Текст книги "Час волка (ЛП)"

Автор книги: Ю Несбё

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)

Глава 36

McDeath, октябрь 2016 года

Дождь лил как из ведра, когда Боб свернул на парковку перед «Макдоналдсом». Он заглушил мотор и стал вглядываться сквозь залитое дождём стекло. До него доносился глухой рокот автомагистрали, проходившей прямо над головой и заслонявшей вид на запад. Место было далеко не идиллическим, а низкие тучи, поглотившие остатки дневного света, не добавляли ему уюта. Чуть дальше на парковке он заметил универсал Майка – «шевроле-каприс». Боб достал телефон и нажал на нужное имя. Голос на том конце отозвался обречённо:

– Что такое, Боб?

– Привет, Кари. Моё отстранение отменили.

– Отменили? Из-за террористической угрозы?

– Да, – ответил Боб, который понятия не имел, о чём она говорит. – Мне сейчас позарез нужно отследить один звонок. Майку Лунде звонили около получаса назад, требуется выяснить, откуда поступил вызов. Запишешь номер?

Кари замешкалась.

– Это срочно, – сказал он. – Эта террористическая угроза...

– Диктуй, – сказала она.

Повесив трубку, Боб застегнул пальто. Кашемир неплохо защищал от воды, но если уж промокнет насквозь, ткань потом будет несколько дней смердеть мокрой псиной. Он перебежал под ливнем ко входу и кивнул стоявшему внутри охраннику, а затем увидел машущего рукой Майка Лунде, который занял одну из кабинок с окнами на парковку.

Боб купил два ванильных коктейля – просто чтобы выглядеть обычными посетителями, – и опустился на сиденье напротив Майка, который уже положил на стол между ними свой мобильный телефон.

– Спасибо, что пришёл, Майк. Ванильный коктейль?

Майк покачал головой с грустной улыбкой.

– Непереносимость лактозы.

– Паршиво. Можем сразу к делу?

Майк кивнул.

– Значит так: когда запись начинается, он уже назвал своё имя; я узнал голос и сразу включил диктофон.

– Понял.

Майк нажал на кнопку воспроизведения. Боб услышал тяжёлое дыхание. Оно прекратилось. Затем раздался голос Майка:

– Да, Томас, что такое?

Снова тяжёлое дыхание. И снова оно затихло.

– Я знаю, что пришлось подождать, Томас, но я наконец-то закончил лабрадора Квентина и теперь могу взяться за твоего кота. Я отвожу собаку завтра к двенадцати, так что если бы ты мог заглянуть к двум?

Хриплое дыхание возобновилось. И снова оборвалось. Словно барахлит аппарат искусственного дыхания, подумал Боб.

– Доверься мне, Томас. Приходи завтра, мы обстоятельно поговорим. И всё уладим.

Тяжёлое дыхание вернулось. Гомес, очевидно, отвёл трубку от лица, собираясь дать отбой, но передумал. Затем раздался щелчок и длинный гудок.

– Он повесил трубку, – сказал Боб.

– Думаю, он это услышал, – сказал Майк.

– Услышал что?

– Моё предательство. То, что я лгал. Он не придёт.

Боб обхватил губами красно-белую соломинку. Втянул ванильный коктейль и посмотрел на встревоженное лицо собеседника.

– Знаешь, что я думаю, Майк?

– Да, полагаю, знаю.

– И что же?

– Ты думаешь, что я сыграл хуже, чем мог бы. Что я хотел, чтобы он понял: это ловушка. Что я нашёл способ предупредить его и одновременно сдержать данное тебе слово и выполнить свой гражданский долг. По крайней мере, на бумаге.

– Ты действительно так поступил, Майк? Неужели ты настолько расчётлив?

– Я не знаю, Боб.

– Не знаешь?

Майк высморкался в бумажную салфетку.

