Текст книги "Час волка (ЛП)"

Автор книги: Ю Несбё

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 22 страниц)

Глава 31

Великий уравнитель, октябрь 2016 года

Боб разделся донага и сидел на диване, сжимая в руках игрушку Radica 20Q. Когда он купил её для Фрэнки, Элис сказала, что та ещё слишком мала для таких игр, но Фрэнки обожала, когда папа просил её загадать слово и лишь немного помогал ей с ответами. Он уставился в телевизор, где шёл старый чёрно-белый фильм по каналу, реклама которого гласила, что там показывают только классику. Английские аристократы преследовали одинокую лису по холмистой местности. Боб заметил, что на телефоне скопились сообщения, но не нашёл в себе сил их проверять. Полицейская сирена где-то на улице смешивалась со звуками охотничьих рожков в фильме, сюжет которого, похоже, крутился вокруг человека со списком намеченных жертв. Боб закрыл глаза, и вопросы возникли сами собой.

Был ли такой список у Томаса Гомеса?

Сколько в нём было имён?

Кто окажется следующим?

Звуки сирены приближались. Охота на лис снаружи была в самом разгаре. Он представил, как Томас Гомес ковыляет куда-то, где сможет залечь на дно. Человек, движимый горем, гибелью семьи, ненавистью к обществу, в котором пятнадцатилетние подростки могут покупать оружие и стрелять в девочку, сидящую в инвалидном кресле. Он подумал о том, что Кей говорила про пистолет под подушкой её матери. Великий уравнитель. Свобода. И он снова вернулся к той же бесполезной мысли: если бы они с Элис и Фрэнки уехали за границу, на север, статистический риск гибели Фрэнки составил бы лишь малую долю от того трёхзначного числа детей, которые ежегодно гибнут от несчастных случаев с огнестрельным оружием.

Злило ли это его? Разумеется. У него голова закипала от одной только мысли об этом. Но была ли в нём ненависть – такая же, какую явно питал Томас Гомес?

Он не знал. Знал лишь то, что внезапно возник другой вопрос:

Насколько твёрдо он сам полон решимости положить конец крестовому походу Томаса Гомеса?

На экране телевизора лиса мчалась через поле в лес. О чём она думала? Куда направлялась? Был ли у неё план?

Боб опустил взгляд на Radica 20Q. Она была безжизненной, безмолвной: батарейки сели.

—

Олав Хансон лежал в постели, уставившись в потолок.

Слушал храп жены, лежавшей рядом. Прислушивался к телефону, словно тот мог зазвонить, хотя сам же его выключил. Сделал это, когда аппарат зазвонил в третий раз после его возвращения из «Трэк-Плаза». Три разных номера, все незнакомые. Несложно догадаться, что все они были от Дай-Мэна. Тот, должно быть, увидел новости и понял, что Лобо всё ещё на свободе. Олав не ответил на звонки. Что он мог сказать? Что ему почти удалось пришить Лобо? Что он предпримет ещё одну попытку при первой же возможности? Дай-Мэн редко давал людям второй шанс, а третьего не давал никогда. Иными словами, к следующему разговору с Дай-Мэном Лобо лучше бы уже не было среди живых.

Олав уже проваливался в сон, когда до него донёсся какой-то шум. Гостиная примыкала к спальне, и шорох, похоже, шёл оттуда. Мягкий, маслянистый щелчок. Он мгновенно понял, что это: барабан револьвера встал на место. Он знал это, потому что сам держал револьвер, а этот звук ни с чем нельзя было спутать. Олав нащупал оружие под подушкой, выскользнул из постели и тихо подошёл к двери спальни.

Прислушался.

Тишина.

Он заглянул в замочную скважину. У него было два варианта. Осторожно и бесшумно приоткрыть дверь и посмотреть, что будет. Или выбить её ногой, ворваться внутрь и действовать по обстановке. Он сглотнул. Попытался унять пульс. И выбрал первый вариант.

