Текст книги "Час волка (ЛП)"

Автор книги: Ю Несбё

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)

Я сглотнул. Нужно сохранять предельную концентрацию. Расслабляться нельзя. Малейшая ошибка может погубить всё дело. Ну а потом... потом пусть всё катится к чертям.

Глава 29

«Чувствую себя как Миннесота», октябрь 2016 года

Кей вошла в полупустой спорт-бар, заметила горчично-жёлтое пальто и опустилась на соседний барный стул.

– Извини, – сказала она.

– За что?

– За то, что позволила им так бесцеремонно тебя выставить.

– Ты тут ни при чём. Когда SWAT руководит операцией, правила устанавливают они.

– Я могла бы возразить, но время и место были неподходящими.

– Согласен. Забудь. Ты сделала главное – заставила их выслушать меня насчёт вентилятора.

– Им следовало послушать тебя и заходить сразу же.

Боб сделал глоток виски и кивнул в сторону экрана над барной стойкой, где транслировали выпуск новостей.

– Вон тот Рик на экране только что сообщил зрителям, что MPD умудрилась упустить подозреваемого в убийстве Томаса Гомеса, когда тот был блокирован в общественном туалете.

Кей простонала.

– Думаю, мне тоже не помешает выпить.

Боб подал знак бармену.

– «Джонни Уокер» для леди.

Бармен повторил свой трюк, вслепую выхватив бутылку с полки.

– Неплохо, а? – заметил Боб.

– Натренировался, наверное, – отозвалась Кей, с нетерпением ожидая, пока наполнится стакан перед ней.

– Кстати, – продолжил Боб. – Я тут думал о словах О’Рурка. Похоже, у Гомеса действительно отличная подготовка.

– И что с того?

– Гомес силён и невероятно гибок. Он забрался в эту шахту сам, в то время как О’Рурку понадобилась помощь двух бойцов, чтобы влезть туда. И сделал это так тихо, что никто вокруг ничего не заметил. А перед тем, как спрыгнуть во двор, он, должно быть, повис на кончиках пальцев, подтянулся и головой защёлкнул вентилятор обратно на петли. Ни ты, ни я не смогли бы этого сделать. Да и О’Рурк тоже, несмотря на его отличную физическую форму.

– Ну, некоторые люди просто сильнее других, – пожала плечами Кей. Она осушила бокал, кивнула бармену и указала на пустой стакан.

– Я думаю, Гомес всё спланировал до мелочей. Он тренировался именно ради этой цели. И точно так же, как были тщательно спланированы оба убийства, эта его последняя игра тоже была просчитана.

– Ты так думаешь?

– Неужели ты не видишь? Слишком уж много совпадений. Он оказывается в туалете, вентиляционная шахта которого ведёт в безлюдный задний двор. Вентилятор расположен достаточно высоко, чтобы его не заваривали наглухо против взломщиков, но достаточно низко, чтобы оттуда можно было спрыгнуть – при условии, что ты умеешь правильно группироваться при падении, как десантник. Возможно, он заранее подложил на землю что-то для смягчения удара, какой-нибудь матрас.

– К чему ты клонишь? Что нам нужно искать Томаса Гомеса среди бойцов элитных спецподразделений или полицейских?

Боб достал из кармана вибрирующий телефон и посмотрел на экран.

– Опять Уокер, – вздохнул он, нажал кнопку ответа и поднёс трубку к уху. – Добрый вечер, шеф.

– Оз, – прогрохотал суперинтендант Уокер. – Ты видел сюжет на KSTP?

– А должен был?

– Это шло в прямом эфире, Оз, и тебя там показывали!

– Ну, тогда я его, разумеется, не видел.

– Разумеется? – фыркнул суперинтендант.

– Вы же сами сказали, шеф: это был прямой эфир, а я был слишком занят тем, что сам находился в кадре.

– Я имею в виду – ты видел запись после? Она уже по всему интернету разлетелась!

– Честно говоря, шеф, я понятия не имел, что это интервью. Она ко мне подкралась.

