Текст книги "Час волка (ЛП)"

Автор книги: Ю Несбё

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 22 страниц)

Глава 39

Рыба, октябрь 2016 года

Бетти Джексон заперла дверь билетной кассы и уже направлялась к выключателям, чтобы погасить вывеску «Риальто», когда киномеханик Мел спустился по крутой лестнице из аппаратной.

– В зале до сих пор сидит какой-то парень, – сказал он, крепко держась за перила. Мел был всего на пару лет моложе неё и недавно перенёс операцию по замене тазобедренного сустава.

– Вот как, – сказала Бетти. – Разве ты не крикнул ему, что мы закрываемся?

– Да, но, по-моему, он спит.

Они вместе зашли в зал.

Она поняла, что это тот темнокожий мужчина в красной шляпе. Она бы окликнула его, но не знала его имени и никогда с ним не разговаривала, хотя он приходил сюда почти каждый день и обычно просиживал по нескольку часов. Иногда он оставался единственным зрителем во всём зале. Когда он сидел один, она часто слышала, как он разговаривает по телефону, словно устроил здесь свой офис. Но на этот раз он, похоже, уснул: подбородок уткнулся в грудь, а поля шляпы затеняли лицо.

Бетти пошла по ряду к нему, а киномеханик, который из вежливости предложил было пойти первым, шёл сразу за ней. Мужчина сидел, положив руку на массивное бедро; она накрыла его ладонь своей и осторожно потрясла. Шляпа слетела. Бетти громко вскрикнула и попятилась, налетев на киномеханика. Глаза мужчины были широко раскрыты, а зрачки полностью закатаны – виднелись лишь белки. Впрочем, испугало её не это – собственный муж Бетти тоже иногда спал с открытыми глазами, запрокинув голову. И не его открытый рот с поблёскивающими на зубах крошечными инкрустированными бриллиантами. Дело было в руке. Она была холодной, словно мрамор.

—

Этот день в баре «У Берни» выдался необычайно суетным, а вечер – на редкость удачным. Лиза немного убавила звук песни «Dixie Chicken»[41]41
  «Dixie Chicken» (англ. «Цыпочка из Дикси») – заглавная композиция с третьего студийного альбома американской рок-группы Little Feat, выпущенного в 1973 году.


[Закрыть] группы Little Feat, чтобы расслышать, что говорит сидящий у стойки нетрезвый пожилой мужчина с довольно унылым видом. Он рассказывал, что приехал в большой город из городка Фанкли, что в четырёх часах езды к северу, специально на завтрашний съезд НРА.

– Для такого деревенщины, как я, это большая перемена, – сказал он с робкой улыбкой. – В Фанкли всего пять жителей. Все живут порознь, у каждого свой дом. Одиноко бывает. И это при том, что я среди них единственный мужчина.

– Да уж, в Миннеаполисе вам, наверное, жилось бы лучше, – сказала Лиза, жестом давая понять другому посетителю, что примет у него заказ через пару минут.

– Это почему же? – спросил деревенщина, глядя на неё с искренним любопытством.

– Ну, – сказала Лиза, пытаясь придумать убедительный ответ, – мы... э-э, например, нас признали самым здоровым городом в стране.

– Рад за вас. Но у тебя такой же одинокий вид, как и у нас, жителей Фанкли.

Лиза отошла, чтобы налить пива нетерпеливому клиенту. В этот момент распахнулась дверь подсобки и вошёл Эдди, которому предстояло провести последние два часа смены в одиночку.

– Можно подумать, у нас тут популярное заведение, – сказал он, оглядывая зал.

– Справишься, – сказала Лиза, забирая деньги за пиво и кивая в сторону деревенщины. – Будь с ним повежливее.

– Да я всегда со всеми само дружелюбие, ты же знаешь, – сказал Эдди.

Лиза ушла в подсобку, сняла фартук и надела пальто. Ей приходилось признать, что с самого утра каждый раз, когда открывалась дверь бара, она поднимала глаза в тайной надежде увидеть то уродливое горчично-жёлтое пальто. Возможно, он заглянет в какой-нибудь другой день. Или нет. В любом случае всё нормально. Она вышла через чёрный ход на тротуар, всё ещё влажный от дождя.

У обочины стоял оранжевый «вольво».

– Сразу видно, что пальто не подходит под цвет машины, – сказала она. – Или ты дальтоник?

– Есть немного, – сказал он, открывая пассажирскую дверь. – Подвезти тебя?

Она сделала вид, будто раздумывает.

– Ну что? – спросила она, когда они тронулись. – Нашёл то, что искал?

– Возможно, – сказал Боб.

– Возможно?

– Да.

– Ну, во всяком случае, ты... выглядишь легче.

– Легче?

– Будто избавился от чего-то... не знаю.

Он кивнул.

– Возможно.

– Что-то многовато «возможно».

Он рассмеялся.

– Расскажи, как прошёл твой день.