Дверь плавно приоткрылась, и он заглянул в комнату.

Никого.

Но он узнал этот запах. И в свете уличного фонаря увидел струйку дыма, поднимавшуюся из-за спинки развёрнутого от него кресла.

– Шон? – тихо спросил он.

Из-за кресла показалась голова и посмотрела на него. Всклокоченные волосы, широкая ухмылка, зажатая в губах толстая самокрутка.

– Да, отец?

Это его «отец». Сын вечно умудрялся произносить это так, словно издевался.

– Я не слышал, как ты пришёл домой, – сказал Олав, пряча оружие за спину и одновременно прикрывая дверь спальни.

– Во-первых, это не мой дом. Во-вторых, я и не хотел, чтобы ты меня слышал, потому что собирался украсть вот это. – Шон помахал револьвером. Он наверняка знал, что Олав держит его в ящике письменного стола. – Как думаешь, отец, сколько я смогу за него выручить там, в Филлипсе?

– Говори тише, Шон, она спит. Что тебе нужно?

– Чего я хочу сейчас или чего я хочу на самом деле?

– Шон...

– Чего я хочу на самом деле – так это накуриться так, чтобы просто исчезнуть. Чего я хочу на самом деле – это быть твоей полной противоположностью. И чего я хочу на самом деле – чтобы ты вышвырнул вон ту суку из того, что когда-то было моим домом. Но то, чего я хочу сейчас... – Он глубоко, с бульканьем затянулся самокруткой, задержал дым на три долгие секунды и лишь затем выпустил его. – ...это продать тебе этот револьвер за сто долларов наличными. Прямо мне в руку.

У Олава Хансона никогда не было причин жалеть о своём появлении на свет – в любом случае он мало что мог с этим поделать. Но вот о чём он время от времени задумывался, так это о том, что вполне мог бы не допустить рождения парня, который сейчас сидел в этом кресле.

—

Моё дыхание превращалось в морозный пар, пока я смотрел ролик на YouTube в своём телефоне. Видео было прикреплено к новости об убийстве Коди Карлстада. Женщина-репортёр канала KSTP заходила в бар, расположенный – если я правильно понял изученную карту – прямо напротив туалета, где я только что был, по другую сторону надземного перехода. Она объясняла ведущему в студии, что полиция не подпускает их ближе к месту проведения операции по задержанию подозреваемого Томаса Гомеса, но она только что видела, как в этот бар вошёл человек с удостоверением MPD. Затем она повернулась к мужчине в приметном пальто почти жёлто-охристого цвета и спросила его, что происходит, приподняв его удостоверение и прочитав вслух: «...детектив Боб Оз». Оз был явно пьян и не понимал, что у него берут интервью. Он говорил о том, как его бросили и отстранили от службы, как он беспробудно пьёт и спит со всеми подряд, и в конце спросил: «А как насчёт тебя, детка?»