– Какого чёрта ты вообще делал на «Трэк-Плаза»? Ты отстранён, Оз! И ты был пьян, чёрт тебя дери!

– Мне пришлось иметь дело с «Джонни Уокером», шеф. Я выпил. Я пью. Меня отстранили, чёрт меня дери.

В наступившей тишине Боб слушал тяжёлое сопение суперинтенданта. Когда Уокер заговорил снова, тон его стал тише, но не потерял прежней жёсткости:

– Я хочу, чтобы ты держался как можно дальше от этого дела, Оз. Ты меня слышишь?

– Так точно, шеф. Обещаю. Прямо с этой секунды. Мне пора. – Боб нажал отбой.

– И к чему ты должен приступить прямо сейчас? – спросила Кей.

– К поискам Гомеса, – ответил Боб, поднося бокал к губам.

Кей удивлённо приподняла брови.

– Мы закрываемся в десять, – предупредил бармен. – Весь центр закрывается.

– Ладно, – сказал Боб. – Налей нам ещё по две, и мы разойдёмся с миром.

– Кстати, – вспомнила Кей, – в той пузырчатой плёнке кое-что осталось. – Она достала из кармана лист бумаги и развернула его.

– Мишень, – констатировал Боб.

– Думаю, со стрельбища?

– Стрелковая мишень для дистанции в четыреста ярдов.

– Да ну?

– Это видно по размерам. И сделана профессионально. Фирма «Крюгер». – Боб указал на имя производителя, неброско напечатанное вертикально в самом углу.

– Никогда бы не подумала, что человек, который так ненавидит оружие, как ты, столь хорошо разбирается в стрельбе, – заметила Кей.

– Люди многого обо мне не знают, Кей. Я загадка. – Боб взял по стакану в каждую руку и быстро пригубил из обоих по очереди. Ожидаемого смеха это не вызвало.

– Нет, – покачала головой Кей. – Ты просто Боб-на-одну-ночь, ничего загадочного в тебе нет.

Уголки губ Боба приподнялись в улыбке.

– Мой кузен называл меня «Руннбреннер Боб».

Она недоумённо посмотрела на него.

– Это норвежское выражение. Означает бабника. Вообще «руннбреннер» – это большая дровяная печь, которая раздаёт своё тепло множеству людей. Понимаешь аналогию?

– Но ты не можешь дарить тепло, Боб. Потому что внутри тебя ничего не горит.

– Да разве?

– Там темно и холодно, разве я не права?

– «Выгляжу как Чикаго, а чувствую себя как Миннесота»[32]32
  Отсылка к песне «Outshined» (1991) американской гранж-группы Soundgarden: «I’m looking California and feeling Minnesota» («Выгляжу по-калифорнийски, а на душе – Миннесота», то есть внешне благополучно, а внутри холодно и тоскливо). Боб заменяет «Калифорнию» на «Чикаго», поскольку Кей только что рассказывала о своём детстве в Чикаго.


[Закрыть], – напел Боб, поднимая стакан в знак салюта.

– Что это?

– Ты не любишь гранж? Ладно, тогда расскажи мне про Чикаго.

– Про Чикаго? – Она осушила бокал. – Я провела детство в Энглвуде, а это совсем не тот Чикаго, о котором тебе захочется слушать.

– Ещё как захочется, чёрт меня дери.

– Нет. Я видела свою мать... – Она закрыла глаза и вздохнула. – Забудь.

– Забудь?

– Это просто алкоголь во мне говорит. Пора ехать домой, кормить кошку.

– Да ладно тебе, Майерс, я же чувствую трещину в твоей броне.

Кей посмотрела на последний стакан перед собой. Он всё ещё был полон.

