Текст книги "Час волка (ЛП)"

Автор книги: Ю Несбё

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц)

На обложке значилось: «Альтернативная таксидермия». Он пролистал её. Чучело белого медведя на тонущем холодильнике. Белка, держащая в лапках предмет, похожий на крошечное сердце.

– Прости, конечно, – сказал Боб, – но разве это не выглядит просто… жутко?

Лунде усмехнулся.

– Согласен, жутковато. Но не только. Это художественное самовыражение. Это истории.

– Но… неужели на тебя никак не влияет то, что ты проводишь столько времени в окружении мёртвых животных?

Лунде задумался.

– Не знаю. В конце концов, повара делают то же самое. Разница лишь в том, что мы пытаемся вернуть мёртвых к жизни. Это своего рода экзистенциальный вызов, и он, вероятно, накладывает свой отпечаток. Все эти часы, проведённые в одиночестве в попытках надеть маску на саму смерть.

– А кто сделал это? – спросил Боб, указывая на один из снимков. На нём был запечатлён орёл, сидящий на ветке. Одно его крыло держало револьвер, направленный в собственную голову.

– А, это работа Анонима, – ответил Лунде. – По крайней мере, так его зовут в наших кругах. Он или она выставляет свои работы в публичных местах, чаще всего ночью, без подписи, и это всё, что нам известно. Того орла водрузили на дерево прямо у площадки для пикников в парке Миннехаха. Шум тогда поднялся знатный, ведь белоголовый орлан – охраняемый вид.

На улице пошёл дождь. Они оба посмотрели в окно. Звуки изменились. Автомобильные шины зашуршали по мокрому асфальту. Шаги прохожих по тротуару стали быстрее. Чей-то оживлённый разговор резко смолк.

– Когда вы с Гомесом говорили об одиночестве, – спросил Боб, – что именно вы обсуждали?

– Да много всего, – ответил Лунде, возвращая книги на полку. – О том, почему одиночество так сильно ранит. Ведь ни одна из наших базовых физиологических потребностей не требует присутствия группы людей или хотя бы одного человека. Дышать, есть, работать, добывать пищу, одеваться, болеть и выздоравливать, испражняться, мочиться, спать. С точки зрения природы мы вполне способны прожить долгую, полноценную и абсолютно счастливую жизнь в полном одиночестве. Во многих случаях даже более качественную жизнь, чем та, которую мы получаем, создавая союзы и вольно или невольно подчиняя своё существование чужим интересам. И тем не менее никто не задаётся вопросом, является ли счастливым финал «Робинзона Крузо», когда его наконец спасают. Подумай об этом. Он ведь отлично обустроил быт на своём острове – где гарантия, что жизнь в обществе других людей сложится удачнее? Он теряет свободу, ежедневные купания, огромную собственную территорию с безграничным доступом к еде, отсутствие графика и начальников. И ради чего? Но мы даже не сомневаемся в финале, принимая как данность то, что готовы променять всё это на одну-единственную вещь – компанию других людей.

– Но если другие нам не нужны, почему тогда одиночество так непереносимо?

– А ты сам как думаешь?

– Биология. Если бы нам всем было комфортно в одиночестве, у нас не возникало бы потребности продолжать род.

Лунде поднял палец, указывая на стеклянный ящик с бабочками, висевший на стене позади него.

– Некоторые виды встречаются исключительно ради продолжения рода.

– Тогда экономика. Объединение усилий повышает шансы каждого на выживание.

– Опять ты со своей экономикой. Экономика не сводит людей с ума. А вот одиночество – да. Я прав?

– Что?

– Одиночество для тебя – довольно новый опыт, верно, Боб?

Боб промолчал. Майк Лунде снова одарил его той улыбкой, которую Боб, казалось, уже где-то видел – какое-то смутное детское воспоминание, которое никак не удавалось ухватить. Зазвенел дверной колокольчик.