Я выключил телефон. Понаблюдал за рыбкой, плавающей в круглом аквариуме на верстаке передо мной. Затем я перевёл взгляд на тебя. Ты сидел голым на металлическом стуле. Твоя грудь, горло и лоб были стянуты ремнями. Руки были привязаны к подлокотникам, а ноги – к ножкам стула. Ты сидел так уже три недели, и твоя кожа и волосы покрылись белым слоем инея. За ремнём на груди я едва мог разглядеть татуировку в виде «Узи», обведённого сердечком. Именно из этого оружия ты стрелял в «McDeath». Другие пули убили Монику и Сэма, но именно пули из твоего «Узи» отняли Анну на шестом году её жизни. Когда я заманил тебя сюда, ты даже не узнал меня – ведь прошло столько лет. Да и тот вечер в «McDeath», вероятно, запомнился тебе куда меньше, чем мне. Я показал тебе здесь всё, показал то, за чем ты пришёл, предложил кофе, и только когда дурман в кофе рассеялся и ты очнулся привязанным к этому стулу, я раскрыл тебе, кто я такой. И какие у меня на тебя планы. Говорят, у психопатов порог боли и страха выше, чем у обычных людей. Возможно, это и правда, ведь только когда я натянул резиновые перчатки, надел защитные наушники и достал замораживающий спрей и нож, в твоих глазах наконец появился страх. Вот тогда-то ты и захотел поговорить, объяснить мне, что всё это было случайностью. Что ты на самом деле хотел сдаться полиции. Но детектив, который вёл это дело – высокий блондин по прозвищу Молочник, – был на содержании у Дай-Мэна и представил всё так, будто это дело рук другой банды. Это была лишь шитая белыми нитками ложь отчаявшегося человека, и я вонзил иглу тебе в ухо, скорее всего, проткнув барабанную перепонку, и сказал, что если продолжишь врать, следующим на очереди будет второе. Ты клялся, что это не ложь, что Дай-Мэн и Молочник угрожали убить тебя, если ты заговоришь с полицией. Я проткнул тебе и второе ухо, но ты продолжал твердить одно и то же, снова и снова, словно это признание было твоим спасательным кругом. Я поверил тебе. Высокий блондин. Это мог быть только детектив Олав Хансон – тот самый, что утешал меня после того, как принял мои показания, и обещал найти тех, кто убил мою семью. Я спросил, где Дай-Мэн, и, когда ты ответил, спросил, не шутишь ли ты. Я знал, что это за место, но ты сказал, что это чистая правда, что он обожает подобные вещи и подсел на них так же прочно, как его клиенты на крэк. Я думал об этом, когда принялся резать тебя под мышками. Ты стиснул зубы и не издал ни звука. Лишь когда я надрезал тебе горло, ты больше не смог сдерживаться. Но начав кричать, ты умолкал лишь в те короткие промежутки времени, когда терял сознание. В последние минуты своей жизни ты только всхлипывал. Тихие всхлипы того, кто знает: уже слишком поздно, он уже мертвец.

Ты сидел здесь на стуле потому, что у тебя был «Узи» – автоматическая машина для убийства, которую ты купил совершенно легально в одном из западных штатов; оружие, которым никто никогда не пользовался, чтобы защитить свою семью от грабителя или свою девушку от насильника, или чтобы добыть свежей оленины к обеденному столу. Конечно, как твердят оружейные лоббисты, убивает не оружие, а люди, которые его держат. Они думают, достаточно просто следить, чтобы оно не попадало в руки плохим парням. Если бы это предположение было верным, то получалось бы, что почти все плохие парни в мире живут в Соединённых Штатах, на долю которых приходится девяносто процентов всех молодых жертв преступлений с использованием огнестрельного оружия среди двадцати двух богатейших стран мира. Что такое свобода? Иметь право владеть оружием, созданным для убийства людей, только потому, что у парня рядом с тобой оно тоже есть? Или это возможность не иметь оружия, будучи твёрдо уверенным, что у парня рядом с тобой его тоже нет? Я видел, как страх побеждает здравый смысл, как при твоём социально-экономическом положении, твоём образовании и твоих плохих генах ты был лишь первым механическим звеном в создании оружия, которое уже выстрелило к тому моменту, как попало к тебе в руки. И то, как ты – подчинённый законам психологии и экономики точно так же, как детали оружия подчинены законам физики, – нажал на спуск, было лишь одним звеном в неостановимой цепи реакций. Но всё начинается с тебя. С центра, с точки, в которой камень впервые касается воды. И круги расходятся по тихой тёмной воде. Продавец оружия. Оружейный активист. Те, кто стоял за спиной убийцы. Власти. Исполнительная власть. Круги расходятся всё шире. И шире.

Я вылил воду из стакана. Рыбка забилась, заплескалась на верстаке и раздулась. Защитный механизм. Не для того, чтобы напугать размерами, а чтобы её было труднее проглотить.

