Текст книги "Час волка (ЛП)"

Автор книги: Ю Несбё

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 22 страниц)

Глава 33

Порно, октябрь 2016 года

Я подставил лицо небу и прикрыл глаза от яркого утреннего солнца. Всё ещё было тепло, но на рассвете лужи уже затянуло тонкой коркой льда. Я вдохнул воздух, почувствовал, как расширяются лёгкие, ощутил, что тело готово к действию. Почувствовал лёгкое давление шприца с длинной иглой в нагрудном кармане. Я снова открыл глаза.

«Ю-Эс Банк Стэдиум».

Он был похож на корабль. Нет, на подводную лодку. Или на чёрный айсберг. Я стоял на «Медтроник Плаза» рядом с большим кораблём викингов и смотрел снизу вверх на чёрный цинковый фасад. За ним шестьдесят тысяч мест ждали зрителей. Стеклянная крыша стадиона не давала замёрзнуть болельщикам НФЛ. Реакция на него была неоднозначной как во время строительства, так и после его открытия летом. Некоторые его ненавидели и твердили, что старый стадион «Метродом» ни в коем случае нельзя было сносить, но так всегда бывает с местами, с которыми у людей связаны хорошие воспоминания. Этой ночью в лесу я спал хорошо, наедине со своими воспоминаниями. Мне это было нужно – нужно, чтобы сохранить твёрдость духа.

Я видел автобусы телеканалов WCCO-TV и KSTP, кабели, которые разматывали и готовили к завтрашней прямой трансляции выступления мэра Паттерсона на открытии конференции НРА. Я обошёл стадион, и меры безопасности показались мне безупречными. Попасть внутрь без надлежащей аккредитации было невозможно, а над каждым входом висели камеры наблюдения. Особенно здесь, на «Медтроник Плаза», где завтра выстроится в очередь основная часть публики.

Я снова закрыл глаза.

Увидел стоящего там мэра – все взгляды прикованы к нему, все камеры наведены на него. То, как застывает выражение его лица, когда в него попадает пуля. Хаос. Анархия. Топот бегущих ног. Сирены. Приходит в движение вся эта машина, которой мы доверяем, которая, как мы верим, способна защитить и спасти нас и жизни тех, кого мы любим. Но всё это смешивается с уверенностью: что бы кто из нас ни делал теперь, уже слишком поздно. Моё отчаяние наконец-то стало и их отчаянием.

—

Кей Майерс сидела в кабинете Уокера, глядя в спину суперинтенданта, стоявшего перед жалюзи.

– Как тебе этот город? – спросил он.

Кей задумалась. Этот город мало чем отличался от мест, откуда она приехала. Очень похожий климат, озёра, такой же состав людей, такой же равнинный пейзаж. Ей потребовалось время, чтобы заметить все мелкие различия в социальных нормах – вроде пресловутого «миннесотского дружелюбия», приветливого и вежливого фасада, скрывающего под собой пассивно-агрессивное течение и стремление избегать конфликтов. Но хотя местные жители были чуть более закрытыми и менее прямолинейными, чем там, откуда она родом, люди, которых она встречала, в большинстве своём оказывались порядочными и честными. Конечно, это не относилось к тем, с кем она сталкивалась при расследовании большинства дел об убийствах, – но Кей подозревала, что это применимо к любому городу.

– В общем-то, мне здесь вполне нравится, – сказала она.

– Вот и хорошо, – сказал Уокер, не оборачиваясь. – Возможно, он не так привлекателен, как Чикаго, но я вижу этот город устремлённым в будущее. Это город, где люди готовы мыслить по-новому. Город, где такая, как ты, может наслаждаться хорошей жизнью и успешной карьерой.

Кей неловко пошевелилась на стуле. Не то чтобы она ожидала такого поворота в разговоре, но в то же время это не стало полной неожиданностью. Она, как говорится, улавливала намёки.