– Мой отец сбежал ещё до моего рождения, – заговорила она. – В Энглвуде в этом нет ничего необычного. Как и в том, что он стал очередной жертвой эпидемии крэка. Особенным было то, что он возвращался домой и грабил мою мать, когда ему нужны были деньги. Мама вкалывала на двух работах и умудрялась откладывать кое-какие гроши нам с сестрой на учёбу. После того как он в третий раз вломился к нам, избил маму и обокрал нас, она купила пистолет. Ей нужно было просто зайти в магазин, заполнить пару бланков – и она вышла оттуда с оружием. Знаю, ты ненавидишь пушки, но уверяю тебя: когда мы с сестрой спали в маминой кровати, а под подушкой у неё лежал этот пистолет, мы все чувствовали себя в безопасности. И либералам из среднего класса этого чувства не понять, потому что вы воспринимаете безопасность как должное. Но для трёх девчонок в Энглвуде пистолет стал великим уравнителем шансов. Благодаря ему мы не были беспомощными жертвами и не позволяли кому-то терроризировать нас только потому, что он физически сильнее. Оружие не заставило мою маму перестать плакать внутри, но оно полностью изменило нашу жизнь. Из этого пистолета не было сделано ни одного выстрела, но с ним мы были защищены. Мы спали спокойнее, могли ходить в школу и получать образование. Я знаю всю эту статистику о том, что оружие делает с обществом вроде Энглвуда в долгосрочной перспективе. Но, честно говоря, тебе плевать на долгосрочную перспективу, когда твоя жизнь сводится к тому, чтобы просто пережить очередную ночь.

Боб молча поднял стакан за Кей, но она покачала головой: ей нужно было садиться за руль, а она и так балансировала на грани допустимого уровня алкоголя.

Когда они вышли из бара, Боб едва держался на ногах.

– Моя машина осталась в «Саутдейле», – сказал он Кей, когда та садилась в свой «Форд». – Да и мне всё равно нужно проветрить голову.

– Боб, – серьёзно произнесла Кей, – ты слишком пьян, чтобы садиться за руль, да и разгуливать на улице в такое время не стоит. Давай я отвезу тебя домой.

– Спасибо, дорогуша, но всё в порядке. Тебя ждёт кошка, а здесь ходят автобусы.

—

Когда Боб ждал автобуса, пошёл дождь. Ждавшая рядом молодая пара проверила что-то в телефонах и сообщила остальным трём людям на остановке, что полиция отменила весь общественный транспорт до особого распоряжения, поскольку в районе может скрываться вооружённый преступник. Боб простонал и побрёл пешком, в очередной раз проклиная тот факт, что Миннеаполис и Сент-Пол были крупнейшими мегаполисами страны, не имеющими метро. Идти пешком до самого дома в Филлипсе было слишком далеко, но он надеялся дойти хотя бы до Динкитауна, а оттуда сесть на автобус возле бара «У Берни».

Возможно, пропустить там по последней.

Возможно.

Выпить и найти того, с кем можно поговорить.

Лиза.

Бог весть почему он без конца думал о хромой женщине, которая не проявляла к нему ни малейшего интереса и осыпала исключительно саркастическими замечаниями. Неужели это предел его падения? С другой стороны, в ней было нечто притягательное: это сочетание абсолютного иммунитета к чуши с чёрным юмором и – как он подозревал – добрым сердцем. Конечно, он мог ошибаться. Но ему хотелось узнать наверняка. Не то чтобы ей нужен был такой парень, как он, – она и сама это прекрасно понимала и заявила ему прямо в лицо. Может, всё устроено предельно просто: тебе начинает безумно хотеться того, кто тебе, в сущности, не нужен, стоит лишь понять, что этот человек не хочет тебя. Словно двое неудачников торгуются на понижение, пока один в итоге не останется в выигрыше. Боб рассмеялся вслух, заметил, как пара прохожих обернулась в его сторону, и понял, что всё ещё пьян. И промок. Промок до нитки. Кашемировое пальто висело на нём как мокрая шкура утонувшего зверя. Он проходил мимо витрины магазина, в которой на ночь погасили свет, и прижался лицом к стеклу. Внутри всё напоминало сумеречный лес, из которого вот-вот выберутся лесные обитатели. В самой глубине он разглядел свет, лившийся из приоткрытой двери. Боб долго и упорно стучал в стеклянную дверь магазина, пока наконец дверь в глубине не распахнулась и мужчина не подошёл к выходу и не отпер замок. Майк Лунде снял очки и с тревогой посмотрел на Боба.