Закончив дела, я ушёл, повернул ключ в навесном замке, прошёл через большую общую мастерскую, вышел за дверь и углубился в лес, окружавший невысокий одноэтажный дом. Мы сняли его за бесценок, часто зависали здесь и изучали работы друг друга. Детям тут безумно нравилось – и лес, и все эти странные экспонаты внутри. По вечерам мы устраивали вечеринки, всей нашей компанией. Разговаривали о будущем, о том, как добьёмся успеха, как завоюем весь мир. Однажды мы с Моникой провели здесь ночь. Думаю, именно в ту ночь мы и зачали нашего мальчика. Но Моника говорила, что ей никогда ещё не было так страшно, потому что я сказал ей, что это волчьи края. И теперь, как я читал, они вернулись. Волки пришли, художники ушли, и остался только я.

Узкая тропинка вела вниз к главному шоссе, где была припаркована машина. Идти было около мили, но я не хотел, чтобы кто-то видел или слышал, как я прихожу и ухожу. Так что сегодня мы с Моникой собирались спать прямо здесь, под открытым небом, совсем как тогда.

Я тихо забрался в спальный мешок, уложенный на подстилку из сосновых веток под деревом, и посмотрел на звёздное небо. Искал её. Искал то, что было начертано мерцающими буквами и символами – то, чего не разглядеть над городом.

Глава 32

Пароль, октябрь 2016 года

Веки Боба дрогнули. Его разбудил свет. Он исходил от будильника-светильника, который он когда-то подарил Элис на день рождения. Мягкий свет загорался в то время, на которое был заведён будильник, а затем постепенно становился ярче, подобно рассвету. В этом и заключалась задумка. Он забрал его с собой после появления Стэна, когда Элис сказала, что он может взять абсолютно всё, что захочет. Боб, наверное, надеялся, что её заденет пропажа подарка, но она, казалось, только испытала облегчение: ей никогда не требовалось нежное пробуждение.

Радио включилось само. Боб дремал, слушая, как ведущий рассказывает, что опросы общественного мнения всё ещё пророчат Хиллари Клинтон избрание первой в истории страны женщиной-президентом через несколько недель. Затем последовало интервью со специалистом по выборам, который предостерегал от «эффекта Брэдли» – ситуации, когда опрашиваемые по телефону люди не решаются признаться, что не собираются голосовать за политически корректного кандидата, как это произошло в своё время с темнокожим кандидатом в губернаторы Брэдли, или как сейчас – с кандидатом-женщиной. До самого конца передачи об охоте на Томаса Гомеса так и не упомянули; выпуск завершился сообщением о том, что билеты на конференцию НРА на стадионе «Ю-Эс Банк Стэдиум» были распроданы быстрее, чем на любой домашний матч «Викингов».

Боб поднялся. Ему было холодно, а голова раскалывалась от вчерашней выпивки, но после тёплого душа он почувствовал себя бодрее. Он открыл шкафчик над раковиной, посмотрел на розовый контейнер для таблеток, достал тюбик зубной пасты и закрыл дверцу. Не переставая чистить зубы, он приготовил кофе, включил ноутбук и обнаружил, что интернет не работает. Немного подумав, он позвонил Майку Лунде. По голосу таксидермиста было слышно, что тот занят.

– С интернетом у меня всё в порядке, да, но мне нужно сегодня закончить этого лабрадора, так что я закрыл мастерскую, чтобы побыть одному и полностью сосредоточиться на работе. И никакого Томаса Гомеса я сегодня сюда тоже не пущу. Как насчёт завтра?

Боб повесил трубку. Хотя он гораздо больше любил кофе в «Морсайт», там не было вайфая, как в «Старбаксе».

Доехав на автобусе до Саутдейла, он купил в торговом центре батарейки, забрал свою «Вольво» вместе с выписанным штрафом за парковку и поехал в Динкитаун.

– Сюда не приходят с ноутбуками, – сказала Лиза, когда он сел на один из барных стульев и положил компьютер на стойку в баре «У Берни».

– Извини, но я не нашёл другого места, где предлагали бы сочетание приличного кофе и вайфая, – сказал Боб.