Вошёл мужчина. На нём был костюм, словно только что из офиса какого-нибудь небоскреба в Даунтаун-Уэст. Боб стоял в стороне, пока клиент объяснял, что хочет заказать чучело охотничьего трофея – чёрного носорога. Он слышал, что Лунде – лучший мастер в своём деле. Лунде вежливо отказался, пояснив, что не работает с носорогами. Когда мужчина стал настаивать и потребовал объяснений, Майк Лунде ответил, что просто принципиально не берётся за вымирающие виды. Клиент начал заводиться. Он подчеркнул, что у него есть официальное разрешение от властей Намибии – это одно из пяти животных в год, отстрел которых разрешён. И добавил, что у него имеется лицензия на ввоз. Лунде поздравил его, и Бобу трудно было понять, шутит тот или говорит серьёзно. Он добавил, что чёрный носорог находится в чёрном списке таксидермистов – и просил не считать это за каламбур. Мужчина протестовал: это легально, он потратил четверть миллиона долларов за право охоты на аукционе в Далласе, эти деньги пошли на сохранение популяции чёрных носорогов, и он готов щедро заплатить за качественную работу.

– Мне очень жаль, – мягко, но твёрдо ответил Лунде. – Но приносите любое другое животное, я с радостью возьмусь.

Колокольчик сердито звякнул за ушедшим клиентом.

Майк Лунде вздохнул.

– Неужели ты не мог взять этот заказ? – спросил Боб.

– Наверное, мог, – ответил Лунде. – Но от этических дилемм у меня всегда раскалывается голова. Слушай, пока ты здесь, не поможешь мне снять чучело рыси?

Вместе они бережно сняли со стены ветку с закреплённым на ней чучелом рыси. Лунде опрыскал мех животного какой-то жидкостью из флакона. Боб подошёл к стеклянной витрине с бабочками.

– Сколько им лет?

– Бабочкам моего отца? Лет сорок-сорок пять.

– Потрясающе, как хорошо сохранился цвет.

– Мой дедушка говорил, что крылья бабочек не блёкнут, в отличие от тел других умерших существ. Они словно памятные знаки об ушедших. С каждым годом краски становятся только ярче.

Боб кивнул. Он продолжал разглядывать бабочек, пока Лунде протирал рысь салфеткой. Помедлил секунду, а затем спросил.

– С чего ты взял, что я одинок?

Лунде сделал ещё пару движений салфеткой, прежде чем ответить.

– Всё дело в глазах. Всегда в них. Я увидел это в ту самую секунду, когда ты вошёл в магазин. Твои глаза выражали ровно то же самое, что и глаза Томаса. Боль утраты. Гнев. Отчаяние. Одиночество.

– Ты ему тоже так сказал? Что видишь его одиночество?

– Томасу? Он сам об этом признался.

– И что он говорил об одиночестве?

– Много чего. Например, что оно медленно сводит его с ума.

– И как думаешь, он сумасшедший?

Лунде пожал плечами.

– Похоже на то, не находишь? Нормальные люди не убивают других. Впрочем, то же самое можно сказать и о тех, кто вырезал его семью. Я не думаю, что твой парень лучше или хуже остальных, ему просто чёртовски не повезло. Его мир был разрушен. Он признавался, что больше всего его мучило то, что эти идиоты оставили в живых его – единственного человека, который представлял для них реальную угрозу.

– Да, – тихо сказал Боб. – Я понимаю, о чём он.

– Поможешь повесить обратно?

Водрузив рысь на место, они вернулись в мастерскую, и Лунде продолжил работу. Боб незаметно заснул, прислонившись головой к стене. Ему снился всё тот же сон. Он держит в руке пистолет и стреляет в крошечную головку с нимбом из светлых, похожих на сахарную вату волос. Его разбудил голос Лунде, говорившего по мобильному:

– Да, я уже выхожу. – Боб услышал быстрое щебетание женского голоса в трубке и увидел широкую улыбку на лице Майка Лунде. – Фрикадельки? М-м, звучит заманчиво.

