Текст книги "Час волка (ЛП)"

Автор книги: Ю Несбё

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 22 страниц)

ЧАС ВОЛКА [1]1
  В Норвегии роман вышел под авторским названием «Миннесота» – по названию штата, где разворачиваются события и где осело больше всего скандинавских переселенцев. Однако англо-американский издатель выпустил книгу под названием «Час волка» (Wolf Hour)


[Закрыть] Ю НЕСБЁ

(ПЕР. C АНГЛИЙСКОГО)

Глава 1

Прибытие, сентябрь 2022 года

– И какова цель вашего визита, господин Хольгер Руди?

Офицер пограничного контроля смотрит на меня без всякого интереса, почесывая плечо чуть ниже эмблемы Таможенно-пограничной службы США. Глаза у него уставшие.

– Исследование, – отвечаю я.

– И что именно вы собираетесь исследовать?

Я только что прилетел из Осло в Миннеаполис через Рейкьявик – разница во времени семь часов, и мой организм настойчиво твердит, что мне давно пора спать. Поэтому вместо того, чтобы поддаться первому порыву, ответить «убийство» и оказаться в комнате для допросов, я говорю ему, что пишу роман о полицейском с норвежскими корнями.

– Значит, вы писатель?

Мне хочется сказать ему, что я таксидермист. Делаю чучела. Что я приехал сюда, чтобы «одеть» персонажа – героя истории, которую уже отчетливо вижу перед собой. Этот образ преследует меня последние несколько месяцев, и мне нравится так себя величать. Но, как я уже сказал, я устал.

– Да, – отвечаю я.

– Интересно. Надо же, а меня крестили в Норвежской лютеранской мемориальной церкви.

– Правда?

– Нас тут, в Миннесоте, полно, – усмехается офицер, возвращая мне норвежский паспорт.

По дороге в город на такси я сразу замечаю, что все изменилось. Появились новые дороги и здания, которых не было восемь лет назад, когда я последний раз приезжал в Миннеаполис. Когда мы сворачиваем с автострады, впереди вырастают силуэты небоскребов даунтауна. Между ними в лучах дневного солнца поблескивают грани какого-то гигантского строения.

– Что это за стеклянная махина? – спрашиваю я водителя.

– Это? «Ю-Эс Банк Стэдиум». Там играют «Викинги».

– Ого.

– Интересуетесь американским футболом?

Я пожимаю плечами.

– Я видел игру «Викингов». Еще на старом стадионе. Может, раздобуду билет.

– Ну, удачи, конечно.

– Почему «удачи»?

Водитель, чернокожий мужчина лет пятидесяти, бросает на меня взгляд в зеркало заднего вида сквозь очки в миндалевидной оправе.

– Билет сейчас не достать. Мне вчера предлагали один – самый обычный, а просили триста пятьдесят долларов.

– Серьезно?

– Да, совершенно серьезно. Раньше футбол был семейным делом, можно было детей с собой взять. А теперь всё, как и везде в этой стране. Только для богачей.

Я смотрю в окно. Когда мы гостили у дяди с тетей, то редко выбирались в центр. Все, что нам требовалось, мы покупали в лавке на углу или в торговом центре «Саутдейл». И все же меня поражает, как тихо вокруг и как мало на улицах людей. Восемь лет назад, когда кузен водил меня в видовой ресторан на крыше по Хеннепин-авеню, жизнь тут била ключом. Особенно на Николлет-авеню, которую мы сейчас пересекаем.

– А где все люди? – спрашиваю я.

– В смысле, народ?

– Да.

– Эх, после всех тех событий все уже не так, как прежде.

«После всех тех событий». Для меня эти слова означали убийства шестилетней давности, а для него и всех остальных в Миннеаполисе – гибель Джорджа Флойда двумя годами ранее. По пути из аэропорта мы уже миновали три мурала с портретами того самого темнокожего мужчины, погибшего от рук миннеаполисской полиции.

– Это ведь было давно, – говорю я.

– А кажется, будто вчера, – вздыхает водитель. – Кое-кто думал, что это сплотит горожан. Все вместе против расистской полиции, так ведь? Но, как по мне, это только раскололо город. И все наложилось на пандемию – получился, как говорится, идеальный шторм...