– Насколько я знаю, ты наш кофе даже не пробовал, – сказала Лиза. – И с чего ты взял, что у нас есть вайфай?

– Это же самый центр студенческого района. Ты хочешь сказать, что у вас нет вайфая?

– Для клиентов – нет.

– Вижу, я тут один, так что это останется между нами. Сколько ты хочешь за пароль для персонала?

– То есть ты думаешь, что нас можно купить?

– Возможно, не за деньги, но, думаю, ты не откажешься от взятки, если предложить правильную цену.

– И какова же цена?

– Правда.

– Правда?

Боб достал прибор из внутреннего кармана пальто и положил перед ней.

– Radica 20Q, – сказал он прежде, чем она успела спросить. – Умеет читать мысли.

– Понятно. А если я предпочитаю держать свои мысли при себе?

– Я думаю не столько о твоих мыслях, сколько о мыслях твоего сына. Ему она точно понравится.

Лиза удивлённо приподняла бровь.

– С чего ты так уверен?

– Все смышлёные дети тянутся к умным вещам.

Она взяла шар и скептически его осмотрела.

– Ну, должна заметить, выглядит он так, будто им частенько пользовались.

– Он принадлежал моей дочери.

– У тебя есть дочь?

– Была. Фрэнки. Она погибла. Она была бы рада, если бы её любимая игрушка принесла радость другому ребёнку. Она была такой.

У Лизы слегка приоткрылся рот. На мгновение её взгляд застыл. И Боб увидел, как переменилось её лицо, её поза, то, как она держала руки, – всё в ней стало другим. Разумеется, он и раньше наблюдал подобную реакцию в тех редких случаях, когда говорил кому-то, что потерял дочь: собеседник всегда пытался подобрать подходящие слова. Но никогда ещё это не выглядело так. Словно эти слова задели какую-то струну в душе Лизы Хуммельс, словно распахнули дверь к человеку, с которым Боб ещё не был знаком. Она стала – за неимением лучшего слова, подумал Боб, – прекрасной. И голос её дрогнул, когда после нескольких секунд молчания она отчётливо произнесла:

– Hillary Clinton for Prison.[34]34
  «Hillary Clinton for Prison» (англ. «Хиллари Клинтон за решётку») – популярный политический лозунг консерваторов и сторонников Дональда Трампа в ходе президентской избирательной кампании 2016 года в США.


[Закрыть]

– Прости?

– Пароль. Не моя идея. Надеюсь, ты пьёшь чёрный кофе.

—

Боб говорил о Фрэнки и об их семье из трёх человек, не срываясь на рыдания. Зато Лиза то и дело украдкой смахивала слезу.

– Назвать её Фрэнки предложила Элис. Это имя означает «свободный человек». Она хотела, чтобы перед дочерью были открыты все двери.

Лиза кивнула.

– По той же причине я назвала сына Йоханом.

– Йоханом?

– Это то, что называют «именем с высоким доходом». Ребёнок от этого не становится умнее, но это даёт ему преимущество, когда после колледжа он устраивается на высокооплачиваемую работу.

– Значит, Йохан собирается в колледж?

Она пожала плечами.

– Как думаешь, ради чего я вкалываю по двенадцать часов в смену?

– А если он не захочет?

– Тогда ему не придётся. Смысл ведь в том, чтобы держать для них открытыми как можно больше дверей, верно? Так что же произошло после гибели Фрэнки?

Боб рассказал о депрессии, о вспышках гнева, о расставании и о своём нынешнем положении отстранённого от службы детектива. И наконец, на середине третьей чашки кофе, заговорил о своей строго неофициальной охоте на Томаса Гомеса. К этому времени пришли ещё два посетителя. Один тихо читал газету в углу, а второй, судя по всему, делал с них наброски, то и дело поднимая взгляд от своего блокнота.

– То есть у тебя вообще нет о нём никаких личных данных? – спросила Лиза.

