоже неоднократно выказывала привязанность к этому ужасному предмету.
– И еще кое-какие мелочи. Фотографии моих родителей, маленький резной диванчик, на котором я спала девочкой. Какие-то бумаги, коробки, дневники, письма и вещи, принадлежавшие моему мужу. Я пошлю за ними в Берлин Ингрид. Для меня было бы трагедией, если их уже выкинули.
– Все пойдет не так быстро, как хотелось бы, – сказал я. Просто ужасно, если она позвонит Лизл до того, как Вернер переговорит с ней. Возникнет жуткая неразбериха.
– Просто личные бумаги, – сказала она. – Вещи, которые имеют значение только для меня. – Она кивнула. – Ингрид разыщет их. И тогда Лизл может забирать дом. – Она опустила взгляд и вспомнила про снимок, который держала в руках. – Наша свадьба, – сказала она, протянув его мне.
Церемония была более чем торжественной. Невеста в великолепном свадебном наряде стояла на ступенях какого-то величественного строения – сзади красовались мальчики-пажи, которые несли ее шлейф, жених был в черном мундире какого-то прусского полка. На ступенях повыше разместился торжественный эскорт офицеров с обнаженными шпагами, и рядом с каждым из них было по девушке в подвенечном наряде – все в старом добром немецком стиле. Вокруг толпилась гости: подтянутые блестящие морские офицеры, высокопоставленные коричневорубашечники и чины СС, партийные лидеры со всеми регалиями и прочая публика в нацистских мундирах.
– Вы видите тут Лизл? – с кривой усмешкой спросила она.
– Нет.
– Она там, со штатским. – Как это я не разглядел: он был единственным среди присутствующих без формы. – Бедный Эрик, – хихикнула она. Без сомнения, жестокая шутка в адрес мужа Лизл, пианиста, говорила, что своим решением выйти за него замуж та нанесла семейству удар. Старуха никак не могла понять – история вынесла решение в пользу Эрика Хенниха.
Я положил снимок на стол, между другими фотографиями.
– Просто личные бумаги, – повторила она. – Вещи, которые не имеют значения ни для кого, кроме меня.
Точно в час дня ее дочь пригласила нас к ленчу, сервированному в маленькой обеденной комнате, выходящей окнами на задний двор. Старая женщина передвигалась медленно, но без посторонней помощи. Все время, что мы провели за столом, она продолжала говорить. Речь шла только о Берлине.
– Я совсем не знаю Берлина, – призналась Ингрид, – но для матери нет другого такого города в мире.
Этого было достаточно, чтобы та начала вспоминать о счастливой жизни до войны. Временами старая женщина настолько увлекалась повествованием, что, казалось, забывала о нашем присутствии. Похоже, что она разговаривала не с нами, а с другими людьми: «…и ты должен помнить ту бурду, которую любил пить Фриц…» или «…за тем столиком, который мы с Паули всегда резервировали у „Кёнигин“ на Ку-Дамм…». В середине повествования о гала-приеме, который ей довелось посетить в 1938 году, она обратилась к Ингрид:
– Как называлось то место, где Геринг давал свои потрясающие балы?
– «Хаус дер Флигер», – ответила Ингрид. Должно быть, у меня был весьма удивленный вид, потому что она объяснила: – Все эти мамины истории я давно знаю наизусть, герр Сэмсон.
После ленча фрау Винтер сникла.
– Мама устала, – сказала Ингрид. – Я думаю, ей надо немного поспать.
– Конечно. Могу ли я помочь вам?
– Мама предпочитает передвигаться сама. И мне кажется, она еще в полном порядке. – Я подождал, пока Ингрид проводила мать в ее комнату. До появления Глории, которая должна была подхватить меня, оставалось около четверти часа, и Ингрид предложила мне составить ей компанию, выпив на кухне кофе, который она только что приготовила для себя. Я согласился.