Мы останавливаемся у отеля «Хилтон». Я расплачиваюсь наличными и оставляю щедрые чаевые. Прежде чем он уедет, говорю, что мне понадобится водитель для поездок по городу, и спрашиваю, не хочет ли он взяться за это. Мы договариваемся о почасовой оплате, он дает мне свой номер телефона и говорит, что я могу звонить, как только буду готов.

В просторном лобби отеля и в ресторане почти никого нет. Девушка за стойкой регистрации, судя по всему, улыбается мне из-под одноразовой маски. Я протягиваю ей паспорт. Заметив, что я забронировал номер больше, чем на неделю, она сообщает, что уборка будет проводиться лишь раз в пять дней. Затем выдает мне электронный ключ от номера 2406 – почти на самом верхнем этаже, как я и просил.

– На верхотуру, где кровь носом идет?[2]2
  Nosebleed (букв. «носовое кровотечение») – в американском сленге ироничное обозначение заоблачной высоты (первоначально – самых верхних ярусов стадиона), намекающее на разреженный горный воздух.


[Закрыть] – улыбается мне мужчина в ковбойской шляпе, когда я нажимаю кнопку двадцать четвертого этажа. Он говорит это с той непринужденной, шутливой и в то же время дружелюбной интонацией, которую я встречал только у американцев и жителей Крайнего Севера Норвегии. Пытаюсь придумать столь же остроумный ответ, но я-то с юга Норвегии. Вместо этого стараюсь выровнять давление в ушах.

Кровать огромная и мягкая, и я мгновенно засыпаю.

Когда я просыпаюсь, мне нужно в туалет. Чтобы окончательно не стряхнуть сон, я не включаю свет. В темноте едва различим силуэт унитаза. Я начинаю садиться и вдруг едва не заваливаюсь назад, пока наконец мягкое место благополучно не приземляется на пластиковый ободок. Я и забыл, что в США унитазы устанавливают ниже, чем в Норвегии. И в тот же миг вспоминаю, как ребенком решил отчего-то, будто в Америке куда больше любят детей. Это впечатление подкрепляли и десятки телеканалов с мультиками и детскими сериалами, и бесконечные ряды сладостей в «Саутдейле», и парк аттракционов «Вэллифэйр», где дядя всякий раз припасал для нас что-нибудь новенькое к летним каникулам. Мне казалось, что это удивительно детская страна. Короче говоря, я обожал Америку. И пусть со временем я понял, что она далеко не идеальна, я также осознал, что буду любить ее всю оставшуюся жизнь.

Когда я просыпаюсь в следующий раз, на улице еще темно. Я встаю, звоню таксисту и прошу встретить меня на углу Николлет-авеню и Южной 10-й улицы, после чего выхожу из отеля. Над городом-близнецом Сент-Пол на другом берегу Миссисипи уже занимается рассвет. На тротуаре я прохожу мимо бездомного – он спит, прижавшись всем телом к фасаду небоскреба с логотипом одного из крупнейших банков США, словно надеется найти там хоть каплю тепла. На Николлет припаркована полицейская машина, но стекла тонированные, и не разобрать, есть ли кто внутри. Минут через пятнадцать у тротуара останавливается мое такси. Я сажусь на заднее сиденье.

– Сначала поедем в Джордан.

Водитель смотрит на меня в зеркало заднего вида.

– В город?

– Нет. В район.

Я вижу, что он колеблется.

– Что-то не так?

– Нет, сэр. Но если вы хотите раздобыть дурь, вам лучше поискать другую машину.

– Нет, дело не в этом. Я хочу посмотреть на кварталы социального жилья.

– В Джордане? Их больше нет, сэр.

– Разве?

– Последний такой комплекс снесли лет пять-шесть назад.

– Значит, едем туда, где они стояли.

Мы скользим по все еще спящему городу. Чтобы понять, через какой район ты едешь – богатый или бедный, нужно присматриваться к деталям: подстрижены ли лужайки перед маленькими домиками, валяется ли вокруг мусор, какие марки машин припаркованы у обочины.

Мы проезжаем мимо круглосуточной заправки «Виннер Газ». Четверо чернокожих парней провожают нас взглядами.

– Это там теперь берут дурь? – спрашиваю я.

Водитель ничего не отвечает. Через несколько кварталов он останавливается.

– Приехали, – говорит он. – Вот здесь они и стояли. Последние многоэтажки в Джордане.