– Иногда мы твёрдо убеждены, что тот или иной поступок продиктован исключительно чистым рассудком, согласен? Но потом – пусть даже спустя долгое время – начинаем сомневаться. Была ли заслуженной та блестящая рекомендация, которую ты дал студенту-таксидермисту? Или всё дело в жалости к человеку, чей талант, как ты отлично знаешь, не выше посредственности? А парень твоей дочери-подростка, насчёт которого ты довольно прозрачно дал ей понять, что не в восторге от него, – действительно ли ты невзлюбил его за то, что он казался непроходимым тупицей? Или всему виной страх, который испытывает любой отец при мысли потерять дочь? Нелегко разобраться в себе, когда внутри борются противоречивые чувства.

Боб посмотрел в окно. За то короткое время, что они здесь сидели, уже заметно стемнело. Свет фар проезжавших машин отражался в дождевых каплях на припаркованных автомобилях. С громким хлюпаньем остатки ванильного коктейля исчезли в соломинке.

– Знаешь, как люди в округе называют этот «Макдоналдс»?

– Как? – спросил Боб, но так и не услышал ответа, потому что у него зазвонил телефон. Он увидел, что звонит Кари.

– Привет, милая, чем порадуешь?

– Звонок на мобильный Майка Лунде был сделан из телефонной будки.

Боб записал адрес на салфетке под бумажным стаканчиком.

– Ты ангел, Кари.

– Какая отличная новость, что твоё отстранение отменили.

– Спасибо. – Боб завершил вызов и посмотрел на записанный адрес. Представил карту центра города. – Похоже, Томас Гомес звонил из телефонной будки в квартале от твоей мастерской.

Майк удивлённо приподнял брови. И Боба осенило.

– Знаешь что, Майк? Он ведь шёл в мастерскую. Увидел, что я сижу и жду снаружи. Должно быть, сообразил, что я коп, и сбежал.

– Думаешь?

– Да. И тогда он позвонил тебе просто для того, чтобы подтвердить свои подозрения. Что ты с нами разговаривал. Чёрт. – Боб схватил бумажный стаканчик и смял его в руке. Капли ванильного коктейля стекли по соломинке ему на тыльную сторону ладони. – Прости, Майк.

– Прости за что?

– За то, что заставил тебя пойти на это, подставил под удар. Ведь ты теперь в опасности. Ты же это понимаешь, верно?

Майк покачал головой.

– Нет? – Боб слизнул каплю с тыльной стороны ладони.

– Томас не охотится на тех, кто охотится на него. Он понимает, что они просто делают то, что должны. Он уже знает свои цели, и я не в их числе, Боб.

– Ну, раз ты так говоришь. Откуда у тебя такая уверенность?

– McDeath.

– McDeath?

– Так здесь называют этот «Макдоналдс». Раньше тут околачивались банды торговцев крэком. Именно здесь Томас ужинал в тот вечер со своей семьёй.

Боб несколько секунд молча смотрел на Майка, а затем оглядел полупустой зал ресторана.

– Так значит, его семью убили здесь?

– Он говорил, что они сидели у самой двери, так что это наверняка вон за тем столиком. – Майк указал рукой. – Он рассказывал, что в тот вечер был счастлив. Был день рождения его дочери, и именно она настояла на том, чтобы пойти в «Макдоналдс». Он не знал, что это бандитское логово, просто проезжал мимо несколько раз и заметил, что у них есть парковка. Это был идеальный вечер. Там были воздушные шары, дети пели песенку, которой их научили в начальной школе, они с женой Моникой сидели и мечтали о будущем. О том, где они будут жить, пойдут ли дети в университет и всё такое. О том, как им повезло жить в стране, которая предлагает столько возможностей любому, кто готов приложить усилия. В стране, которая даёт шанс независимо от того, чёрный ты, смуглый или белый, сидишь ли ты в инвалидном кресле или происходишь из небогатой семьи. Ты мог преуспеть, даже если иммиграционные документы ещё не были в порядке, потому что если ты желал этого достаточно сильно, то знал: всё получится. У Томаса была, как ему казалось, непоколебимая вера в будущее. Но на деле потребовалось всего тридцать или сорок секунд, чтобы разрушить её до основания. Он часто повторял, как жалеет, что я не знал его прежнего. Что тогда он наверняка бы мне понравился. Но того человека больше нет, его больше не существует. Он умер здесь в тот день, вместе со всей семьёй. Человек, который сидел передо мной, был лишь его призраком.