Он отключил вызов.

– Прости, – сказал Боб, выпрямляясь на стуле и вытирая слюну в углу рта. – Выдалась тяжёлая ночь.

– Ты крепко спал. Это хорошо.

– Я краем уха слышал про фрикадельки. С коричневым соусом, картошкой и гороховым пюре?

Лунде улыбнулся.

– Да, именно так. А у тебя что на ужин?

– Угадай.

Лунде слегка склонил голову набок, разглядывая Боба.

– Могу поспорить, ты будешь ужинать в одиночестве, и тебе глубоко плевать, где и что.

– В яблочко.

Боб уловил лёгкое колебание Лунде. Тот словно раздумывал, не пригласить ли гостя к себе. Но потом, видимо, увидел предостережение в его глазах и отступился.

– И ещё одно, – сказал Боб. – Ты говорил, что не знаешь, есть ли у Гомеса телефон. Но у него точно есть твоя визитка, на которой напечатан номер мобильного. Понимая, что его ищут, он вряд ли рискнёт прийти сюда лично, а скорее просто позвонит.

Лунде кивнул.

– Тут ты, пожалуй, прав.

– Одолжишь телефон на секунду?

Лунде ввёл код разблокировки и передал аппарат Бобу. Боб зашёл в интернет и скачал приложение.

– С этой программкой ты сможешь записывать телефонные разговоры в одно касание, так что собеседник ничего не заподозрит. Невероятно, сколько информации наши звукотехники способны выудить из голоса и фоновых шумов на такой записи.

– Да неужели? – усомнился Лунде, скептически разглядывая свой телефон.

– В любом случае, теперь у тебя есть такая возможность, если понадобится, – сказал Боб. – И спасибо. Спасибо, что разрешил мне здесь побыть.

К тому моменту, когда Лунде запер за собой дверь магазина, дождь прекратился, но небо по-прежнему куталось в тяжёлые тучи цвета выхлопных газов. Тротуары уже начинали подсыхать. Боб глубоко вдохнул воздух. Вспомнил детство: какими острыми тогда были все ощущения, когда даже самые незначительные детали казались ошеломляющими – как тот неповторимый запах, влажный привкус умытого дождём асфальта. Сейчас он не чувствовал ни запаха, ни вкуса. Боб думал о глазах. О том, что вся проблема всегда в глазах.

Глава 21

«Саутдейл-центр», сентябрь 2022 года

Мы стоим на красный свет в Эдине – технически это уже другой город. Таксист, которого, как я выяснил, зовут Габриэль, говорит, что, по его мнению, мэр Эдины норвежского происхождения. Меня же куда больше тревожит то, что я не узнаю окрестности. Что случилось с моим «Саутдейл-центром»? Габриэль объясняет, что теперь его не видно за новыми зданиями, но он всё ещё на месте, прямо за ними. Он смотрит на меня в зеркало заднего вида.

– Почему вы выбрали именно эту историю? – спрашивает он.

– Я пишу детективы, – отвечаю я.

– Ну а я вожу такси, – говорит он. – Но я же не еду в Нью-Йорк, чтобы кружить там по незнакомым улицам.

Я киваю. Медлю. Но почему бы и нет? Откашливаюсь.

– Герой этой истории – если его можно так назвать – был моим двоюродным братом. Наверное, я просто хочу, чтобы кто-то рассказал его историю.

– Был? То есть его уже нет в живых?

Я ничего не отвечаю.

– На книгах можно разбогатеть?

Я качаю головой.

– Но на жизнь хватает.

– Рад за вас. Вы всегда хотели этим заниматься – писать детективы?

– Нет. Я учился на священника.

– Серьёзно? Разве это не странно? Чтобы священник писал о жутких убийствах?