Я вижу знак: «ДАЛЬШЕ ЭТОЙ ОТМЕТКИ ВХОД С ОРУЖИЕМ ЗАПРЕЩЕН», а за ним – невысокое, довольно новое здание. Это начальная школа. В полумраке по лужайкам испуганными, резкими рывками носятся две белки, а их большие пушистые хвосты тянутся следом с какой-то странной мягкостью.

И какова цель вашего визита, господин Хольгер Руди?

Цель – попытаться залезть в голову убийцы. Пройти по следам того времени – 2016 года. Это для книги. Я уже начал над ней работать. Рабочее название – «Миннеаполисский мститель». Думаю, у издателей будет свое мнение на этот счет, хотя они, возможно, не сразу поймут, как именно ее продвигать. True crime – сейчас самый ходовой жанр на книжном рынке.[3]3
  True crime – жанр документальной литературы и журналистских расследований, посвященный реальным преступлениям.


[Закрыть] Люди просто не могут насытиться историями о кровавых и желательно зрелищных убийствах. Тут вам и атмосфера тайны, и неожиданные повороты сюжета, и злодеи с героями по обе стороны закона, и, если повезет, неоднозначная развязка, оставляющая простор для разнообразных теорий заговора. В моей книге будет все из этого списка, кроме последнего. Все ответы уже известны, в виновности сомнений нет. Остается лишь попытаться понять, как и почему всё произошло именно так. А для этого мне нужно проникнуть в голову не только убийцы, но и всех участников этой истории. Использовать все, что мне уже известно, добавить немного собственного воображения и взглянуть на мир, на места событий и на все случившееся их глазами. Отыскать человеческое среди бесчеловечного. Заставить читателя – и самого себя – задаться вопросом: а мог бы на его месте оказаться я?

На эти полевые исследования я отвел себе восемь дней, так что времени у меня в обрез. Пора приступать. А это значит, что начать нужно с человека, который стоял там же, где сейчас стою я, тоже на рассвете, тем самым утром шесть лет назад.

Я закрываю глаза и вижу, как из земли вырастают высотки, закрывая собой небо. Вон там, на шестом этаже, открыто окно. Я взлетаю туда. Прямо сейчас я – это он. Я смотрю наружу. Мне видно все вокруг. Высота дает обзор.

Глава 2

Перекрестие, октябрь 2016 года

Высота давала перспективу. Какое-то время я мог оставаться бесстрастным наблюдателем – или хотя бы притворяться им. Выносить то, что мне казалось объективным суждением об обществе, людях и их жизни там, внизу. С семи часов утра я сидел у этого окна на шестом этаже, глядя на копошащийся муравейник. На людей, выходящих из подъездов в квартале социального жилья Джордана. Был вторник. Одиннадцать минут девятого. Я видел машины, отъезжающие от обочин и с парковок за высотками. Белый дым из выхлопных труб. Желтые школьные автобусы, забирающие детей, – с решетками на окнах, похожие на передвижные тюрьмы, своего рода прелюдия к той жизни, которая ждала их впереди. Другие автобусы развозили людей на работу. Кого-то на заводы, большинство же – в сферу обслуживания, на самый низкий уровень. Но здесь, в кварталах социального жилья, хватало и тех, кому не нужно было ни в школу, ни на работу, и многие из них все еще валялись в постели. Кто-то лежал, уставившись в потолок, растеряв последние остатки надежды, которая появилась восемь лет назад с приходом первого чернокожего президента страны – того самого, который через три месяца покинет Белый дом, погрузив свои пожитки в фургон для переезда. Вот они и лежали там, пытаясь найти ответ на вопрос, который никогда не исчезал по-настоящему: «Зачем? Зачем вообще вставать?»

Один из тех, кто нашел причину, как раз показался в дверях. Интересной особенностью домов в Джордане было то, что входные двери открывались внутрь, а не наружу. Люди поговаривали, будто так их сложнее взломать, поскольку дверная щель защищена косяком, а в Джордане у тебя куда больше риска погибнуть при взломе, чем сгореть заживо при пожаре в собственной квартире, хотя по статистике поджоги здесь случались чаще, чем где-либо еще в Миннеаполисе.