Боб посмотрел на сидевшую за соседним столом пару. Их дочь была едва ли старше Фрэнки.

– Поэтому ты выбрал это место для нашей встречи, Майк?

– Вообще-то мне по пути домой, но, возможно. Вероятно.

– И что это место должно мне показать?

– Что на их месте могли быть ты или я. В тот вечер здесь со своей семьёй мог сидеть ты, Боб.

Боб Оз отодвинул пустой стаканчик в сторону и застегнул пальто.

– Я буду у тебя в мастерской завтра в полвторого, Майк. Может быть, этот парень всё-таки появится.

– С чего бы ему это делать, если он знает, что идёт прямиком в засаду?

– Не знаю. Есть такая категория убийц, которых мы называем мотыльками.

– Мотыльками?

– Их словно притягивает расследование совершённого ими убийства. Они появляются на месте преступления или на похоронах. Изо всех сил пытаются подобраться поближе к детективам, ведущим дело. Захаживают в бары возле полицейского участка, где те обычно зависают. Они как мотыльки, которые неудержимо летят на пламя, даже зная, что спалят себе крылья.

– Думаешь, Томас из таких?

– Не знаю. Сегодня утром я разговаривал с кое-кем, кто считает, что иногда мы сами хотим попасться. Возможно, Томас понимает, что игра почти окончена. Возможно, в глубине души он просто хочет покончить с этим.

Сев в машину и проводив взглядом универсал Майка, который выехал на Ист-Лейк-стрит и скрылся в юго-западном направлении, Боб достал телефон и набрал номер. Он почти ожидал услышать сигнал, а затем сообщение автоответчика с требованием прекратить ей звонить. Но вместо этого она сняла трубку уже после второго гудка.

– Привет, Боб.

Глава 37

Опустевшее место, сентябрь 2022 года

Пастор церкви «Миндекиркен»[39]39
  «Миндекиркен» (норв. Mindekirken – Мемориальная церковь) – Норвежская лютеранская мемориальная церковь в Миннеаполисе (штат Миннесота), основанная норвежскими иммигрантами в 1922 году. Одна из двух действующих церквей в США, в которых богослужения регулярно проводятся на норвежском языке.


[Закрыть] Йон Эрланд встречает меня в вестибюле, соединяющем церковь со служебными помещениями. Когда перед отъездом из Норвегии я позвонил ему и рассказал о книге, которую пишу, он ответил, что на самом деле не был знаком с моим двоюродным братом, а знал только дядю, и что мне стоит поискать другие источники. Но когда он узнал о моём богословском образовании, а я намекнул, что на книгу меня вдохновили именно детские воспоминания о «Миндекиркен», он всё же согласился на встречу. На вид Йону Эрланду лет за семьдесят, и говорит он на том же норвежском диалекте, что и я, – что неудивительно, ведь норвежский «библейский пояс» находится на юге страны, так же, как и в США. Но он использует слова, которые у нас в Норвегии давно вышли из употребления. Он профессионально дружелюбен и открыт – американская открытость, кажется, слегка сгладила традиционную скандинавскую сдержанность. Он показывает мне церковь. «Миндекиркен» в целом осталась такой же, какой я её помню. Большая, но строгая – какой и подобает быть лютеранской церкви. Насколько я вижу, единственное нововведение – это кондиционер. Он предлагает поговорить в его кабинете. По пути туда мы проходим мимо норвежского флага и фотографий короля и королевы, на которых те были запечатлены с явной лестью – совсем ещё молодыми. Вместе с подарками от прежних гостей из Норвегии это придаёт церкви странную музейную атмосферу, одновременно успокаивающую и немного тревожную. В своём кабинете Йон Эрланд рассказывает мне, что встречался с моими родственниками только на церковных службах, которые до сих пор проводятся каждое воскресенье дважды: первая – на норвежском языке в девять часов утра, обычно собирающая от сорока до пятидесяти прихожан, а вторая – на английском в одиннадцать, где пятнадцать-двадцать человек – это максимум, на что приходится рассчитывать. Он добавляет, что мой дядя похоронен в семейной могиле на кладбище Лейквуд, о чём я и так знал.