– Детектив Оз?

– Томас Гомес несколько часов назад застрелил человека.

– О нет... – Лицо Майка Лунде исказилось в гримасе, словно это известие причинило ему физическую боль.

– Об этом уже передали в новостях, – сказал Боб.

– Я без перерыва работал над лабрадором с тех пор, как закрыл магазин – он должен быть готов к субботе. Вы поймали его?

– Нет, – ответил Боб. – Мы думаем, он передвигается пешком, поэтому ищем его здесь, в центре. Я бы хотел зайти, на случай если он решит укрыться у вас.

– Сомневаюсь, детектив Оз, что вы сейчас находитесь при исполнении.

– С чего вы взяли?

– Вы пьяны.

Боб открыл рот, надеясь, что сейчас родится какое-нибудь правдоподобное объяснение его состояния. Но ничего на ум не пришло. Он просто пожал плечами.

Майк Лунде вздохнул.

– Как насчёт чашечки кофе?

Глава 30

Смертная казнь, октябрь 2016 года

– Значит, теперь он официально убийца, – сокрушённо покачав головой, произнёс Майк Лунде.

Они сидели в меньшей из двух мастерских; Боб потягивал крепкий чёрный кофе, который, как уверял Майк, был ему просто необходим.

– Да, – согласился Боб. Он повесил сушиться одежду и сидел в спортивных штанах и свитере, одолженных у Майка. – Одно покушение, а теперь вот настоящее убийство. Жертва – примерный семьянин, который, насколько нам известно, и мухи не обидел. Гомесу ещё повезло, что мы по эту сторону границы штата.

– Имеешь в виду, из-за смертной казни? – Майк стоял у верстака, орудуя скальпелем вокруг глаз лабрадора-ретривера, лежавшего перед ним на столе.

– Да. – Боб откинулся на спинку стула. Он уже начинал трезветь и чувствовал себя, в общем-то, неплохо. – А ты сам как к этому относишься? Думаешь, нам тоже стоит казнить людей?

Майк оторвался от резки и задумчиво посмотрел в пространство.

– Вопрос сложный. Я против смертной казни, потому что считаю: мы как общество должны идти в авангарде всего цивилизационного проекта, а это значит – не отнимать человеческую жизнь. И, как я где-то читал, в долгосрочной перспективе у нас совершается меньше убийств. По-моему, это относится и к другим штатам, где нет смертной казни?

– Так-то оно так. Но?

– Ну вот тот человек, которого казнили года четыре или пять назад...

– Дональд Мёллер.

– Точно. Он ведь изнасиловал и убил девятилетнюю девочку?

– Да. Она пошла в магазин за сахаром: собирались сделать лимонад. Он изнасиловал её, а потом перерезал горло.

Боб снова увидел, как по лицу таксидермиста скользнула тень боли.

– Извини, Майк. Может, у тебя самого дети?

– Всё в порядке. Собственно, в этом-то и суть. Будь это мой ребёнок, как бы я тогда отнёсся к смертной казни?

– Так же, как Томас Гомес, – сказал Боб.

Майк недоумённо посмотрел на него.

– Коди Карлстад, застреленный сегодня вечером, был ярым сторонником права на хранение и ношение оружия. С точки зрения НРА, они борются за принцип свободы. И в их глазах этот принцип перевешивает знание о том, что такое оружие уносит больше невинных жизней, чем спасает. В суде это назвали бы соучастием в убийстве.

– То есть ты считаешь...

– Да, я считаю, что Томас Гомес ввёл смертную казнь и сам назначил себя судьёй, присяжными и палачом.

Майк кивнул, но промолчал.