Тринадцать минут девятого. Бледное осеннее солнце с трудом пробивалось сквозь утреннюю дымку. Я прильнул к прицелу и отрегулировал перекрестие, пока оно не сфокусировалось на двери третьего корпуса. Вчера он вышел из этой двери ровно в 08:16. Вчера был понедельник, сегодня – вторник; люди – рабы привычек, и не было причин полагать, что сегодня он не отправится на работу примерно в то же время. И все же я сидел здесь с семи утра. В конце концов, он работал на себя, так что по понедельникам, возможно, позволял себе поспать подольше, а во все остальные будние дни уходил из дома раньше.

Я потер ладони. Ночью были заморозки, и между шторами задувал холодный ветер. Я прикрепил их скотчем к стеклу, чтобы они не колыхались и не мешали целиться. Я видел, как торговцы занимали свои места на углах улиц, видел первые сделки. Большинство покупателей были чернокожими, попадались латиноамериканцы, но иногда подъезжали и машины, из окон которых высовывались белые руки. Пятнадцать минут девятого. Я вдохнул едкий запах жареного масла, чеснока и сигаретного дыма. Я вымыл эту однушку в последний раз, но вонь от старых обоев никуда не делась. Она останется здесь, даже когда эту высотку скоро сровняют с землей.

Шестнадцать минут девятого. Бедра начали затекать. Я снова опустился на пятки, чтобы дать им передышку. Поза была далеко не идеальной. Я стоял коленями на диване, который подтащил к окну. Ствол упер в спинку стула. Дистанция – триста тридцать ярдов. Немного дальше, чем хотелось бы, особенно при таких порывах ветра. Лучше всего было бы сделать один выстрел в голову и покончить с этим. Но это слишком рискованно, я мог промахнуться и испортить все дело. Так что план состоял в том, чтобы сначала выстрелить в грудь, свалить его с ног, затем перезарядить и добить контрольным выстрелом. Оружием была винтовка М24. Я купил ее шесть дней назад за тысячу девятьсот долларов. Разумеется, не в оружейном магазине – я взял ее у местного дельца, который пользовался услугами подставных лиц, в основном торчков без судимостей, которым срочно нужны были деньги. Делец отправлял их в какой-нибудь «сговорчивый» оружейный магазин, где хозяин не задавал лишних вопросов, хотя вся эта затея за версту разила подставными покупателями. Тот просто сверял данные в заявлении с реестром и спокойно продавал два десятка потенциальных орудий убийства наркоману, который не отличит дуло от приклада. Делец платил торчку от силы долларов двадцать за каждую единицу, а затем перепродавал в полтора раза дороже магазинной цены. Звали его Данте – жирный, напыщенный, как павлин, тип. Он родился и вырос в сельской глуши под Миннеаполисом, но одевался как итальянец, ел итальянскую еду и разговаривал с фальшивым итальянским акцентом. И, разумеется, обжуливал клиентов по-итальянски в своем деле, которое вел в гараже всего в двух кварталах отсюда. Все его клиенты были с уголовным прошлым. Не мелкие сошки, которые посылали своих подружек в магазин или сами совались туда с поддельными документами, а люди, готовые переплатить за профессиональный подход. Платить с твердой уверенностью в том, что если они обронят пушку на месте преступления, у полиции не будет ни единого шанса отследить её происхождение и выйти на них.

О весе и здоровье Данте мало заботился, но с лихвой компенсировал это тщательным уходом за внешностью. Волосы и борода у него выглядели так, словно их ровняли маникюрными ножницами, а одежда всегда была подобрана в тон. И еще он обожал золото. Золото в бровях, золото в ушах, золото на шее. И – главное – золото в зубах.

Эти самые золотые зубы – первое, что я заметил в тот день, когда пришел к нему в гараж. Они влажно блеснули мне навстречу, когда он сказал, что надеется, будто я еду на оленью охоту и пушка, которую он мне продает, не всплывет на месте какого-нибудь преступления. Ведь именно эту винтовку он купил сам, без всяких подставных лиц.

– Я просто к слову, можешь мне ничего не рассказывать, амиго.

Мог бы и не говорить этого, ведь с тех пор, как я вошел в гараж, я не проронил ни слова. Да и что я мог сказать? Что охотиться я собираюсь именно на него? Что он стоит здесь и продает мне то самое оружие, из которого его и убьют? В тот момент он был один, но я все равно поостерегся снимать солнцезащитные очки или откидывать назад капюшон худи. Я просто кивнул, указал на то, что мне нужно – винтовку и две ручные гранаты, – отсчитал деньги, а когда он достал чехол, прилагавшийся к винтовке, я сам завернул её в пупырчатую плёнку и положил рядом с оптическим прицелом и двумя гранатами. Он уставился на мои руки. Смотрел на них не отрываясь. Возможно, заметил пентаграмму на моем запястье. Возможно, рассказал об этом кому-то еще. Неважно. Как неважно и то прощание, которое он бросил мне вслед с акцентом, который сам наверняка считал сносным испанским: «Hasta la vista». «До встречи».