– Что говорят о моём двоюродном брате после случившегося? – спрашиваю я.

– Вы имеете в виду его посмертную репутацию, наследие?

– Я имею в виду, считают ли его героем?

Йон Эрланд приподнимает бровь с явным удивлением.

– С чего бы? Всё это закончилось ужасающей трагедией. Лучшее, что можно сказать о вашем двоюродном брате, – это то, что он был несчастной, заблудшей душой.

– На это можно посмотреть и так... – начинаю я.

– Нет! – говорит Йон Эрланд. – Это истина. А как мы все знаем, истина только одна.

Я смотрю на него.

– Только одна истина, – повторяю я. И в то же мгновение вспоминаю, почему я никогда не смог бы стать священником.

Глава 38

Ярость покинутого, октябрь 2016 года

Уже стемнело, но к тому времени, как Боб подъехал к дому, дождь прекратился. Он нажал на звонок. Услышал шаги за дверью, узнал поступь Элис – знал, какие на ней тапочки, а также то, что на ней непременно будет белый свитер из овечьей шерсти, который она всегда надевала в холодную погоду.

Она открыла дверь. Улыбнулась. И ему показалось, что она всё та же красавица Элис: волосы собраны в пучок, выбившиеся медово-русые пряди касаются уголков рта, хотя морщинки вокруг глаз теперь обозначились резче.

– Входи, – сказала она.

– Спасибо, – сказал он, стараясь не думать о том, как странно слышать приглашение войти в собственный дом. – И спасибо, что согласилась встретиться.

Он снял пальто и повесил на один из свободных крючков. Постарался не думать о том, не сняла ли она с этого самого крючка куртку Стэна прямо перед тем, как он позвонил в дверь.

Она прошла на кухню, он двинулся следом. Боб отметил про себя, что к ней вернулись прежние формы: округлились бёдра и грудь, на костях появилось чуть больше плоти – всё это говорило о том, что дела у неё идут на лад. Сразу после гибели Фрэнки она резко похудела, а затем так же быстро набрала вес, превратившись в какую-то раздутую тень самой себя. А потом снова сбросила его. Казалось, она перебрала весь репертуар расстройств пищевого поведения, знакомых ей по пациентам. Или, может быть, дело было в таблетках.

Они сели на свои привычные места друг напротив друга. Элис обхватила пальцами большую чайную чашку. Сколько раз он видел, как она делает это, грея руки и слегка сутуля плечи? Он заметил, что фотография Фрэнки на холодильнике всё ещё висит. А рядом – снимок, где они втроём: Фрэнки, Боб и Элис.

– Будешь что-нибудь пить?

– Воды, – сказал он и поднялся. Достал стакан из шкафчика над раковиной, открыл кран и произнёс, не оборачиваясь:

– Прости, что вёл себя как идиот. Я хочу как можно скорее подписать те бумаги, чтобы ты стала официальной владелицей дома, а не просто здесь жила.

– Что? – спросила она, словно шум бегущей воды заглушил его слова.

Боб закрыл кран, взял стакан и снова сел напротив неё.

– При одном условии.

Она настороженно посмотрела на него.

– Каком?

– Что мы снизим выкупную цену.

– Снизим? Ты хотел сказать – поднимем?

– Нет, именно снизим. Ты не потянешь ипотеку, если мы оставим текущую оценку.

– Но...

– Если со временем Стэн-Супермен захочет войти в долю, тогда, конечно, сможешь доплатить мне разницу.

Боб посмотрел на её недоверчивое лицо и одним долгим глотком осушил стакан. Опустив его на стол, он понял, что она поверила. Глаза её блестели. Лёгкая дрожь пробежала между лопатками, словно она порывалась накрыть его руку своей.

– И я хочу попросить тебя ещё кое о чём, – сказал он.

– О чём же?

– Объясни мне, что такое одиночество.

– Одиночество?

– В научных терминах.

– Тебе одиноко?