Боб подошёл к кофейнику, налил себе ещё чашку, снова сел и молча наблюдал за работой Майка. Глядя в глаза собаки, он понял, что Майк наконец нашёл ту самую пару, которую искал. И Бобу пришла в голову мысль: а не бросить ли службу в полиции и не выучиться на таксидермиста? Делать чучела из того, за что больше всего хотелось удержаться в этой жизни. Из того, что он любил.

– Майк?

– Да?

– У тебя когда-нибудь были проблемы с женщинами?

– Нет.

– Вообще никогда?

– Нет. Точнее, да. Летом, когда мне было двадцать два.

– То есть у тебя их было немного?

– Наверное, нет.

– И сколько же?

– Две.

– Две?

– Мы с женой начали встречаться, когда нам было по пятнадцать. А в двадцать два я влюбился в девушку из Сент-Пола, с Саммит-Хилл. Мы оба учились в MCAD[33]33
  MCAD (англ. Minneapolis College of Art and Design) – Колледж искусств и дизайна Миннеаполиса, частный художественный вуз, основанный в 1886 году.


[Закрыть], изучали скульптуру. Я был застенчивым, но очень решительным, поэтому расстался со своей будущей женой прежде чем пригласить ту девушку на свидание. Она согласилась, мы стали парой, и следующие два месяца я постигал разницу между влюблённостью и любовью. Думаю, она тоже это поняла, так что наше расставание обошлось без драм. И, к счастью, женщина, которой суждено было стать моей женой, согласилась принять меня обратно.

– И это все твои неприятности с женщинами за всю жизнь?

– И при этом всего лишь вторая моя женщина.

Они рассмеялись.

– А у твоей жены ты единственный, надо полагать?

– Нет, – ответил Майк. – У неё был ещё один. По крайней мере, из тех, о ком мне известно. Ей было лет двадцать пять, кажется. Норвежский писатель, с которым она познакомилась, когда он приезжал в публичную библиотеку Хосмера – ну, знаешь, ту старую крошечную в Паудерхорне. Она влюбилась в него без памяти и говорит, что всё дело в том, как он читал им на норвежском, – мол, в нас живёт эта скрытая тоска по родному языку предков.

– Она сама тебе рассказала или ты как-то узнал?

– Сама рассказала.

– И как ты отреагировал?

– Записался на курсы норвежского.

Боб расхохотался, а Майк театрально поднял руку и продекламировал.

– Воданн-сто-деттиль-по-сеттерен-ида?

– Что это значит?

– «Как сегодня дела на ферме?»

– И это сработало?

– О да. Вообще, думаю, своим первенцем мы обязаны именно этой фразе. Хотя, подозреваю, она решила, что это означает нечто совершенно иное.

Они оба рассмеялись.

– Как бы то ни было, ты за неё боролся, Майк.

Лунде пожал плечами.

– Боролся, да. Со временем мы оба поняли, как нам повезло: мы попали в яблочко с первой попытки. И что просто созданы друг для друга.

– Ты счастливый человек.

– Ещё бы. А как у тебя?

– У меня?

– Когда мужчина спрашивает другого о проблемах с женщинами, обычно это значит, что у него самого с ними не всё ладно.

– И о каких же проблемах, по-твоему, идёт речь?

– Ну, откуда мне знать, – ответил Майк, расчёсывая и подравнивая ножницами шерсть на хвосте собаки. – Но, возможно, это как-то связано с тем одиночеством, что застыло в твоих глазах. Как её зовут?

Боб опустил голову. Похоже, зря он так быстро протрезвел.

– Элис, – сказал он.

– И что случилось?

– Та же история, что и у тебя. Она встретила другого.

– И от этого тебе так одиноко?

Боб поднялся и подошёл к белому зайцу, который выглядел так, словно застыл прямо в прыжке. Он осторожно погладил мех.

– До встречи с ней я понятия не имел, что такое одиночество. Или просто прятался от него за другими женщинами. Она раскрыла меня, как створки раковины, и я обнаружил, что внутри сидит совсем другой Боб – чуткий, нежный парень, способный любить, плакать, просить о помощи... ну, и всё в таком духе.