Ингрид Винтер – восхитительная женщина – решительно отмахнулась от моих намеков на то, что главное сейчас – определить долю, которая ей причитается за дом.
– Когда мама умрет и умрет тетя Лизл, – сказала она, не прибегая к обычным эвфемизмам для обозначения смерти, – у меня не будет никакой необходимости в берлинском доме.
– Вы предпочитаете Францию? – спросил я.
Прежде чем ответить, она несколько мгновений смотрела на меня.
– Маме нравится здешний климат. – Она ничем не дала понять, нравится он ей самой или нет.
– Как и многим тут, – заметил я.
Она подлила мне еще кофе и сказала:
– Вам не стоит обращать слишком большое внимание на то, что говорит мама.
– Если учесть ее возраст, то можно сказать, она просто удивительная пожилая женщина.
– Может, это и правда, но и хлопот с ней хватает: старые люди часто впадают в беспокойство. В этом смысле они как дети.
– Понимаю, – сказал я, предполагая, однако, услышать, что она имеет в виду.
– Она все врет. – Может, увидев, что это обвинение не произвело на меня впечатления, Ингрид уточнила: – Она считает, будто все прекрасно помнит, но в мозгах у нее лишь изредка наступает просветление. Она предпочитает верить, что вы писатель, хотя знает, какова ваша профессия на самом деле. – Фрейлен Винтер замолчала в ожидании моей реакции.
– Неужто? – рассеянно сказал я, отпив кофе.
– Мама все знала еще до вашего появления. Она давным-давно, еще до войны была знакома с вашим отцом и рассказывала мне о том, что он был английским шпионом. Мама сказала, что скорее всего вы тоже шпион.
– Да, она в самом деле очень стара.
– Мама сказала, что ваш отец убил ее мужа.
– Она так сказала?
– Именно так: «Отец этого человека убил моего дорогого мужа» – и добавила, что мне лучше быть очень осторожной с вами.
– Вы очень откровенны, фрейлен Винтер, и я это весьма ценю, честно говоря, не могу представить, почему ваша матушка пришла к этому выводу. Мой отец был офицером британской армии, однако непосредственно в боевых действиях не участвовал. В Берлин, где она могла встретить его, он попал после войны. До войны был коммивояжером, переезжал с места на место. Весьма сомнительно, что они встречались тогда.
Ингрид Винтер пожала плечами. Она не могла ручаться за точность всего, что излагала ее мать.
Наконец раздался звук клаксона, и я поднялся, чтобы попрощаться. Когда Ингрид Винтер протянула мне мой плащ, мы опять уделили внимание капризам погоды. Я поймал себя на том, что не перестаю размышлять над словами ее матери, сказавшей «убил моего дорогого мужа» вместо более логичного «убил твоего отца». Я почти ничего не знал о супруге Инге Винтер, если не считать сведений, полученных от Лизл: Пауль Винтер был не очень значительным гражданским служащим в одном из берлинских министерств и умер где-то в Южной Германии вскоре после войны. Но теперь, встретив Ингрид – женщину, которую ее тетя Лизл не знала, – я мог сказать лишь, что ничего не знаю о семействе Винтер, в том числе и о возможных связях моего отца с ним.
Глава 9
Последний вечер этого сумасшедшего уик-энда в Провансе мы провели неподалеку, у дяди Глории. На самом деле наш хозяин, старый друг ее родителей, родственником им не доводился, если не принимать во внимание, что все венгерские беженцы представляли собой одно взвинченное, взбудораженное семейство конгениальных личностей, которые, где бы ни находились, отлично были осведомлены о деятельности всех прочих.
Он называл ее Жу. Все венгерские друзья обращались к ней Жу, сокращенное от Жужа – имени, которое дали родители при крещении. Дронт жил в полуразрушенном коттедже, зажатом между крошечным виноградником и заросшим сорняками участком земли на склоне холма, рядом со старой хозяйственной постройкой, где гнали масло из оливок. В малюсеньком садике Дронта опавшая прошлогодняя листва была отдана в распоряжение червей. Перед домиком, едва ли не уткнувшись в дренажную канаву, стояла старая машина с одной разбитой фарой.