– Нет, – сказал Боб. – Но мы знаем историю о том, как убили его семью, и у нас есть эти снимки с разных камер видеонаблюдения.

Боб повернул экран ноутбука, чтобы ей было видно. К его облегчению, если не сказать удивлению, никто, очевидно, и не подумал заблокировать ему доступ к базам данных MPD.

– На сколько лет выглядит этот парень, по-твоему? – спросил он.

– Хм, – сказала она. – Лет тридцать два? Во всяком случае, не больше сорока.

– Согласен, – сказал Боб. – Допустим, самое раннее – дети у него появились в пятнадцать-шестнадцать лет. Я просмотрел базу данных по всем убийствам с 1990 года как в Миннеаполисе, так и в Сент-Поле, и за эти двадцать шесть лет было всего четыре случая, когда двух детей и женщину застрелили в ходе бандитских разборок. Но имя Гомеса не упоминается ни в одном из газетных отчётов. В трёх случаях фигурировали темнокожие семьи, и только в одном – латиноамериканская. Их убили в Четвёртом участке, но здесь указано, что их фамилия была Перес и они были испанцами.

– Думаешь, это они?

– Вполне возможно. Для нелегального иммигранта нет ничего удивительного в том, чтобы назваться Пересом и заявить, что он испанец. По крайней мере, это гарантировало, что их не депортируют обратно через границу прямо в лапы картеля, от которого они бежали.

– И неужели нет больше никаких подробностей этих убийств?

– Ничего. Смерти представителей меньшинств в Четвёртом участке всегда слабее освещались в прессе, к тому же это было в 1995 году – самом кошмарном по числу убийств.

– Я тогда ещё толком и не родилась, детка.

Боб набрал номер на телефоне и прижал трубку к уху.

– Именно в тот год город начали называть Мердерополисом[35]35
  Мердерополис (англ. Murderapolis, от murder – убийство и Minneapolis – Миннеаполис) – мрачное прозвище Миннеаполиса, закрепившееся в американских СМИ после публикации в газете «Нью-Йорк таймс» в 1995 году, когда в городе был зафиксирован исторический рекорд по числу совершённых убийств.


[Закрыть]. – Он жестом показал, что на том конце ответили. – Привет, Кари, как дела в отделе по борьбе с мошенничеством? Слушай, не могла бы ты проверить кое-что для меня? Массовое убийство в 1995 году. Семья Перес. Мне нужен отчёт. И имя с адресом отца.

Боб слышал, что Кари на другом конце провода ничего не записывает, как обычно делала.

– Кари?

– Прости, но я не могу тебе помочь, Боб. – Её голос звучал виновато.

– В каком смысле?

– Уокер приказал мне ничего для тебя не делать, пока ты отстранён. Думаю, всё из-за той истории на телевидении – ролика на YouTube. Даже шеф полиции в ярости – они считают, что ты опозорил всё управление. Мне очень жаль, Боб.

– Я понимаю. Прости, если подставил и тебя, Кари.

– Меня?

– Конкретно тебя, Кари. Хорошего дня.

– Тебе тоже, Боб.

Боб повесил трубку, набрал другой номер, и ему ответили сразу же.

– Боб...

– Привет, Кей. Слушай, кажется, я кое-что нашёл.

– Боб, ты послушай...

– Дело об убийстве. Перес. 1995 год. Ты можешь прислать мне отчёт и...

– Уокер дал всем чёткий приказ не...

– Да к чёрту Уокера. Мне нужен только...

– Я сейчас повешу трубку, Боб.

– Кей!

В трубке раздались короткие гудки.

– Больше не получается клеить женщин? – спросила Лиза.

– Это уже давно так, – сказал Боб. Он упёрся локтями в стойку и с силой потёр голову. – Извини.