И она рассказала. О мужике из Фанкли. О некоторых завсегдатаях. О группе Little Feat. И о том, как Йохан выучил кучу новых слов и теперь сыплет ими сплошным водопадом. Мужчина за рулём время от времени кивал. Иногда смеялся. А порой просто хмыкал. Изредка он расспрашивал о чём-то, и казалось, что ему действительно интересно. С ним было легко разговаривать – настолько легко, что, подумала она, нужно быть осторожнее и не сболтнуть лишнего. Но всё было прекрасно, и она не ошиблась в нём ни в баре, ни в прошлый раз, когда он подвозил её до дома: он понимал, о чём она говорит, понимал её простой, практичный и несентиментальный склад ума. Лиза знала, что способна отпугнуть тех мужчин, которые предпочитают мягких, уютных женщин – ранимых и хрупких созданий, о которых нужно заботиться. И нельзя сказать, что ей самой не нужно было на кого-то опереться в трудную минуту, но больше всего ей требовался тот, кто уважал бы её саму и кого она могла бы уважать в ответ. Конечно, она ещё недостаточно хорошо знала Боба Оза, чтобы понять, из таких ли он мужчин, знала лишь то, что он ей нравится... впрочем, что именно в нём ей нравилось? То, что за всей этой чепухой он оставался честным, не пытался казаться кем-то другим. От смелости это было или просто от лени – она не знала, но ей это нравилось. Ей нравилось быть рядом с ним. Это была чистая правда. И, к чёрту, этого было достаточно.

Как и в прошлый раз, дорога до её маленького дома пролетела слишком быстро.

– «Дробовик», – сказал он, когда они оба посмотрели на окно кухни, где виднелся профиль сестры Лизы, с головой ушедшей, как та прекрасно знала, в очередной любовный роман.

– Это то, чего ты ждёшь с нетерпением? – спросил он.

– Чего жду с нетерпением?

– Зайти в дом и увидеть своего ребёнка, спящего в кроватке в тепле и безопасности. Для меня это всегда было главным моментом дня. Ради этого стоило жить и переносить всю эту рутину.

Она посмотрела на него. Заколебалась.

– Часто об этом думаешь? – спросила она.

– Каждый день.

– Хочешь... зайти и посмотреть на него?

Он удивлённо посмотрел на неё.

– Ты серьёзно?

Она кивнула.

Лиза отпёрла дверь, и они прошли прямиком на кухню, где она познакомила Боба с сестрой и велела той читать дальше – Боб здесь ненадолго. Затем они тихонько прошли в спальню и приоткрыли дверь. Свет упал на маленькую кроватку. Её трёхлетний сын спал в бледно-голубой пижаме. Он спал крепким сном, сжав крошечный кулачок так, что большой палец торчал вверх, словно у голосующего на дороге попутчика. На одеяле рядом с ним лежала игрушка Radica 20Q. Лиза услышала, как у Боба перехватило дыхание, словно он собирался что-то сказать, но так ничего и не произнёс.

Через мгновение они снова прикрыли дверь.

– Спасибо, – сказал он, когда они стояли на крыльце у входной двери. Лизе хотелось обнять его, но она сдержалась.

—

Боб посмотрел на Лизу, стоявшую в дверях. Ему хотелось обнять её, но он сдержался.

– Доброй ночи, – сказал он и с коротким, неуклюжим полупоклоном развернулся и зашагал обратно к машине.

– А знаешь что, Боб Оз?

Он остановился и обернулся.

– Что?

– Ты не волк в овечьей шкуре. Ты овца в волчьей шкуре.

Он медленно кивнул и улыбнулся.

– Надо будет подумать над этим.

Именно этим он и занимался, пока вёл машину под «On Parole» – овечью поп-песенку в волчьей шкуре хард-рока. Маскировка – в этом что-то крылось. И дело не в нём самом, а в Томасе Гомесе: возможно, в глубине души тот был порядочным, трудолюбивым семьянином, который просто облачился в одежду и ритуалы члена банды, хладнокровного убийцы. Даже если одиночество свело его с ума и поразило тем, что Элис назвала яростью покинутого, неужели человек действительно способен пройти через столь полное перерождение? А если нет, то почему никто так и не разоблачил эту овцу в волчьей шкуре?

Спустя два часа, сидя на диване в своей квартире и открывая третью, последнюю банку пива, он всё ещё прокручивал в голове один и тот же вопрос: кто такой Томас Гомес?

—

Где Томас Гомес?