– И всё в таком духе, – с лёгкой улыбкой повторил Майк, не отрываясь от работы.

Боб прикоснулся двумя пальцами к носу зайца.

– Но когда она ушла, я понял, что она свела на нет моё противоядие от одиночества. Женщины, случайный секс, алкоголь, работа – я пытаюсь этим спасаться, и на короткое время помогает, но я знаю, что долго так не протяну. Я как та раскрытая раковина без замыкающей мышцы. Стою распахнутый, беззащитный, высыхаю изнутри, и с каждым днём от меня разит всё сильнее.

Боб даже удивился, почувствовав, что нос зайца не был ни холодным, ни влажным – настолько правдоподобной казалась иллюзия. Вокруг круглых зрачков глаза были карими, чернеющими к краям. Но Боб смотрел на ободок возле самого зрачка, где коричневый цвет светлел, отливая янтарём. Точь-в-точь как глаза Фрэнки.

– Единственное утешение – со временем боль притупляется, – продолжал Боб. – Тебе становится плевать, самоуважение уже не кажется таким уж, мать его, важным. Как и уважение окружающих. Да вообще ничто. Ничто больше не имеет значения.

– Кроме работы?

– Даже она.

– Но судя по тому, что я вижу, ты вкалываешь день и ночь.

– Это просто потому, что я хочу быть тем, кто возьмёт Томаса Гомеса. Я, а не Олав Хансон или кто-то ещё из этих идиотов.

– Не поэтому ли ты никому из них не рассказал про таксидермиста, у которого Томаса Гомеса ждёт готовый заказ? – Майк Лунде не поднимал головы от работы, но на его лице играла та самая едва заметная улыбка. Она напомнила Бобу лицо его отца после инсульта. – Честно говоря, я всё думал: почему ты единственный полицейский, с которым я общался?

– Ну, – вздохнул Боб, – теперь ты знаешь.

– Спасибо за откровенность, Боб. А насчёт другого ты тоже будешь откровенен?

– Насчёт другого?

– О причине, по которой вы расстались с Элис.

– Так я же тебе уже сказал. Она встретила другого.

– До этого. О том, из-за чего между вами всё рухнуло.

– И какая же это причина, по-твоему?

– Я не знаю. Но, возможно, в этом и кроется истинная причина твоего одиночества. Впрочем, мы, конечно, можем об этом не говорить.

Боб стоял, сглатывая ком в горле. Смотрел в глаза зайца. Нет, говорить об этом действительно не обязательно. До сих пор ведь это отлично работало, верно? Не говорить об этом? Просто дать ране затянуться и опрокинуть стакан чего покрепче, когда боль становится невыносимой, а мысли не удаётся прогнать. У неё были карие глаза. «Как карамель», – говорила Элис. А ему больше нравился янтарь.

– Мы потеряли дочь, – тихо произнёс Боб. – Фрэнки. Ей было три года.

Лунде прервал работу. Быстро вытер руки друг о друга и опустил их вдоль тела. Взгляд, которым он посмотрел на Боба, был открытым, обнажённым, прямым. Боб не увидел в нём требования продолжить или что-то объяснить. И Майк Лунде тоже ничего не сказал – словно понимал, что никакие слова, добавленные к только что сказанным, не способны придать им большего смысла. Дочь. Потеряли. Три года.

– Она нашла мой табельный пистолет в ящике у нас в спальне, – заговорил Боб. – Играла с ним. Элис была дома и услышала выстрел. Через час наша дочь умерла в больнице.

Боб подбирал слова так же, как делал всегда, когда обстоятельства требовали объяснить случившееся. Это была заученная наизусть формула. Со временем он научился проговаривать её почти без изменений. Иногда, как при даче показаний в полиции, он добавлял детали, сообщал факты – например, что держал пистолет и патроны в свободном доступе в ящике прикроватной тумбочки, потому что в округе незадолго до этого произошли две ночные кражи со взломом. Но ни слова о том, что он чувствовал, ни слова о самой Фрэнки. Это было бы равносильно прорыву плотины. Он знал, что сорвётся. И всё же, стоя здесь и проговаривая заученные фразы, он чувствовал, как внутри нарастает страшное давление.