Он так и представился мне: «Дронт». По виду, с которым этот человек горячо жал мне руку, можно было судить, что это имя его полностью устраивает. На первый взгляд, ему лет шестьдесят с лишним, невысокий, толстенький и шумный, любой режиссер смело мог пригласить его на роль обаятельного и неунывающего венгерского беженца. Копна совершенно белых волос, которые он зачесывал назад, и большие взлохмаченные усы, тронутые сединой. Лицо у него было багрового цвета, результат скорее всего обильных возлияний, ибо весь дом был завален бутылками, полными и пустыми, да и он ко времени нашего появления был явно навеселе. По-английски он говорил бегло и почти без акцента, а его синтаксис – если не считать привычки в начале обращения называть всех «дорогими» – оказался почти безукоризнен.
На нем были старые коричневые брюки, местами протершиеся до основы и побелевшие. Красный свитер с вытянувшимся воротником обвисал почти до колен, а на скукожившихся кожаных сапожках с молниями каблуки были высотой дюйма в два. Он поставил перед нами по стакану вина и, усадив на большую мягкую кушетку перед пылающим камином, продолжал без умолку болтать.
Его дом находился в тридцати километрах от виллы фрау Винтер, но похоже, он знал об ее обитателях все досконально. «Эта баба Гитлера» – так в округе стали называть Инге Винтер после того, как ее дом посетил некий разговорчивый водопроводчик, который разнес известие, что, мол, там по всему дому висят портреты Гитлера.
Услышав про наш визит к таинственным соседям, Дронт дополнил мое представление о них, поведав забавные истории о тесте Инге – старом Гарольде Винтере, который был богатым дельцом. В Вене ходило немало сказок о его машинах, о бурном темпераменте и страстной мстительности, о титулованных дамах, которые показывались в опере вместе с ним в его ложе, огромных суммах, какие он выкладывал за драгоценности в подарок женщинам, желая произвести впечатление, о забавной дуэли со старым профессором доктором Шнайдером, гинекологом, который принимал его второго сына.
– Во времена моего отца Гарри Винтер был предметом разговоров всей Вены, старики до сих пор рассказывают о нем истории. Большинство из них, как я подозреваю, сущая чепуха. Но у него на самом деле были самые красивые женщины в Вене. В чем я не сомневаюсь, потому что сам видел их много раз. В 1942 году я изучал химию и жил у своей тети, которая много лет обшивала одну из его любовниц. К тому времени счастье от нее отвернулось: шла война, нацисты захватили Австрию, а она была еврейкой и любила посплетничать на своем родном языке, хотя считалась венгеркой. Как-то раз эта женщина не пришла на примерку, позже мы узнали, что она была отправлена в концлагерь. Все золото мира не могло вырвать ее из лап гестапо. – При этих словах он фыркнул и отправился на кухню. Вернулся Дронт с большим поленом для камина. Оно оказалось сырым и, упав на раскаленные угли, зашипело.
Обстановка в маленьком домике Дронта разительно отличалась от безукоризненного порядка, царящего в доме Винтер. Если в их поместье при всех его удобствах чувствовалась спартанская сдержанность, то в «славной дыре» Дронта царил восхитительный раскардаш. Половина стены, выходящей на южную сторону, была заменена скользящей стеклянной дверью, и через нее – хотя и стояли сумерки – виднелась заваленная всяким хламом терраса. Уйдя на покой, Дронт предался живописи. Единственная подходящая по размерам для этих целей комната в доме выходила на север, и он проделал в потолке световой люк, превратив ее в студию. Он провел нас туда, в мастерскую. Она была заполнена незавершенными работами – пейзажами и натюрмортами. Предполагалось, что беспечный мазок должен напоминать о картинах Ван-Гога прованского периода. Большая часть холстов представляла собой вариации одного и того же пейзажа: долина в разное время дня, то на рассвете, то в закатных лучах. Он утверждал, что некоторые галереи в Каннах располагают его работами. Может, и в самом деле не так уж сложно продавать эти яркие картинки богатым туристам, приезжающим на отдых.