Он и понятия не имел, насколько окажется прав.

Дверь на улицу открылась.

Данте.

Он вышел наружу и остановился. Точно так же, как и вчера утром, посмотрел направо, затем налево. Ударил правым кулаком в ладонь левой руки. Будто каждый день – это бой. Словно всякий раз у тебя есть выбор – свернуть направо или налево. Как же мы наивны.

Его машина – «Мазерати» – стояла на парковке за высоткой. Она была не то чтобы новенькой, но все равно казалось чудом, что подобный автомобиль стоит нетронутым в таком районе, как Джордан. Объяснялось все довольно просто: машину оберегали его клиенты из криминального мира, и все в Джордане об этом знали.

Перекрестие прицела легло ему на грудь. Я рассчитал расстояние с углом и опустил прицельную марку ниже, ведь он находился далеко внизу. Затаил дыхание, стараясь плавно выбирать ход спуска, но чувствовал, что сердце колотится чаще обычного. Крючок подался назад. Продолжал поддаваться. Но выстрела всё не было. Пульс колотился. Приказал себе не дергаться, не думать о том, что еще секунда – и он двинется с места, и тогда попасть в цель будет гораздо труднее. Без рывков. Только ровное, плавное нажатие.

Мужчина внизу поежился в пальто. Сложил ладони ковшиком и подул на них. Словно игрок, дующий на кости перед броском.

Он повернул направо.

В то же мгновение винтовка дернулась. Должно быть, я держал ее крепко, потому что он так и не исчез из поля зрения прицела. Я увидел, как он замер, словно вдруг понял, что что-то забыл. Из-под длинного пальто что-то упало на тротуар. Мне сразу вспомнилось, как мы с Моникой стояли в ванной, когда у нее отошли воды, со всплеском ударив по плитке, и мы оба чуть не упали в обморок от страха и счастья, от страха и счастья.

Это была кровь. Данте упал. Назад, прямо на дверь. Она распахнулась внутрь. Он остался лежать в темноте подъезда, а ноги торчали наружу, на дневной свет. Ни криков, ни воплей, ни звуков бегущих шагов, ни хлопанья дверей. Лишь монотонный, непрерывный гул утреннего часа пик, доносившийся с пролегающего рядом шоссе. И тут вдруг зазвучал хип-хоп. Кто-то из тех, кто еще валялся в постели, встал и открыл окно, чтобы посмотреть, в чем дело.

Я почувствовал, как меня начинает трясти, к горлу подступила тошнота. Я силой заставил себя подумать о Монике и детях. Думать о них изо всех сил, пока досылал следующий патрон. Прицелился. Прильнул глазом к оптике. Увидел его лежащим без движения и поймал себя на мысли, какими дорогими кажутся его туфли. И что полиция в Джордане объявится нескоро, так что за это время кто-нибудь вполне может их стянуть. Мне что-то попало в глаз, пришлось сморгнуть соринку. Когда я снова посмотрел в прицел, ноги шевельнулись. Кто-то в темном подъезде затаскивал его внутрь, в укрытие. Я уже собирался снова нажать на спуск, но мысль о том, что я выстрелю в соседа, который всего лишь делает то, что сделал бы любой порядочный человек, заставила меня на мгновение помедлить. А к тому времени, как я все же решил стрелять, потому что никто – абсолютно никто – не безгрешен, дверь уже захлопнулась.

Я поднялся, и мне пришлось опереться о кухонную тумбу, потому что нога затекла. Завернул винтовку в пупырчатую пленку. Протер столешницу, подлокотник дивана, спинку стула. Затем пошел в ванную и переоделся. Выдернул непослушный волосок из брови, зажал его между двумя пальцами, а затем положил на язык и проглотил. Он застрял в горле, будто не желая опускаться дальше. Я надел солнцезащитные очки и застегнул худи. Набросил на плечи рюкзак со всеми своими пожитками, взял горшок с юккой, бросил последний взгляд на квартиру и вышел.