Боб направился в мужской туалет. Хотя весь писсуарный желоб был в его полном распоряжении, он всё равно зашёл в единственную кабинку и запер дверь. Это была его личная странность: если он не был твёрдо уверен в полном уединении во время мочеиспускания, он мог просто простоять столбом, тужась и напрягая мочевой пузырь. Закончив дела и застегнув ширинку, он ещё немного постоял, разглядывая задвижку на двери, и только потом вышел, вымыл руки и ополоснул лицо водой. Вернувшись к своему барному стулу у стойки, он увидел, что Лиза налила ему ещё чашку кофе.

– Лиза? – тихо произнёс он, так что она машинально сделала шаг ближе.

– Да?

– То, о чём мы говорили – насчёт открытых дверей... Когда ты заходишь в кабинку туалета, где есть другие люди, разве ты не запираешь дверь автоматически?

Она непонимающе посмотрела на него.

– И уж тем более если ты собираешься бежать через вентиляционную шахту, – сказал он. – Гомес не запер дверь той кабинки. Разве это не странно? Ведь никому не хочется, чтобы его застукали с поличным, верно?

– Может быть.

– «Может быть» запираешь дверь?

– Может быть, ты как раз хочешь, чтобы тебя застукали с поличным. Если идёшь на преступление.

– Неужели кто-то этого хочет?

– Быть пойманным с поличным? О да. – Лиза облокотилась о стойку и положила подбородок на ладони. – У меня когда-то вошло в привычку подворовывать мелочь из отцовского бумажника. Мне было так стыдно, что я стала красть всё более крупные суммы, просто чтобы он наконец заметил.

– И он заметил?

– Не знаю. Может, он наказал меня тем, что сделал вид, будто ничего не знает. Решил, пусть меня терзает собственная совесть.

– И это сработало?

– Очевидно, да. Я перестала красть.

Боб откашлялся и медленно кивнул.

– Мысль о том, что мы хотя бы потенциально способны остановиться, вселяет надежду. Нальёшь мне виски?

– Нет.

– Нет?

– Нет, ты получишь ещё кофе. И что же именно ты надеешься перестать делать?

– Ничего.

– Да ладно тебе, Боб. Как ты сам сказал, это часть моей работы.

– Какая именно?

– Слушать. Делать вид, что понимаю. Так что ты надеешься перестать делать?

Боб улыбнулся и посмотрел в свою чашку. Сделал глубокий вдох.

– Элис. Я устраиваю ей сущий ад. Документы на развод, раздел имущества, этот её новый мужик – всё подряд. Хотя и знаю, что самому же больнее всего, что моё презрение к себе только растёт, когда я становлюсь ещё хуже, чем есть на самом деле. Иногда я думаю, не напрашиваюсь ли я на жалость. Словно хочу, чтобы она видела, как тот человек, которым я когда-то был, разваливается на куски у неё на глазах. Я мразь, и меня грызёт совесть, но остановиться, как ты, у меня никак не получается. Скорее наоборот – я превратился в грёбаного сталкера.

– А ты спрашивал себя, почему ты её преследуешь?

– Вообще-то, мне кажется, я преследую не её, а скорее те места, где когда-то был счастлив. Где мы жили с ней и Фрэнки. Где я забирал её с работы. Я преследую воспоминания. Знаешь, как те люди, которые делают чучела из своих питомцев, чтобы воссоздать то, что ушло из их жизни.

– Разве люди делают чучела из домашних питомцев?

– О да. Даже такой убийца, как Томас Гомес, хочет вернуть своего кота. Невероятно, правда?

Лиза обслужила двух вошедших посетителей, заказавших пиво.

Боб наблюдал за ней. Приветливые, профессиональные манеры, быстрые, уверенные движения. Сноровка, которая, он был уверен, приносила ей радость, – удовольствие от хорошо выполненной работы. Удовольствие. «Я преследую воспоминания». Внезапно в его голове вспыхнула догадка – такая же ясная, как ответ на дисплее Radica 20Q.

– Ты куда? – спросила Лиза.

Боб уже поднялся на ноги и застёгивал пальто.

– Кажется, я знаю, как его найти.