– Не так странно, как может показаться. Может быть, вы слышали о Рональде Ноксе? Он был католическим священником. Именно он сформулировал десять заповедей детективного романа.

Габриэль качает головой.

– В духе «не убий»?

Я невольно смеюсь.

– Скорее в духе: убийца должен появиться в самом начале истории, но нам запрещено заглядывать в его мысли.

– И вы следуете этой заповеди?

– Вовсе нет. Я позволяю читателю следить за мыслями убийцы – так, как, по моему мнению, он должен был мыслить в то время. Но ведь я пишу документальный детектив, а не классический роман. Да и заповеди Нокса не стоит воспринимать всерьёз. Пятая заповедь гласит, что в истории не должно быть китайцев.[29]29
  Имеется в виду пятая из десяти «Заповедей детективного романа» (1929), сформулированных английским писателем и священником Рональдом Ноксом. Правило «В истории не должно быть китайцев» высмеивало и запрещало популярный в 1920-х годах бульварный штамп (в духе историй о докторе Фу Манчу), когда нераскрываемую тайну внезапно объясняли появлением загадочного азиатского злодея с экзотическими ядами или мистическими способностями.


[Закрыть]

– И в вашей истории есть китаец?

Я задумываюсь.

– Нет, пожалуй, нет.

Загорается зелёный свет, и Габриэлю приходится сосредоточиться на дороге.

И он оказывается прав: внезапно мы уже на месте.

Я узнаю эти невысокие здания и огромные парковки вокруг них. Когда я приезжал сюда мальчишкой, «Саутдейл-центр» казался мне целой вселенной. Лишь повзрослев, я понял, что «Саутдейл» не такой уж и большой торговый центр – если сравнить его, к примеру, с «Уэст-Эдмонтон-Моллом», который по площади превосходит самое маленькое государство в мире. Но когда в 1956 году «Саутдейл» распахнул двери, это положило начало новому типу городской застройки, который вскоре охватил всю страну, а со временем – и весь западный мир. Виктор Грюн, архитектор, спроектировавший «Саутдейл» и ещё полсотни торговых центров, бежал из страны, когда Гитлер аннексировал Австрию в 1938 году. Он прибыл в Нью-Йорк с восемью долларами, не зная английского, но имея диплом архитектора и идею строительства небольших городских центров, где у жителей под рукой было всё необходимое: почта, пекарни, полицейские участки, школы. Но, как гласит старая поговорка, благими намерениями вымощена дорога в ад, и очевидна ирония в том, что убеждённый социалист и урбанист Грюн оказался – по мнению моего дяди – виновником постепенного разрушения того Миннеаполиса, в котором тот вырос: яркого, живого мегаполиса с процветающей деловой, культурной и общественной жизнью. Для дяди торговые центры Грюна были паразитами, высасывающими жизнь из городов и оставляющими после себя лишь умирающий организм, задыхающийся от выхлопных газов и преступности, страдающий от нехватки общественного транспорта и простого человеческого тепла – скопище холодных замков из камня и стекла, где люди работали в офисах, но откуда бежали со всех ног, стоило рабочему дню закончиться. Помню, как-то раз дядя сказал моему отцу, что торговые центры вроде «Саутдейла» плодят психопатов – бог весть, что он под этим подразумевал. Впрочем, дядю наверняка бы утешило известие о том, что Грюн раскаялся в своих грехах и искупил вину, вернувшись в Австрию, чтобы проектировать пешеходные зоны в центре Вены, а за два года до смерти публично выразил сожаление по поводу того, во что превратились его торговые центры.

Что до меня, я обожаю торговые центры.