– Мне стало известно, что мою кандидатуру рассматривают на должность руководителя следственного отдела, – сказал Уокер. Он раздвинул пальцами две планки жалюзи. – Это значит, что кто-то должен будет занять этот кабинет. Будет объявлен конкурс на вакансию, и решать, кому достанется должность, предстоит другим людям. Но если я дам рекомендацию от себя, это, очевидно, будет иметь вес. Полагаю, даже весьма немалый.

Не видя причин отвечать, Кей промолчала.

– Конечно, когда уходящий руководитель даёт рекомендацию, это сопряжено с определённым риском, – сказал Уокер. – Если со временем выяснится, что в рекомендованном человеке есть что-то, скажем так, предосудительное, это, естественно, бросит тень на того, кто его рекомендовал. Прямо сейчас, например, шеф полиции стоит у меня над душой из-за этих проблем с детективом Озом. Мне нужно знать, Майерс, что ты не преподнесёшь нам никаких сюрпризов.

– Я понимаю, – сказала Кей.

Уокер повернулся к ней.

– Понимаешь?

– Да.

Уокер широко улыбнулся.

– Ты далеко пошла, Майерс. Неплохо для девчонки из Энглвуда. Но это ещё далеко не предел. Ты можешь стать примером для других девчонок из таких мест, как Энглвуд. Путь вперёд для тебя открыт. Единственное, что может помешать, – если ты оступишься и упадёшь.

Кей кивнула.

– Не буду тебя больше задерживать, Майерс. Вид у тебя такой, будто тебе не терпится вернуться к работе.

Возвращаясь к своему столу, Кей размышляла о том, что для Уокера было важнее: пообещать или предостеречь. По пути она заглянула в кабинет, где шел ремонт. Работа ещё не была закончена, банки с краской всё так же стояли на полу, но у маляра, очевидно, был выходной. На стуле она заметила нечто, похожее на пушистого бурого грызуна, хотя это, скорее всего, была рукавица. Она едва не спросила у дежурного, не знают ли там, когда вернётся маляр, но передумала. Подходя к столу, она увидела Олава Хансона, который торопливо натягивал куртку, выходя из-за перегородки, разделявшей их рабочие места.

– Что за спешка? – спросила она Джо Кьоса, который, как она заметила, резался в покер на компьютере.

– Сигнал из центра видеонаблюдения, – ответил он. – Гомеса видели у «Ю-Эс Банк Стэдиум».

Кей схватила куртку и побежала к лифтам.

– Эй! – крикнула она, когда двери уже закрывались. – Подождите меня!

Волосатая рука выметнулась между блестящими створками, и двери лифта снова разъехались.

Она вошла, кивком поблагодарила мужчину с волосатыми руками и уставилась на Олава Хансона, который стоял в глубине кабины. Она встала рядом с ним.

– Почему ты не сказал мне про Гомеса? – тихо спросила она.

– Я пытался, но тебя не было на месте, – так же тихо ответил он.

Она медленно кивнула, пытаясь разгадать выражение его покрасневшего лица.

– Что ж, теперь я здесь, Хансон.

– Хорошо, – сказал он.

—

К тому моменту, когда Кей и Олав Хансон выскочили из машины возле корабля викингов у «Ю-Эс Банк Стэдиум», там уже стояли три полицейские машины.

– Ну что? – спросил Хансон у полицейского, который ждал их.

– Его здесь нет.

– Какие камеры его засекли?

– Все внешние по периметру стадиона. Похоже, он сделал два круга, прежде чем скрыться.

– Дважды? – сказала Кей. – Он что-то замышляет.

Кей посмотрела на два телевизионных автобуса, припаркованных у одного из входов. Она произнесла это вслух прежде, чем сама успела до конца осмыслить догадку:

– Паттерсон.

– Что? – Хансон уставился на неё.

– Паттерсон должен завтра открывать здесь конференцию НРА. Гомес нацелился на мэра.