Я поднялся на два этажа выше к миссис Уайт. Постучал в дверь. Услышал внутри шарканье тапочек. Шаги стихли, все замерло. Должно быть, она разглядывала меня в глазок. Затем дверь открылась. Я, конечно, никогда не спрашивал, но миссис Уайт было никак не меньше восьмидесяти. Милая, вся седая темнокожая старушка, от которой пахло чем-то средним между абрикосовым джемом и медом.

– Томас, – сказала она. – Надо же, давненько я тебя не видела. Ты тоже слышал этот грохот?

Не говоря ни слова, я протянул ей юкку.

– Мне? – Она слегка удивленно улыбнулась.

Я кивнул.

Она склонила голову набок.

– Что-то не так, Томас? Ты выглядишь каким-то... мертвым. Это из-за кота? Скучаешь по нему, да? Он не говорил, когда закончит работу? Знаешь, тут нужно запастись терпением.

Я снова кивнул. Затем повернулся и пошел прочь. Слышал, что она не стала закрывать дверь, а осталась стоять на пороге, провожая меня взглядом. О чем-то задумалась. Возможно, она думала – или чувствовала всем нутром, – что видит меня в последний раз.

Лифт повез меня вниз, вниз, вниз.

На улице воздух был чистым, утренняя дымка рассеивалась. Солнце сегодня собиралось взять верх. Я зашагал размеренно, направляясь в сторону центра.

Дорога заняла у меня сорок минут.

Центр Миннеаполиса всегда напоминал мне детройтские машины восьмидесятых годов, застрявшие в лимбе между прошлым и будущим. Все чистенько и опрятно, консервативно и уныло, практично и скучно. Здесь были свои небоскребы и мосты, но ничего масштаба Эмпайр-стейт-билдинг или моста «Золотые Ворота», и если бы вы спросили жителя Лондона, Парижа или Нью-Йорка, какие ассоциации у него вызывает Миннеаполис, он, скорее всего, ответил бы: озера и леса. Ну ладно, если бы он знал чуточку больше, то, возможно, вспомнил бы, что в этом городе самая разветвленная в США сеть крытых надземных переходов – скайвеев. По пути к перекрестку Николлет-авеню и 9-й улицы я прошел под одним из них – застекленным металлическим переходом, соединяющим торговые центры и офисные комплексы, – местом, где люди искали спасения, когда зимой температура падала ниже двадцати градусов мороза, а летом поднималась выше тридцати пяти.

Я зашел в небольшой зоомагазин. Продавец был занят покупателем. Похоже, тот подыскивал клетку побольше для своего кролика. Порой и сейчас случайно услышишь такое, что возвращает веру в людей. Я встал перед одним из аквариумов, и когда ко мне подошел консультант, указал на одну из плавающих там крошечных рыбок и сказал, что мне нужна именно она.

– Карликовый тетраодон, – сказал он, вылавливая зеленую рыбку маленьким сачком. – Отличная аквариумная рыбка, но не для новичков. Качество воды всегда должно быть на высоте.

– Знаю, – ответил я.

Он опустил ее в наполненный водой пластиковый пакет и завязал его узлом.

– Смотрите, чтобы ваш кот ее не съел. Да и сами не вздумайте есть. Она в сто раз ядовитее, чем...

– Знаю. Наличные принимаете?

И вот я снова оказался на улице.

Навстречу мне медленно катилась чёрно-белая машина. На двери красовалась эмблема MPD[4]4
  MPD (англ. Minneapolis Police Department) – Департамент полиции Миннеаполиса.


[Закрыть] и девиз: «Защищать с мужеством, служить с состраданием». Возможно, у полицейских, сидевших за этими тёмными стёклами, и возникло какое-то предчувствие на мой счёт. Но останавливать они меня не станут. После шквала критики в прессе из-за необоснованных и расово предвзятых личных досмотров руководство полиции Миннеаполиса объявило об изменении правил, и отныне одно лишь шестое чувство больше не считалось веским основанием для остановки и досмотра такого человека, как я.

Машина проехала мимо, но я знал, что они меня заметили. Точно так же, как знал, что попал в объективы всех камер наблюдения на Николлет-авеню и 9-й улице, которых здесь было больше, чем в любом другом районе города.

И еще кое-что я знал наверняка.

Я знал, что я мертв.