Я никому об этом не говорю, но до сих пор испытываю частицу детского восторга, заходя в эти буйствующие красками джунгли, где всё кричит на тебя, все на тебя охотятся, а муравьиные вереницы людей поднимаются на эскалаторах навстречу новым мирам. Это похоже на компьютерную игру. Там, где дядя и отец видели лишь вульгарное потребительство, я чувствую радость от погружения в тёплую какофонию красок и звуков. Я иду сквозь этот Эдем соблазнов и греховных призывов, представляя, какой могла бы быть моя жизнь, владей я той или иной вещью, и смакуя волнительное предвкушение возможного Грехопадения библейских масштабов – даже если в моём кармане нет ни кроны, ни доллара.

Мы останавливаемся на парковке, и я выхожу. Шесть женщин в красных футболках с плакатами в руках стоят под деревьями на краю площадки. Я направляюсь к ним. Они объясняют, что это забастовка медсестёр из женской больницы на противоположной стороне улицы. Я указываю на крытую парковку рядом с больницей и спрашиваю, могут ли они рассказать что-нибудь о том, что здесь произошло.

– А что случилось? – спрашивают они.

Я объясняю, но они никогда не слышали об этом инциденте. Шесть лет – долгий срок, говорят они. До пандемии, до Флойда

Я благодарю их и ухожу. Закрываю глаза под солнцезащитными очками и глубоко вдыхаю воздух, надеясь, быть может, вдохнуть воздух своего детства. Открытые окна машины, запах выжженных солнцем полей Миннесоты, дым от отцовской сигары с водительского сиденья. Но прежде всего – аромат свежеиспечённых пончиков из «Саутдейл-центра».

Глава 22

Пустыня, октябрь 2016 года

Ровный свет лежал над пустыней. Огромную пустыню, которую я пересекал в одиночестве. Я не видел других людей в этом однообразном, унылом пейзаже – вообще никаких признаков жизни. Хотя машины, конечно, сойдут за признак жизни. Как и эта парковка. Что, если бы каждого человека на Земле, кроме меня, только что вознёс на небеса какой-нибудь великодушный Иегова? Меня бы это, пожалуй, вполне устроило: более одиноким я бы от этого всё равно не стал. Это была моя первая мысль при пробуждении и последняя перед тем, как уснуть. Мысль о том, что я одинок. Иногда всё было вполне сносно, но порой одиночество и гнёт пустоты становились настолько невыносимыми, что казалось, они меня раздавят. Но я не мог этого допустить – пока ещё нет. Сначала я должен сделать то, что обязан сделать. Это было единственным, что поддерживало во мне жизнь теперь, единственным, ради чего стоило просыпаться по утрам. Ради чего стоило выходить на улицу. Ради чего стоило прикасаться к еде на тарелке передо мной. А что потом, когда с этим будет покончено? Тогда эта вечность закончится. И мы снова будем вместе, моя любимая. И покой. Вечный покой. И я продолжал идти.

Было пасмурно, и в эту осеннюю пору к шести часам вечера – а именно в это время он обычно уходил с работы – уже заметно смеркалось.

Внезапно я кого-то увидел. Она стояла у своей машины с открытым багажником – полная, тяжело дышащая; было видно, что по пути через эту пустыню она опиралась на переполненную тележку, словно на ходунки.

– Здравствуйте, – сказал я.

Её грузное тело вздрогнуло от неожиданности, и она повернулась ко мне. Я заметил панику в её глазах. А затем – облегчение.

– Ох, слава богу, – выдохнула она.

Она не произнесла этого, но я и так знал: первой её мыслью было, что я чернокожий. Полагаю, латиноамериканец пугал её чуточку меньше. Совсем чуточку. Я улыбнулся.

– Подумал, может, вам нужна помощь?

– Спасибо, не стоит, – ответила она с видом, который ясно говорил: помощь – это как раз то, что ей сейчас нужно. Она уставилась на моё лицо, затем на руки. Я пошёл дальше.