– Ты с ума сошла?

– Я думаю, это Гомес сошёл с ума, – сказала она и достала телефон. – Подумай сам. Здесь есть закономерность. Он начинает с малого и идёт по нарастающей. Как круги на воде.

– Кому ты звонишь?

Прежде чем Кей успела ответить, на том конце подняли трубку.

– Мэрия Миннеаполиса.

– Это детектив Кей Майерс, MPD. Я могу поговорить с начальником службы безопасности мэра?

Пока она ждала, увидела, что полицейский только что принял входящий звонок.

– Опять видели Гомеса, – сказал он ей. – Совсем неподалёку.

—

Я услышал, как приближаются сирены. По обеим сторонам улицы, где я стоял, тянулись невысокие двухэтажные дома. На противоположном тротуаре стоял мужчина в меховой шапке с тележкой и вывеской, гласившей, что он продаёт «kielbasa starowiejska» – польские колбаски. Когда я был здесь раньше и осматривал территорию, я купил у него одну из этих изогнутых подковой колбасок. Её подали с капустняком – чем-то вроде квашеной капусты, – и это было восхитительно. Позади тележки виднелся вход в кинотеатр с большой вертикальной неоновой вывеской красного цвета: «Риальто». Сирены были уже совсем близко. Одна или две машины их выключили. Возможно, они думали, что смогут застать меня врасплох. Я вдохнул запах колбасы, варёной капусты, выхлопных газов и тестостерона. Затем перешёл улицу.

—

Офицер Форчун вёл машину и слушал женский голос в наушнике, который в режиме реального времени докладывал ему, где программа распознавания лиц в последний раз зафиксировала Гомеса. Он знал, что она также может переключаться на отдельные камеры наблюдения, чтобы отслеживать направление движения Гомеса, пока тот остаётся в кадре.

– Спасибо, мы на месте, – сказал Форчун, с визгом тормозя у обочины рядом с исходящей паром тележкой с колбасками и опешившим продавцом. Форчун повернулся к двум детективам на заднем сиденье и увидел, что оба уже достали табельное оружие.

– Камера только что зафиксировала, как он вошёл вот в это здание, но мы... э-э, может, нам стоит подождать спецназ?

– Нет, – в один голос ответили детективы, распахивая двери и выскакивая наружу.

—

Когда Бетти Джексон, кассирша в «Риальто», увидела двух человек с пистолетами и удостоверениями MPD, приближающихся к её кассе, у неё возникло чувство дежавю. Она была единственной сотрудницей, работавшей в кинотеатре ещё с далёких семидесятых годов, когда король порнографии Миннеаполиса Феррис Александр прибрал к рукам захудалый «Риальто» и начал крутить там порнофильмы. У заведения не было лицензии на показ порно, но полиция устраивала облавы только тогда, когда этого требовал городской совет, поскольку многие их собственные сотрудники и сами были там завсегдатаями. Порноимперия Ферриса Александра в конце концов рухнула, и сам он сел за уклонение от уплаты налогов, но «Риальто» сумел выжить и без него, вопреки тому, что специализирующиеся на порнографии кинотеатры по всей стране закрывались, так как рынок постепенно захватили домашнее видео и интернет. «Риальто» не приносил много денег, но этого хватало, чтобы держаться на плаву. И больше не существовало подходящих законов, которые власти могли бы использовать для закрытия кинотеатров, как в семидесятые. Максимум, что они могли сделать, – это потребовать, чтобы кинотеатры располагавались за пределами определённых зон города, свободных от порнографии. В «Риальто» показывали в основном шведскую, датскую и немецкую порнографию шестидесятых и семидесятых годов, преимущественно классику и немного андеграунда. То, чего не найдёшь в интернете. Но ничего экстремального: никаких животных, несовершеннолетних, дефекации, никакого жёсткого БДСМ. Простой, незамысловатый секс. В основном для всё той же аудитории белых мужчин за шестьдесят – вероятно, семейных людей, которые не хотели смотреть порно в интернете дома. Или просто одиноких мужчин, которые не находили женщину своей мечты среди лощёной порнографии в сети. Здесь они всё ещё могли увидеть скандинавских девушек с волосами на лобке и без силикона, какими помнили девушек своей молодости. Смесь похабщины тех дней, когда порнография ещё не стала легальным бизнесом, и невинности тех времён, когда ещё сохранялась хоть капля стыдливости.