– Мне невыразимо жаль, Боб, – тихо сказал Майк.

Боб видел, что тот говорит искренне. В его глазах читалось сочувствие, немая боль – словно эхо боли самого Боба. Бобу оставалось лишь поражаться тому, как слепо и прихотливо распределяется сопереживание среди людей.

– Элис – психолог, и она убедила меня пройти терапию у специалистов по преодолению горя. Все они твердили в один голос: опыт показывает, что подобная трагедия часто ведёт к разводу; что важно давать друг другу личное пространство и не искать виноватых. Конечно, для Элис в этом не было ничего нового, она сама объясняла мне эти механизмы, подробно расписывая, что обычно происходит с молодой парой, потерявшей единственного ребёнка. Мы всё это знали. И тем не менее мы не смогли предотвратить абсолютно ничего из того, что последовало дальше. Опустошение. Апатия. Молчание. Вспышки гнева, которые один испытывает, когда ему кажется, будто другой его винит. Из-за чувства собственной вины. Ненависть к партнёру, потому что ты чувствуешь, что он разделяет эту вину. Алкоголь. Отчуждение. Мы совершенно забыли о том, что любили друг друга, мы просто влачили существование с этим жерновом скорби на шее, который тянул нас обоих ко дну. Один лишь вид партнёра за завтраком напоминал о случившемся. Ни один из нас не позволял другому забыться, потому что забвение, побег от чужой боли казались предательством. Пока в конце концов мы просто не сломались.

– То есть причина была не в том, что она нашла другого?

– И в этом тоже. Но... сначала она выставила меня вон.

– Ты в этом уверен?

– В чём именно?

– В том, что она тебя выставила?

– А почему я должен в этом сомневаться?

Майк пожал плечами.

Боб почувствовал металлический привкус крови во рту – он и не заметил, как прикусил язык.

– Может, прямо она этого и не говорила, но отгородилась от меня холодом. Не разговаривала со мной, не прикасалась ко мне. Так что я принял неизбежное. Собрал вещи и ушёл.

– Значит, ушёл всё-таки ты?

– Что? Нет.

– Нет?

– Нет! Она могла бы позвонить и попросить меня вернуться. Но она этого не сделала.

– Понимаю.

– Ладно, она звонила. Раза два. От силы. Сразу после этого. Но моя жизнь тогда превратилась в сплошной хаос, и я... мне, наверное, это было нужно. Когда я начал приходить в себя и вспоминать всё то хорошее, что нас связывало, я связался с ней. Но она сказала, что встретила этого парня, Стэна. Стэна-Супермена. Прошло ведь всего несколько месяцев, понимаешь? Так что... – Боб нащупал прикушенное место на языке и сильно прижал его к зубам с обратной стороны. – ...на мой счёт, последнее слово осталось за ней.

– Этот Стэн...

– Парень, который работает с Элис. Тоже психолог. Я общался с одним человеком оттуда, и он считает, что Стэн давно на неё засматривался. Наверное, просто ждал своего часа. Он мнит себя учёным-исследователем, но я глянул пару его опубликованных статей – ничего особенного.

– Но как думаешь, они любят друг друга?

– Любовь? – Боб выплюнул это слово, словно оно было ругательством. Но шума в голове не последовало. Вместо этого он задумался, обнаружив, что если сильно зажать зубами прикушенный язык, от боли на глаза наворачиваются слёзы. – Возможно. Полагаю, что да. Наверное, любят.

– Тогда почему ты так на неё злишься? Ведь ушёл ты сам, да и вряд ли после этого вёл монашеский образ жизни.

– Не совсем, да.