Мне потребовалось какое-то время, чтобы отыскать ту большую синюю машину, хотя я знал, где она обычно стоит, и ориентировался по высокой опоре освещения в центре парковки. Это был пикап «Шевроле Сильверадо Хай-Кантри» с двойной кабиной. Я заглянул внутрь через водительское стекло. Отметил про себя, что подголовник находится на обычной высоте. Сиденье сдвинуто не слишком вперёд и не слишком назад. Рукавом куртки я стёр капли дождя с лобового стекла, достал рулон широкого белого скотча и оторвал три полоски. Наклеил их на лобовое стекло со стороны водителя, прямо под самой крышей. Получился белый квадрат размером примерно три на три дюйма. Я посмотрел на часы. Полшестого. Это давало мне ещё полчаса.

Глава 23

Колесо фортуны, октябрь 2016 года

Боб остановил «вольво» у обочины перед баром «У Берни». Вывески «Счастливые часы» не было. Он забарабанил пальцами по рулю, глядя на жёлтый свет за жалюзи. И как это теперь назвать? «Несчастливые часы»? И насколько не обрадуется Крисси Хайнд, если он снова объявится так быстро? Есть только один способ узнать.

Стоявший за стойкой мужчина походил скорее на вышибалу, чем на бармена.

– А где Лиза? – спросил Боб.

– Её сегодня нет.

– Я вижу, что нет, я спросил...

– Я слышал, что вы спросили, мистер. Вам налить чего-нибудь?

Боб задышал открытым ртом. Он почувствовал, как в голове снова начинает шуметь. Он выложил на стойку своё полицейское удостоверение.

– Хочешь отвечать на мои вопросы здесь или в участке?

Бармен изучил удостоверение, наливая бокал пива.

– У неё ребёнок заболел, так что она дома, – сказал он. – У неё проблемы?

«Нет», – подумал Боб. Он забрал удостоверение и вышел.

Вернувшись в «вольво», он в бессилии стукнулся лбом о руль.

«Проблемы как раз у меня».

Он набрал букву «Э». Затем «Л». С удивлением посмотрел на «И» и «С», а потом вспомнил, что прошлым вечером удалил её из списка контактов. К сожалению, номер он всё ещё помнил наизусть.

– Стэн.

Голос был глубоким и спокойным.

То, что Стэн ответил на звонок по телефону Элис, назвав лишь своё имя, говорило Бобу как минимум о двух вещах. О том, что Элис доверяет Стэну свой телефон, чего ему она никогда не позволяла. И о том, что Стэн понял, что звонит Боб, и готов к конфронтации. Боб мог бы потереть телефон о бедро и сделать вид, будто набрал номер случайно в кармане. Но шум в голове уже полностью завладел им, и именно этот шум теперь принимал решения.

– Добрый вечер, тупица. Элис дома?

– Она просила тебя не звонить ей, Боб.

Боб взвыл в трубку. Он не понимал, что произошло, на мгновение он словно отключился, а когда пришёл в себя, телефона в руке не оказалось. Он отыскал его на полу и заметил паутину трещин в форме розы в углу экрана. Он набрал: «Не смог сдержаться, не могу сейчас быть один. Нужно было...» В списке контактов у него были записаны только имена; вместо фамилий стояли названия мест, где он встретил этих женщин в первый раз – обычно это были бары. К примеру, судя по списку, он знал двух сестёр по фамилии «Риверфронт».

– Кэрол.

– Привет, Кэрол. Это Боб.

Молчание.

– Боб Оз.

– Я и так вижу, кто звонит. Вот думаю, что тебе сказать.

– Да?

– Я знаю, что ты переспал с моей подругой на следующий день после меня.

– Серьёзно? А... – Боб посмотрел в телефон. – Тоня Ривер... Тоня – твоя подруга?

– Тоня? Ты ещё и с Тоней переспал?!

Боб прижал ладонь ко лбу.

– Ладно, Кэрол, я виноват по уши и заслужил это. Но я звоню не ради секса, мне просто нужно с кем-то поговорить. Ну, просто выпить где-нибудь по чашке кофе.

Боб услышал резкий, горький смех, оборвавшийся яростным.