Так что это был во всех отношениях респектабельный кинотеатр для взрослых, хотя из-за своего географического положения он находился в серой зоне: половина здания стояла в пределах установленной городским советом зоны, свободной от порнографии, а другая половина – за её пределами. Часть со зрительным залом, к сожалению, находилась внутри. Но Бетти быстро поняла, что этот визит никак не связан с нарушением правил. Она заметила лёгкую неуверенность в глазах офицеров, когда те осознали, в какое именно заведение собираются войти.

– Извините, – произнесла темнокожая женщина-полицейский, пока Бетти пыталась вспомнить, когда в последний раз слышала, чтобы кто-то из MPD начинал фразу так вежливо, – этот человек только что входил сюда?

Женщина опустила пистолет. Она подняла мобильный телефон перед окошком кассы.

Бетти посмотрела на фотографию на экране. Обычно она не разглядывала посетителей – им это не нравилось. Вместо этого она сосредоточивалась на руках, просовывавших деньги в маленькое окошко. Только если руки казались детскими, а не взрослыми, она поднимала глаза и решала, развернуть ли пришедшего или попросить показать документы. Но человек на фотографии сделал нечто почти неслыханное: он заговорил с ней. Сказал, что ей стоит попробовать польские колбаски, которые продаются прямо на улице. Будто хотел, чтобы она посмотрела на него. И поскольку Бетти на своём семьдесят восьмом году жизни уже не подозревала мужчин в попытках приударить за ней, она тогда взглянула на него. Это был тот самый мужчина, которого она теперь видела на экране телефона, протянутого женщиной-полицейским. Никаких сомнений.

– Он внутри, – сказала она, кивнув на дверь, ведущую в сам зал. Это была распашная дверь без ручек с обеих сторон. Не в целях пожарной безопасности, а потому что распашную дверь можно открыть ногой или плечом, чтобы не прикасаться к ручке, которой, как можно было с полным основанием подозревать, только что касалась рука, только что трогавшая нечто такое, с чем не хотелось иметь абсолютно никакого контакта, даже опосредованного.

– Выключите фильм и включите там свет, – сказал полицейский.

– Без ордера на обыск я не могу... – Бетти осеклась, увидев взгляд женщины. Позади той теперь стояли трое полицейских в форме, и все с оружием наготове. Бетти нажала на кнопку интеркома перед собой – ещё одного пережитка семидесятых – и сказала со вздохом, словно это было обыденным, хотя и прискорбным событием:

– Мел, останови фильм и включи свет. Тут полиция.

—

Кей толкнула дверь в зрительный зал ногой, продолжая держать пистолет обеими руками. На записях камер наблюдения не было видно, чтобы Гомес нёс что-то в руках, но это не означало, что он не вооружён. Стоя в дальнем левом углу зала, она успела заметить бледную волосатую парочку, яростно совокупляющуюся на экране, прежде чем переключить внимание на одиночные силуэты мужчин, рассеянные среди сотни с лишним по большей части пустых кресел перед ней.

– Полиция! – крикнула она во весь голос. – Всем оставаться на своих местах!

В этот самый момент фильм начал замедляться, шлепки и стоны наслаждения стали глуше и ниже, словно участники процесса внезапно потеряли к нему интерес. Странно, но никакой реакции от зрителей не последовало. Не было ни ропота недовольства, ни криков разочарования или злости. Но в темноте тех двух секунд, что прошли между выключением проектора и включением верхнего света, она заметила движение. Справа от экрана в зал скользнул прямоугольник света. Открылась дверь. Над ней горело зелёное табло «АВАРИЙНЫЙ ВЫХОД». Затем дверь закрылась.