Когда мы вернулись после экскурсии по дому, от сырого полена в камине тянулся синий дым, который заполнил всю гостиную, ложась копотью на стены и разъедая глаза. Глория разместилась за столом у дверей кухни. Сзади высился массивный резной буфет, достигавший едва ли не потолка. Дверцы его были сняты, и в глубине виднелись полки, забитые книгами. Философия, история, химия, искусство, словари, детективы, мемуары и биографии свалены в художественном беспорядке. Все в доме было потертым, старым, грязным или поломанным.
Когда мы рассаживались за большим столом, он подтащил ко мне кресло-качалку, и один из подлокотников отломился прямо в руках. Дронт разразился громовым хохотом и ловким движением, родившимся от долгой практики, вбил его на место. Вообще он часто хохотал, и, когда разевал рот, виднелись желтые коронки, по цвету почти не отличавшиеся от прочих зубов.
Я, конечно, понимал – мы явились сюда потому, что Глория хотела продемонстрировать меня Дронту, ибо ей, да в какой-то мере и мне было важно его одобрение. Дядя не спускал с меня глаз, время от времени задавая вопросы, которыми родители любят озадачивать ухажеров своих возлюбленных дочерей. Но делал он это как бы по обязанности, вскоре вышел из роли и предался рассуждениям об искусстве.
– Тициан обожал красный и синий цвет. Только взгляните на любую из его картин и сами убедитесь. Вот почему он неизменно предпочитал рыжеволосых натурщиц. И все женщины у него потрясающие, чувствуется, он кое-что понимал в них, а? – Раскаты смеха, вслед за которыми следовал быстрый глоток вина. – Посмотрите на его поздние работы… «Соблазнение девственницы» или любую другую… вы увидите подлинного Тициана, который ощущал цвет кончиками пальцев. Он был первым импрессионистом, никак иначе не скажешь. Говорю тебе, дорогой, Тициан был подлинным гигантом.
Или его тирада о желании Глории получить в Англии высшее образование:
– Ни в Оксфорде, ни в Кембридже тебе не удастся усвоить ничего стоящего. Но я рад услышать, что ты не собираешься изучать современные языки. У меня тут в прошлом году был выпускник этого факультета: он даже меню не мог прочесть толком, дорогая! Он меня спрашивал, что такое кнели. Беспредельное невежество! Акцент у него был просто невообразимый! Единственный, кто может понять англичанина, говорящего по-французски, – это человек, изучавший французский в Англии.
Или об азартных играх:
– Когда ты выбрасываешь две кости, удача легко может повернуться к тебе. Впрочем, я видел людей, справлявшихся с шестью костяшками столь же легко, как и с двумя.
Глория подала соответствующую реплику:
– А разве это так трудно?
– Ха! – ответил он и, уцепившись за подлокотники своего кресла, пнул ногой полено, взорвавшееся в камине снопом искр. – Ха! С двумя костяшками? Нет, нетрудно! А вот шесть костяшек могут выпасть как угодно. Ты можешь выбросить и два раза по три, четыре и две костяшки, пять и одну, одну и пять. Словом, способов хватает…
Сидя к нам лицом и поглядывая на Глорию, он затем переводил взгляд на меня, словно пытаясь понять, насколько благородны мои намерения. Но к какому выводу он приходил, понять было невозможно. При желании Дронт более чем отлично умел скрывать свои чувства.
Болтая об искусстве и науке, кулинарии и политике, о прогнозах погоды и древнегреческой архитектуре, он все чаще проницательно поглядывал на меня. Словно весь вечер без остановки гонял машину и время от времени нажимал на тормоза, очевидно, когда ему приходило в голову, что я тот самый мужчина, который каждый вечер укладывает в постель маленькую дочку его старых друзей.