– Ты больной?

– В смысле подцепил что-то венерическое или как-то иначе?

Он так и не узнал, оценила ли она шутку: она уже повесила трубку.

Он прокрутил список вниз. Раскрутил пальцем имена на экране, словно колесо фортуны. Список остановился, и его взгляд упал на имя. Дори Анвил. «Анвил» – это был бар, он его помнил, а вот Дори – нет. Значит, встреча вряд ли была запоминающейся. Но именно это ему сегодня и было нужно: кто-то, с кем необязательно спать. Он нажал кнопку вызова.

– Привет, Боб! Наконец-то!

Боб замешкался. Судя по голосу, для неё встреча оказалась куда более запоминающейся, чем для него. Возможно, она хотела продолжения. С другой стороны, по её тону не казалось, что она откажется от встречи.

– Привет, Дори.

– Соскучился по мне? – В её голосе сквозила фальшивая, щебечущая нотка, словно взрослая женщина пыталась притвориться ребёнком.

– Невероятно, – ответил Боб, поймав себя на том, что бессознательно перенял сдержанную иронию Майка Лунде.

– Тогда почему не звонил?

– Ну, видишь ли, я потерял твой номер и...

– Оборжаться, я так и знала! – Её смех звучал на такой высокой ноте, что Бобу показалось, будто его мозг пилят циркулярной пилой. – Именно поэтому я и прислала тебе эсэмэску со своим номером, Боб.

– Присылала?

– Да! – Её смех резко оборвался. – Так зачем ты врёшь?

Боб перевёл дух. Он безумно устал. Устал и вымотался. Устал от Боба Оза.

– Если честно, Дори – а я редко бываю честен, – я вру просто потому, что так гораздо приятнее, чёрт возьми. И я думаю, тебе стоит отнестись к очевидной лжи как к спасательному кругу. Хватайся за него, и тебе не придётся терпеть унижение, услышав от меня, что ты просто не показалась мне достаточно интересной.

Затяжная пауза. А затем эта циркулярная пила смеха снова полоснула по его мозгам.

– Оборжаться, Боб!

– Спасибо. Как поживаешь, Дори?

– Неплохо. Я дома, одна. Хочешь приехать?

Боб уже собирался согласиться, но что-то его удержало. Дори-Дори-Дори. Что же такое он никак не мог о ней вспомнить? Она была сумасшедшей? Ханжой? Навязчивой? Подхватила триппер? У неё был муж? Впрочем, какая теперь разница.

– Ну давай, Боб.

– Э-э...

– Слушай, меня так заводит, когда ты ломаешься, Боб. Но я же знаю, что ты меня хочешь. И я сделаю абсолютно всё, что ты пожелаешь. Просто скажи, чего тебе хочется.

– Ты умеешь готовить фрикадельки в коричневом соусе?

– Чего?

– Ничего. Дори, Дори... – А почему ты подчёркиваешь, что ты дома и совсем одна?

– Ну, тебе ли не знать ответа.

– Мне?

– Это ведь ты упёк Тони в больницу.

Та самая Дори. Боб сглотнул.

– И... как он там?

– Тони-то? Не слишком хорошо. Ты сломал ему нос и челюсть.

Он услышал её вздох. И звон кубиков льда в стакане.

– Мне, конечно, жаль Тони, но мне так понравилось, как ты за меня дрался, Боб. Ты дрался за меня, правда. Он же гораздо крупнее!

Теперь Боб услышал, как заплетается её язык. И слёзы в голосе.

– Дори, я тут вспомнил: я сегодня иду играть в боулинг.

– Тогда после боулинга.

– Это турнир, ночь предстоит долгая.

На том конце провода воцарилось молчание. Он услышал, как она пару раз шмыгнула носом.

– А как насчёт завтра?

– С радостью бы, Дори, но, думаю, у тебя завтра другие планы.

– Да? Какие же?