Кей среагировала мгновенно. Она побежала вниз по ступеням, а Хансон устремился прямо за ней. Пробежав между первым рядом и экраном мимо мужчины, который всё ещё пытался застегнуть штаны, она распахнула дверь аварийного выхода и вывалилась на дневной свет.

Она мельком увидела исчезающую за углом дома спину. Бросилась в погоню. За угол, в переулок, за другой угол – и снова мелькнула та же спина. Бежала. Бежала так же, как когда-то в переулках вокруг их старого дома в Энглвуде. Убегая от остальных детей. Бегая в школу и обратно. Бежала так же, как в ту ночь, когда ей было одиннадцать лет и её отец ворвался в дом, чтобы украсть их деньги, но она оказалась быстрее: вытащила мамины сбережения из-под кровати, выпрыгнула в окно и припустила бегом, а отец бросился за ней. Она бежала изо всех сил, но всё равно чувствовала, как он, подобно какому-то ковыляющему зомби, нагоняет её. И когда они добежали до вольера для собак за домом Дженкинсов, он был уже вплотную. Она чувствовала, как его пальцы хватают её за подошвы обуви, когда она перемахивала через сетчатый забор, который, к счастью, был всего шесть футов высотой, иначе у неё ничего бы не вышло, ведь при сильных ногах руки у неё были тонкими и слабыми. Но она справилась, и стоило ей приземлиться на другой стороне, как из конуры с лаем и рычанием выскочил пёс, похожий на помесь питбуля и овчарки. Он бросился на незваного гостя, оскалив зубы. Не на неё – она часто заглядывала к нему по дороге из школы и подкармливала остатками из своего ланч-бокса, – а на забор и стоявшего за ним мужчину, угрожавшего ей. Она видела, как отец отступил на безопасное расстояние. И сквозь яростный лай собаки она услышала поток ругательств, которые попыталась стереть из памяти, потому что, хоть она и знала, что он полубезумен от ломки, и ненавидела его, эти слова жгли её кожу, как кислота, и их невозможно было смыть. Так они и стояли, дочь и отец, по разные стороны забора, а между ними – чужая собака. Она плакала. Слышала, как он сменил тон и принялся умолять о деньгах, а когда и это не помогло, сдался и заплакал сам. В доме Дженкинсов зажёгся свет, и отец повернулся и убежал. Странно, но позже, оглядываясь на своё детство, она не могла вспомнить случая, когда чувствовала бы себя ближе к отцу, чем в ту ночь, когда они стояли лицом к лицу, каждый со своим отчаянием.

Кей снова потеряла из виду силуэт беглеца, но услышала треск – глухой звук удара о доски, словно кто-то с разбегу повис на заборе. Вылетев из-за угла, она увидела штакетник, огораживающий чей-то участок, и мельком заметила пару рук, соскользнувших на ту сторону. Она подстроила шаг и прыгнула. Уцепилась за верхний край кончиками пальцев и попыталась подтянуться, но сорвалась и рухнула вниз. Поднимаясь на ноги, она услышала ещё один треск чуть поодаль. Другой забор. Ругань. Должно быть, этот оказался повыше. Подбежал Олав Хансон с перекошенным лицом.

– Он не сможет перебраться через следующий забор, – сказала Кей. – Если перелезем через этот, он наш! Подсади меня.

– Проще мне его взять, – сказал Хансон. Он убрал пистолет обратно в наплечную кобуру, примерился к забору всеми своими шестью футами и четырьмя дюймами роста, ухватился за верхний край и попытался подпрыгнуть. Он едва оторвался от земли. Со стоном боли он повалился на доски.