– Значит, возможно, ты злишься не потому, что она нашла другого, а потому, что она счастлива. И после смерти вашей дочери ты считаешь, что она не имеет на это права.

– Думаешь?

– Вообще-то это не моё дело, Боб, но ты сам только что всё объяснил. Вы были скованы этим жерновом на двоих, и ни один из вас не мог смириться с тем, что другой сумел как-то сбросить этот груз.

Боб задумался. Не то чтобы подобные мысли не приходили ему в голову раньше, просто он впервые услышал, как их произносят вслух.

– Ты часто общаешься с людьми, потерявшими тех, кого они любили, – сказал Боб. – Скажи мне: мы все безумны?

Майк Лунде выпрямился и стянул перчатки.

– О, это касается не только тех, кто потерял то, что любил.

– Да разве?

– Оглянись вокруг, – сказал Майк, снимая фартук. – Безумие – это норма.

Боб кивнул.

– Аминь.

– На сегодня я закончил. Где ты живёшь?

– В Филлипсе.

– Я могу подвезти.

—

Боб попытался отказаться, но Майк возразил, что Филлипс находится совсем рядом и к тому же почти по пути. У него был универсал «Шевроле Каприс» 1995 года выпуска с характерными панелями под дерево по бокам.

– Знаю, уродец ещё тот, – заметил Майк. – Но по крайней мере не такой страшный, как модель восемьдесят пятого года.

– Это та, у которой словно отрубили зад и приварили вместо него ящик?

– Именно она!

Они ещё немного поговорили о машинах и о Чанхассене – благополучном пригороде на юго-западе, где жил Майк. Осенью тамошние обыватели аккуратно стригут газоны и втыкают в землю специальные термометры, чтобы знать, когда температура упадёт ниже сорока четырёх градусов по Фаренгейту и трава перестанет расти. А затем переключились на Принса – музыканта, скончавшегося несколько месяцев назад.

– Ты когда-нибудь виделся с ним? – спросил Боб, пока Майк вёл машину по тихим ночным улицам.

– Его редко видели в городе, он жил по совсем другим часам, чем большинство жителей Чанхассена. Его поместье Пейсли-Парк, где он жил и работал, стояло у самого шоссе и напоминало завод, туда просто так не заглянешь поздороваться. Я бывал на паре бесплатных концертов для соседей, которые он там устраивал, но лично пообщаться довелось лишь однажды – на матче «Викингов».

– Ты разговаривал с Принсом?

– Нас обоих пригласил в отдельную ложу стадиона один из моих довольных клиентов. Принс держался вежливо, но говорил мало. По-моему, он был очень застенчивым человеком. Сказал только, что держит голубей и кошку.

– Каким он был?

– Не знаю, Боб.

– Но он казался... счастливым?

Майк задумался.

– Он казался одиноким. Ты его фанат?

Боб кивнул.

– Мы с Элис впервые поцеловались под «Purple Rain».

Майк помедлил.

– Вообще-то это не моё дело, Боб...

– Да ладно тебе, говори.

На его лице снова появилась та полуулыбка.

– Если бы ты действительно мог вернуть Элис, ты уверен, что именно этого хочешь?

– О чём ты говоришь? Я только об этом и думаю.

– Я понимаю. Но, как говорится в одной из басен Эзопа, бойся своих желаний. Ничего ведь не изменилось, Боб. Тот жернов – он всё ещё на твоей шее.

– Да. Но он ведь не всегда там будет. – Боб посмотрел на Майка. – Ведь так?

Майк пожал плечами.

– Ты видел чучела у меня в мастерской. Они немного блёкнут со временем, но никуда не исчезают. Спроси хотя бы Томаса Гомеса. Иногда я думаю: действительно ли я делаю одолжение своим клиентам, когда набиваю чучела того, что они так любили? Моя работа – заморозить воспоминания, придать им осязаемую физическую форму. Но в этом есть что-то нездоровое. Ты перестаёшь двигаться дальше. Я вижу это по своим клиентам: они и сами словно застыли, они сами – будто набитые чучела, понимаешь?