– Ты пойдёшь навещать Тони в больнице и скажешь ему, что больше никогда не сделаешь ему больно.

Дори горько рассмеялась.

– Оборжаться, Боб.

– Может быть, а может, и нет. Но ведь именно он собирался за тебя драться, Дори. А не я.

В наступившей тишине он услышал её всхлипывания. Он терпеливо подождал, пока они утихнут. Снова звякнул лёд в стакане. Она прокашлялась и заговорила слегка более низким, естественным голосом.

– Приятной игры в боулинг, Боб.

—

Боб Оз вёл машину.

Он не знал куда, знал только, что не к себе домой в Филлипс. И не к Элис в Купер. Музыка ему надоела, и он выключил её. Заиграло радио. Боб понял, что транслируются публичные дебаты, когда услышал зычный голос мэра Миннеаполиса Кевина Паттерсона, заявлявшего, что право на владение оружием – это право на защиту своей семьи и детей, точно так же как его позиция по абортам сводится к праву защитить нерождённый плод.

– Но, господин мэр, – возразил ведущий, – известно ли вам, что в нашей стране, где оружия больше, чем взрослых людей, по статистике за 2010 год ребёнок или подросток получает огнестрельное ранение в среднем раз в час? И что несчастные случаи с оружием дома уносят больше детских жизней – до одного ребёнка каждые два дня, – чем спасает всё оружие в стране, вместе взятое?

– Да, конечно, я знаком с этой статистикой, Саймон. Но, во-первых, её составляют ненавистники свободы...

– Это данные исследования самого Конгресса...

– ...а во-вторых, суть не в этом. В дорожных авариях гибнет куда больше людей, но я что-то не слышал, чтобы кто-то предлагал запретить автомобили.

– Но, возможно, чисто теоретически стоило бы подумать об этом, если бы смертность в ДТП превысила все мыслимые пределы?

Мэр рассмеялся.

– Думаю, Саймон, ключевое слово здесь – «теоретически». А как вы знаете, я мэр практичный, я мыслю и действую в практической плоскости. И довожу этот принцип до логического конца. Если запрет на использование оружия означает лишение наших граждан права защищаться от преступных элементов, то что дальше? Лишение избирательных прав?

– Не потому ли вы приняли приглашение открыть ежегодную конференцию НРА? Или дело в сорока тысячах долларов, которые они перечислили в ваш избирательный фонд?

– У меня много общих взглядов с НРА, и для меня было вполне естественно принять приглашение – как по этой причине, так и потому, что конференция привлекает в Миннеаполис множество людей, а реклама идёт нашему городу только на пользу.

Боб выключил радио и набрал номер Кей Майерс.

– Слушаю, Боб.

– Извини, что звоню так поздно, не хочешь выпить кофе?

– Зачем?

– Да не знаю. Поболтать о деле Гомеса. Если у тебя остались ключи, я мог бы ещё раз осмотреть его квартиру. Вдруг он возвращался?

Вздох Кей Майерс прозвучал как падение капли на дно глубокого колодца.

– Даже будь у меня ключи, тебя отстранили от службы. Что ты задумал, Боб?

– Вот это, – ответил Боб, – чертовски хороший вопрос.

Они закончили разговор.

Боб покопался в памяти. У него была привычка использовать систему ассоциаций для запоминания информации. Иногда это работало, иногда нет – как в случае с Дори. Актёр, сыгравший безумного капитана, плюс человек, который безумен на самом деле. Грегори Дюпон[30]30
  Американский актёр Грегори Пек сыграл одержимого капитана Ахава в экранизации «Моби Дика» (1956), а мультимиллионер Джон Дюпон, страдавший параноидной шизофренией, в 1996 году застрелил олимпийского чемпиона по борьбе Дэйва Шульца (события фильма «Охотник на лис»). Соединив имена получается Грегори Дюпон.


[Закрыть]. Всё просто.