– Чёртово колено, – прошипел он сквозь стиснутые зубы. В его голосе звучало такое отчаяние, что на мгновение Кей почти стало его жаль. Она заметила хлипкий ящик из-под фруктов у стены дома, вытряхнула из него цветочные горшки, а затем поставила его длинной стороной вверх вплотную к забору.

– Я сам! – сказал Хансон. Он оттолкнул Кей и встал на ящик. Тот приподнял его настолько высоко, что Кей поняла: он видит, что творится на той стороне. Внезапно ящик затрещал и покачнулся.

– Держи его! – крикнул Хансон Кей, доставая пистолет.

– Ладно, только перелезай уже, живей!

– Держи крепче! У него пистолет!

Когда Кей наклонилась и навалилась всем телом на ящик, она услышала, как Хансон сделал три быстрых выстрела подряд.

– Не стреляйте! – раздался голос с другой стороны. – Ради Бога, не стреляйте!

Кей отступила от ящика и пнула его. Он повалился, увлекая за собой Хансона.

– Какого чёрта? – прорычал он, растянувшись на земле.

Кей подняла упавший ящик и взобралась на него. За забором оказался тесный закрытый дворик, со всех сторон зажатый стенами и оградами. Она ухватилась за край, перемахнула через доски и приземлилась на четвереньки, словно кошка. Достала пистолет, дважды крикнула «Полиция!», а затем направилась к дрожащему мужчине, который лежал, скрючившись у деревянного забора, прямо под граффити «Чёрных волков». Обеими руками он закрывал голову.

– Полиция! – повторила Кей, держа его на мушке. – Руки! Покажи руки! Живо!

Мужчина поднял руки над головой, словно в молитве, но голову всё ещё испуганно вжимал в плечи.

– Покажи лицо! – Кей остановилась в шести футах от мужчины – достаточно далеко, чтобы успеть выстрелить в случае нападения, и достаточно близко, чтобы не промахнуться.

Мужчина поднял глаза. По его щекам катились слёзы.

– Пожалуйста! – всхлипнул он. – Смилуйтесь, и Господь смилуется над вами!

Кей уставилась на него. Она узнала его мгновенно, хотя видела это лицо только на экране телевизора и на фотографиях. Она тихо выругалась, достала телефон и набрала номер, который ей дали в полицейской машине. На звонок ответили сразу же:

– Форчун.

– Это Майерс. Вы всё ещё контролируете ситуацию в кинотеатре?

– Да.

– Хорошо. Никого не выпускайте, слышите меня?

– Вы его не поймали?

– Да поймали, – перевела она дух. – Только это не он.

– Не Гомес?

– Нет, это... – Она снова посмотрела на его лицо. Белый мужчина лет пятидесяти, с мальчишеским вихром, в больших очках и каком-то блестящем костюме. Не то чтобы она часто смотрела передачи телепроповедников, но это лицо было известно почти так же хорошо, как лицо Джима Баккера[36]36
  Джим Баккер (род. 1940) – американский телепроповедник, один из ведущих деятелей телеевангелизма 1970–1980-х годов. Потерял свою медиаимперию и был осуждён за мошенничество после крупного сексуально-финансового скандала.


[Закрыть]. – Кое-кто другой. Мы скоро вернёмся.

Она присела на корточки перед мужчиной.

– Я найду оружие, если обыщу тебя?

Мужчина покачал головой.

– Я тебе верю, – сказала она. – Но неподчинение приказам полиции во время облавы в связи с нелегальным фильмом – это уголовно наказуемое деяние, ты ведь в курсе? Или нет, пастор?

Кадык мужчины заходил ходуном, он казался смертельно напуганным. Но стоило ему открыть рот, как слова полились из него рекой.