Во время одной из таких неожиданных пауз он вдруг выкинул вперед руку так, что его кулак остановился всего в нескольких дюймах от моего носа. Я продолжал сидеть не шевелясь и глядя на него. Клик! В пятерне скрывалась рукоятка ножа, и выскочившее блестящее лезвие чуть не коснулось моего глаза.
– Дронт! – встревоженно вскрикнула Глория.
Он медленно отвел нож и вернул лезвие в рукоятку.
– Ха-ха. Я хотел посмотреть, что представляет собой твой парень, – сказал он, не скрывая разочарования моим спокойствием.
– Мне не нравятся такие шуточки, – сказала она.
Готовясь к визиту, Глория купила две бутылки бренди в беспошлинном магазине, и Дронт откупорил одну из них еще до того, как пригласил осмотреть дом. Я отдавал предпочтение местному розовому вину, легкому и освежающему, но Дронту явно понравилось бренди в компании черных оливок, жареного цыпленка с овощной подливкой, козьего сыра и фруктов. В конце обеда он откупорил вторую бутылку и к тому времени, когда мы вышли в патио, чтобы полюбоваться окружающим видом, орал так громко, что его можно было услышать из Ниццы. Небо было ясным, казалось, все звезды висели над его хижиной, и, хотя стало чертовски зябко, холодный воздух ни в малой мере не охладил его возбуждения.
– Ну и ну, – сказал я. – Пробирает до костей.
– Этому дому сто пятьдесят лет, – ответил он, утирая с подбородка струйку бренди. – А стены в метр толщиной, мой дорогой.
Глория засмеялась.
– Так может, зайдем внутрь? – предложила она. Я видел, что его манера поведения ей не кажется необычной.
Он аккуратно примерился, чтобы без помех пройти в дверной проем, но стукнулся о косяк и приложился головой к филенке.
Несмотря на протестующие крики хозяина, Глория отправилась на кухню мыть тарелки. Решив доказать ему свое добродушие и безобидность, я попытался последовать за ней, но он остановил меня, резко дернув за рукав.
– Оставь ее в покое, дорогой, – хрипло сказал он. – Она все равно будет делать то, что хочет. Жу всегда была такой. – Он налил мне еще вина и выдернул пробку из бутылки с бренди. – Она прекрасная девочка.
– Да, знаю, – сказал я.
– Ты хоть понимаешь, как тебе повезло? – Голос у него был мягким, но смотрел он на меня жестко и строго. Он видел, что я все время настороже, и похоже, это забавляло его.
– Да, понимаю.
Внезапно Дронт погрузился в молчание. Через стеклянную дверь он смотрел на сияние, заливавшее холмы: оранжевые и синеватые сполохи, порой ближе к нам от фар пролетающих машин внезапно вспыхивало свечение, как от светлячка летним вечером, потом оно исчезало. Это удивительное зрелище, казалось, заставило его глубоко задуматься. Может быть, потому, что он большую часть дня проводил, изучая простирающийся перед ним пейзаж, приглядываясь к его цвету, очертаниям, деталям. Когда Дронт снова подал голос, он был мягким и грустным.
– Лови каждую минуту, – сказал старик. – Ты понимаешь, что в конце концов потеряешь ее?
– Неужто? – Я приложил усилие, чтобы мой голос не дрогнул.
Отпив бренди, он грустно улыбнулся.
– Она конечно же обожает тебя. Как только вы вошли в дом, я увидел это по ее глазам. Она их не сводит с тебя. Но Жу всего лишь ребенок. Сколько тебе лет? За сорок?
– Да, – сказал я.