– Я прошу тебя объяснить само понятие, а не говорить обо мне.

– Хорошо. – Она скрестила руки на груди, глубоко и спокойно вздохнула и устремила взгляд куда-то чуть выше его головы – так она всегда делала, когда сосредотачивалась. Он ждал. Ждал так же, как когда-то ждал её у квартиры перед их первыми, забавно-старомодными свиданиями. Ждал возле её работы, когда они стали парой. Ждал под дверью ванной, когда они начали жить вместе и она собиралась на вечеринку. Ждал возле родильной палаты, когда родилась Фрэнки. Ожидание Элис ассоциировалось у него со счастьем, потому что он ждал чего-то хорошего. Но ждать больше не придётся. Теперь он это знал. Ждать больше было нечего.

– Язык для описания одиночества довольно скуп, – начала она медленно, словно прощупывая почву. – Но, во-первых, существует экзистенциальное одиночество. Осознание того, что ты заброшен в этот мир и что ты, я и все остальные в конечном счёте одиноки. А во-вторых, есть межличностное одиночество. Чувство неприкаянности, ощущение, что ты один, даже находясь среди друзей. Тебе кажется, будто ты заперт в мыльном пузыре, а остальные невероятно далеки, потому что эмоционально ты совсем в другом месте.

– Расскажи об одиночестве, когда уходят самые важные люди в твоей жизни, – сказал Боб. – Тот, кого ты любишь. И дети.

Словно он нажал на кнопку. Губы её дрогнули, и на глаза тут же навернулись слёзы.

– Боб, пожалуйста, не начинай снова... – голос её осип.

– Я не начинаю снова, – сказал он. – Я говорю не о нас, Элис. Речь о Томасе Гомесе, убийце, которого мы ищем. Он потерял свою семью, их застрелили. Мне интересно, могло ли само по себе одиночество подтолкнуть его к желанию отомстить за их смерть.

Она дважды моргнула.

– Продолжай, – сказал Боб.

Она сглотнула. Снова устремила взгляд на стену над его головой.

– Это травма, – сказала она. – Травма, а не одиночество. Травма возникает, когда теряешь человека, с которым рассчитывал провести остаток дней. Когда это было не просто ожиданием, а убеждением. Чем-то, на чём строилась вся жизнь. Чем-то, что было для тебя всем. – Она опустила взгляд и посмотрела ему в глаза. – Травма – это рана. Но приходящее вместе с ней одиночество намертво приковывает тебя к ней. Иногда возникают физические проявления. Часто это невыносимая боль, отдающая от позвоночника в живот. – Она прижала ладонь к животу. – Тебе хочется просто исчезнуть, но тело цепенеет, и ты становишься попросту не в силах принимать душевное тепло от тех, кто рядом.

– Безмолвный, запертый в себе?

– Или яростный. Все реагируют по-разному. Но многих объединяет чувство, что нужно предпринять нечто решительное. Травматическая память циклична. Это означает, что, когда происходит нечто, напоминающее о прежней травме, оно способно пробудить ярость – в данном случае ярость покинутого. Всё, что происходило раньше, происходит вновь. Весь груз прежних переживаний врывается в настоящее. Скорбь, скованная льдом до той поры, взрывается мстительной яростью. Насилие, порождённое травмой, часто принимает крайние формы. Люди исступлённо наносят ножевые удары, глумятся над телом, нередко с элементами садизма.

Боб медленно кивнул.

– Ярость покинутого.

– Это научный термин.

– Спасибо. – Он покрутил пустой стакан в руке. – Элис, а тебе когда-нибудь... – Он замолчал.

– Да? – спросила она.

– Ты когда-нибудь меня боялась?

Элис склонила голову набок.

– Нет. Но как психолог я знаю, что люди обычно переоценивают свою способность предсказывать реакцию близких, особенно если человек травмирован. Возможно, именно эту ошибку я сейчас и совершаю. Учитывая твоё порой агрессивное поведение, встречаться с тобой здесь наедине, вот так, среди нахлынувших воспоминаний – совершенно не по правилам.

Боб криво усмехнулся.