– Все мы грешники, сестра. Но Иисус Христос, Господь наш, вложил в наши сердца силу и милосердие прощать. Я призван на эту землю, чтобы творить дела Божьи. Подобно Иисусу Христу, Спасителю нашему, я иду к грешникам в те самые места, где они грешат. – Это был тот самый елейный, певучий, почти гипнотический голос, который вызывал у неё такое омерзение по телевизору. – Но мы знаем, что не все вокруг осознают и поймут это. Поэтому я умоляю вас отпустить меня и не упоминать моё имя перед... э-э... прессой, дабы я мог продолжать своё служение во славу Божию. И я помяну вас обоих, благочестивые граждане, в своих молитвах и в беседах с Господом нашим сегодняшним вечером. И Он откроет перед вами врата рая.

– Спасибо, но я неверующая, пастор.

– Н-неверующая? Я понимаю. Тогда как насчёт более осязаемого вклада в вашу работу? У нашей церкви есть средства.

Кей посмотрела на пулевые отверстия в деревянном заборе в нескольких дюймах над местом, где теперь лежал, свернувшись калачиком, пастор.

– Вместо этого я предлагаю взаимовыгодную сделку, – сказала она. – Вы никогда и никому не упоминаете о том, что мы сделали пару выстрелов по беглецу, которого имели все основания считать вооружённым, а мы молчим о том, что застукали вас в кинотеатре для дрочил. Как вам такой вариант?

Телепроповедник подмигнул ей, и она поняла, что его деловой калькулятор в голове уже взвесил это предложение.

– По рукам, – сказал он и протянул правую руку.

Кей поморщилась. Угадав, какие картины пронеслись у неё в голове, он отдёрнул руку и протянул взамен левую. Кей взялась за неё и помогла ему подняться на ноги.

—

Кей и Олав Хансон стояли перед «Риальто» и смотрели, как проповедник уезжает на такси.

– Он не был вооружён, – сказала Кей.

– Нет? – удивился Хансон. – Он направил что-то в мою сторону, но солнце слепило глаза. В любом случае это были просто предупредительные выстрелы.

Кей подумала о тех пулевых пробоинах в заборе. Но сейчас было не время спорить об этом, у них были дела поважнее. Вернувшись в кинотеатр, Кей застала Форчуна стоящим перед экраном. Увидев её, он убрал указательный палец от наушника.

– Центр видеонаблюдения не зафиксировал Гомеса ни на одной камере после того, как он зашёл внутрь.

– Ладно, – сказала Кей. Она окинула взглядом ряды кресел. Пятнадцать-двадцать мужчин сидели так, чтобы максимально отдалиться друг от друга, как, по слухам, мужчины автоматически делают у писсуарного жёлоба или за покерным столом. – Все по-прежнему сидят на своих местах?

– Да, – ответил Форчун.

Взгляды мужчин – а там были исключительно мужчины – были прикованы к полу, к стенам, к телефонам или часам. Лишь один встретился с ней глазами: крупный темнокожий мужчина в предпоследнем ряду, в красном котелке, улыбался, словно получал от происходящего удовольствие. Возможно, это был стереотип, но первой её мыслью было: «сутенёр». Она направилась к последнему ряду, где сидел худощавый белый мужчина. На нём было твидовое кепи, и выглядел он как примерный семьянин. «Ещё одно моё расовое предубеждение», – подумала она.

– Простите, сэр, но вы не видели, чтобы кто-то входил прямо перед нами? Я имею в виду, максимум минут за пять до нашего появления?

– Нет, – ответил он. – Никого.

– Если бы кто-то вошёл, вы бы заметили, верно? – Она кивнула в сторону двери, ведущей в фойе.

– Всё верно, – сказал мужчина. Он казался скорее любопытствующим, нежели действительно встревоженным, словно всё ещё оставался зрителем – кем он, собственно, и был. Кей задалась вопросом, что заставляет мужчин вот так собираться – и в то же время не собираться вместе.

– Что там? – спросила она, указав на бумажный пакет на сиденье рядом с ним.