– Она решила пойти в университет. И ты не переубедишь ее. Жу будет ходить на занятия. И там встретит мальчика своих лет. Поскольку они будут учиться вместе и сидеть бок о бок, выяснится, что их скороспелые мнения и детские точки зрения совпадают. А мы для них древние окаменелости. Мы – часть другого мира. Мира динозавров. – Он взболтал бренди в стакане и отпил еще глоток. Он впал в возбужденное состояние. Его дружеские слова причиняли мне боль. Но спорить с ним было трудно.
– Большое спасибо, Дронт, – сказал я ему. – Но, насколько мне видится, вы действительно, вне всякого сомнения, старый тиранозавр, а я яркая молодая личность в расцвете лет. Глория же юная дева, которой предстоит повзрослеть.
Он разразился таким хохотом, что у меня чуть не лопнули барабанные перепонки, и ухватился за мое плечо, чтобы не свалиться.
– Жу, дорогая, – радостно заорал он так громко, чтобы она могла услышать его на кухне. – Где ты нашла этого лунатика?
Она появилась в дверях, вытирая руки кухонным полотенцем с изображением Моны Лизы, курящей толстую сигару.
– У тебя что, такая диета, Дронт? – спросила она. – Зачем тебе три дюжины яиц?
Несколько мгновений он не мог найти слов, но потом, запинаясь, ответил, что это лучшие яйца, которые ему когда-либо доводилось есть в жизни, и ими его время от времени снабжает сосед-фермер.
– Возьми часть себе, – предложил он.
– Я не поклонница яиц, – сказала Глория. – Да и твое здоровье они не укрепляют.
– Чушь, дорогая. Полная чушь. В свежих яйцах, сваренных всмятку, самый легкоусваиваемый протеин. Я люблю яйца. И есть много отличных способов готовить их.
– К тому времени, когда ты одолеешь последние яйца из трех дюжин, их уже нельзя будет считать свежими, – с неоспоримой женской логикой сказала Глория. Она улыбнулась. – Мы должны покинуть тебя, Дронт.
– Присядь на минутку, дорогая, – взмолился он. – У меня теперь так редко бывают гости, а ты еще не рассказала мне последние новости о твоих родителях, обо всех наших общих друзьях в Лондоне.
Последующие десять минут были отданы семейному разговору. Мелким подробностям зубоврачебной практики отца Глории и благотворительным комитетам матери. Дронт слушал ее с горящими глазами.
Ровно в 10.25 – я как раз посмотрел на часы – Дронт поднялся в полный рост, выпил за здоровье «Жу и ее лунатика» и, опустошив до дна свой стакан, с ужасающим грохотом повалился на пол. Стакан разлетелся в куски, и полено, на которое выплеснулось несколько капель бренди, вспыхнуло ярким пламенем.
Глория посмотрела на меня, ожидая, что я приведу старика в чувство, но я только пожал плечами. После того как, засопев, он поерзал, устраиваясь на полу, она убедилась, что дядя жив и ему ничто не угрожает. Расположившись на коврике перед огнем, он громко захрапел. Попытки Глории его разбудить кончились неудачей.
– Я не должна была приносить бренди, – посетовала Глория. – У него печень отказывает.
– Понятно почему, – сказал я.
– Мы должны дотащить его до постели. Попробуем вдвоем поднять его, – предложила она.
– Похоже, ему и тут удобно, – возразил я.
– Ты – бессердечная свинья, – укорила меня Глория. Пришлось стащить с него ботинки, доволочь до спальни и взгромоздить на кровать.
В маленькой спаленке меня ждал еще один сюрприз. Тут тоже стоял рабочий стол. Он был завален баночками с краской, здесь же лежала кухонная мерная ложка, находилась бутылка уксуса и сосуд с льняным маслом. Верх одной жестянки был затянут марлей, сквозь которую процеживались сырые взбитые яйца, а в мусорной корзине под столом валялась скорлупа не меньше полудюжины яиц. Прислоненная к стене, стояла деревянная панель, незаписанная, гладкая, сверкающая тщательно подготовленной грунтовкой.