– То есть тебе следовало бы бояться, но ты не боишься?

Она кивнула.

– Наверное, я больше беспокоюсь о том, что ты можешь сделать с собой, а не со мной. Скажи мне... – Теперь настал её черёд замолчать.

– Да?

– Тебе становится лучше, Боб?

– Лучше? О, несомненно. – Боб улыбнулся, понимая, что если сожмёт стакан хоть немного сильнее, тот просто лопнет. – Самое страшное позади. Я смирился с тем, что жизнь продолжается. Я помню твои слова о том, что рациональный разум забывает ненужные ему вещи. Это правда. Я чувствую, как с каждым днём всё меньше думаю и о тебе, и о Фрэнки. Вот увидишь, всё станет ещё лучше, когда я избавлюсь от дома. Будет так, словно ничего этого, – он указал на фотографии на холодильнике, – никогда не было. Тебе так не кажется? – Он улыбался через силу, с таким напряжением, что свело уголки рта, а сквозь слёзы её лицо расплылось и потеряло очертания. Казалось, кожа пылает. – Но всё же есть часть моего мозга – нерациональная и не слишком умная, которая не способна забывать, даже зная, что должна.

Элис кивнула.

– Возможно, нам и не нужно забывать, Боб. Может, дело скорее в том, чтобы бережно хранить хорошие воспоминания и учиться жить с не очень хорошими. И... двигаться дальше. – Её заминка была мимолётной, но Боб знал Элис как песню, выученную наизусть. Он сразу понял, что эта пауза, какой бы короткой она ни была, что-то значила. И вдруг до него дошло, в чём дело.

– Двигаться дальше? – спросил он. И внутренне приготовился, ожидая неизбежного. Потому что, разумеется, он заметил это сразу, как только пришёл: она выглядела в точности так же, как тогда.

Элис обхватила пальцами чашку и опустила взгляд.

– Да, я... – Она, казалось, собиралась с силами, затем подняла взгляд и посмотрела прямо в глаза Бобу. – Я беременна.

Боб всё кивал и кивал – его голова ходила вверх-вниз, точь-в-точь как фигурка собачки на полке под задним стеклом в машине его родителей.

– Поздравляю, – выдавил он сдавленным, хриплым голосом.

– Спасибо, – тихо ответила она.

– Нет, правда, – сказал он. – Я... рад за тебя.

– Я знаю.

– Знаешь?

– Конечно, – сказала она.

Они посмотрели друг на друга. Он улыбнулся. Она ответила осторожной улыбкой.

– Боялась мне об этом говорить? – спросил он.

– Немного, – ответила она. – Так всё в порядке?

– Да, всё в порядке. – Он задумался. Так оно и было на самом деле. Более чем в порядке. Это принесло... да, облегчение. Элис снова была беременна, и каким-то странным образом ему показалось, будто на его совести стало одной жизнью меньше. Прежде он никогда не думал об этом в таком ключе, не осознавал, что может инстинктивно отреагировать так на новость, которая лишь отдаляла её от него ещё сильнее.

– Девочка или мальчик? – спросил он.

– В понедельник идём на УЗИ. Думаю, тогда и узнаем.

– Здорово, – сказал Боб, всё продолжая кивать. Ещё немного – и голова, пожалуй, просто отвалилась бы.

– Спасибо за разговор, Элис. Спасибо за... да вообще за всё. Я, пожалуй, пойду.

Они попрощались, не касаясь друг друга. Когда она закрыла за ним дверь и он вышел в стылую осеннюю ночь, шаг его словно стал легче. Но затем словно маятник качнулся в груди, полоснув по самому сердцу, и на мгновение он застыл у машины, скорчившись от боли. Затем маятник качнулся в другую сторону, и он уехал под идиотски весёлую песню Motörhead «On Parole»[40]40
  «On Parole» (англ. «Условно-досрочно освобождённый») – заглавная композиция с дебютного альбома британской рок-группы Motörhead, записанного в 1975 году и выпущенного в 1979-м.


[Закрыть], выкрутив громкость на максимум и подпевая сквозь катящиеся по щекам слёзы.