– У моей дочери сегодня день рождения. – Мужчина улыбнулся, приподнимая пакет. Кей узнала логотип магазина игрушек – маленький мальчик в шляпе в форме гриба. – Она хочет платье принцессы от «Марлин», которое делает тебя невидимой для взрослых.

Кей посмотрела на пакет. Она снова оказалась в Энглвуде. Это был её двенадцатый день рождения, и отец стоял на коленях у ступеней крыльца, спускавшихся к улице. Взгляд его был безумен, его жестоко ломало. Он сказал, что приготовил для неё подарок и она должна пойти с ним туда, где он его прячет. Он указал на машину, ждавшую на противоположной стороне дороги. Она увидела сидевшего в машине мужчину. И сделала то, что умела лучше всего, – побежала. Иногда она спрашивала себя, переставала ли вообще бежать с тех самых пор.

– Что ж, тогда с днём рождения её, – сказала Кей. Затем она откашлялась и крикнула Форчуну. – Ладно, они могут идти!

– Простите, – раздался голос с одного из мест, – но вообще-то мы заплатили за просмотр этого фильма, а он ещё не закончился.

Кей ничего не ответила, а просто поспешила к выходу в фойе. Она остановилась прямо за дверью и, прежде чем та закрылась, услышала голос Форчуна:

– Прошу прощения за беспокойство, народ. Гасите свет и крутите кино!

Кей уставилась на дверь мужского туалета, находившуюся рядом со входом в зрительный зал. У неё не было оснований полагать, что женщина в кассе солгала, но с её места невозможно было увидеть, в какую именно дверь вошёл Гомес.

Рядом с Кей появился Хансон.

– О чём ты думаешь? – спросил он.

– Думаю, он зашёл сюда, – сказала она, указывая на дверь мужского туалета. – Можешь проверить, пусто ли там?

Хансон заглянул внутрь, через пару секунд показался снова и поманил её рукой. Кей вошла. По писсуару стекала слабая струйка воды, зеркало на стене треснуло. Но воздух внутри оказался свежее, чем она ожидала. Она подняла глаза и поняла почему. Окно под самым потолком дальней стены было распахнуто настежь. Она с досадой застонала.

– Ага, – сказал Хансон, который теперь, судя по всему, тоже впервые увидел открытое окно.

– Что там, снаружи? – спросила она.

Хансон приподнялся на цыпочки и выглянул наружу.

– Переулок.

– Чёрт! – Кей с досады хлопнула ладонью по стене и тут же дала себе зарок вымыть руки при первой же возможности. – Вот почему камеры его не засекли. Он уходит закоулками и мог уже незамеченным добраться до самой реки. Он играет с нами. Почему он играет с нами, Хансон?

Светловолосый коллега посмотрел на неё так, словно обдумывал этот вопрос. Затем произнёс.

– Может, ему... нравится играть?

Кей закрыла глаза. Ей нужен был кто-то другой. Ей нужен был Боб Оз. Но когда она снова открыла глаза, перед ней по-прежнему стоял Олав Хансон.

—

Они меня не видели. Но я мог видеть, слышать и воображать их. То, как они все до сих пор носятся, точно куры без головы, за внезапно ставшим столь знаменитым Томасом Гомесом. Я добрался от кинотеатра до берега реки и теперь сидел там, с бьющимся в груди сердцем, наблюдая за течением воды. Как и время, она уносила всё с собой. Это должно было принести хоть какое-то утешение. Как те древние мудрые слова: «И это тоже пройдёт». Но утешения не было. Рано или поздно те же самые атомы в молекулах воды, что пробегали здесь вчера, вернутся, и история повторится, это лишь вопрос времени. Я достал шприц из нагрудного кармана. Вспомнил, как он дёрнулся, почувствовав укол через сиденье кинотеатра, как повернулся и уставился на спинку кресла – решив, наверное, что это лопнула пружина. Я надавил на поршень, и остатки содержимого дугой брызнули в воду. Ибо водой оно было, и в воду возвратится.