Кей Майерс уставилась в потолок над кроватью, словно трещины на краске были картой, способной указать, где он прячется. Слушала стоны занимающейся любовью пары за стеной, словно они могли ей что-то подсказать. В её голове крутились самые разные, не связанные между собой мысли. Птица миссис Уайт. Костюм Теда Спрингера в тонкую полоску. Басовитый голос Уокера. Мужчина в порнокинотеатре с подарком для дочери. Телефонный звонок Боба Оза с просьбой найти дело Переса – расследование убийства 1995 года. Была ли во всём этом какая-то закономерность? Что-то, что она должна была заметить, что-то, что раскрыло бы его следующий шаг? Она проверила время. До открытия «Ю-Эс Банк Стэдиум» оставалось двенадцать часов. Но зачем об этом думать? Это больше не её забота. Спрингер и Хансон – отныне Гомес их проблема. Она звонила женщине, давшей наводку из Сидар-Крик, но та не ответила. Кей решила, что съездит туда рано утром, просто чтобы вычеркнуть этот пункт из списка. Сейчас ей нужно было поспать. Соседи за стеной наконец притихли. Она завидовала их близости. Завидовала тому, что они просыпаются вместе. Прошло много времени с тех пор, как в её постели бывал кто-то ещё, мужчина или женщина. Она почувствовала, как матрас прогнулся в ногах кровати, и мгновение спустя кошка прижалась к ней, словно прочитав её мысли. Кей закрыла глаза и погладила её по голове. Она подумала о маляре. О том, как маска, из-под которой видны только глаза, даёт полную свободу дорисовать в воображении всё остальное. Создать свой собственный вымышленный образ. Что он хотел показать ей в воскресенье? Она недолго поразмышляла об этом, а затем мысли переключились на другое. Кто такой Перес? Что знал Боб – если знал вообще, – чего не разглядели ни она, ни кто-либо другой?

Телефон на прикроватной тумбочке зазвонил. Она взглянула на экран и узнала номер.

– Да, Форчун?

– Прости, что звоню так поздно, Майерс. Я в больнице «Редженси», стою у входа в морг.

«Марко Данте, – подумала она. – Он мёртв».

– Скорая привезла тело из «Риальто» через несколько часов после нашего ухода. Они не связались с нами, потому что не усмотрели в смерти ничего подозрительного. Не в первый раз тучный мужчина за пятьдесят умирает от сердечного приступа или чего-то в этом роде во время просмотра порнухи. Но затем они провели предварительный токс... э-э, тоски...

– Токсикологический анализ, – подсказала Кей.

– Да. И они обнаружили следы... погоди, я записал. Тетродотоксина. Говорят, это тот самый яд, который содержится в японской рыбе, если её неправильно приготовить.

– Фугу.

– А?

– Японский иглобрюх.

– Ну да. Я спросил, не мог ли этот парень есть рыбу прямо во время сеанса. Но хотя штука эта смертельная, действует она, судя по всему, медленно, так что яд мог попасть в организм за несколько часов до того, как он что-то почувствовал. А поскольку это явно не та рыба, которую готовят дома на кухне, я сообразил, что какой-то ресторан теперь крупно влетел. Но сейчас я пробил этого парня по базе, и, когда увидел его досье, сразу же набрал тебя.

– Понятно. И кто он?

– Уэс Вильфор. Мужчина, пятьдесят восемь лет, темнокожий.

Она застонала.

– Ты мне ещё и его рост назовёшь?

– Я говорю «темнокожий», потому что он был там единственным темнокожим.

«Сутенёр», – подумала она.

– Ладно. И что там в досье?

– Наркотики.

Кей задумалась об этом. Она не видела прямой связи между наркотиками и Данте, Карлстадом и Паттерсоном. Смерть могла быть несчастным случаем. А могла и не быть.

– Спасибо, что сообщил, – сказала она. – Утром я этим займусь.

—

Олав Хансон спускался к реке с удочкой в руке.

Ему нужно было успокоиться и всё обдумать перед завтрашним днём. К тому же они с Вайолет поссорились после вчерашнего визита Шона. Всё закончилось тем, что она уехала на выходные к родителям. Она остынет, так что его это вполне устраивало – теперь он мог рыбачить хоть всю ночь напролёт, если захочет.

Крутая тропинка утопала в грязи. Она всегда была такой, сколько бы времени ни прошло после последнего дождя. Луна то показывалась, то пряталась за тучами, и в темноте было трудно разглядеть, куда наступить, чтобы не поскользнуться. Больное колено на таком коварном склоне только мешало, и ему несколько раз приходилось хвататься за стволы деревьев, чтобы удержаться на ногах. Звук. Он замер. Что-то шевелилось среди деревьев. Слишком крупное для белки. Он вгляделся в темноту, но ничего не увидел. Либо это была та же собака, что и в прошлый раз, либо расшатанные нервы снова сыграли с ним злую шутку. Он неуверенным шагом двинулся дальше вниз по тропе. События последних нескольких дней дорого ему обошлись, но при доле везения завтра всё может закончиться. Если Лобо действительно совершит покушение на мэра, то, говоря на языке статистики, наиболее вероятным исходом будет то, что проблема решится сама собой. Олав узнал об этом на сегодняшнем совещании, где Спрингер упомянул, что большинство так называемых террористов-одиночек в конечном счёте погибают, независимо от того, увенчался ли их замысел успехом. На мэра Паттерсона Олаву было плевать; помня об этом статистическом факте, он просто надеялся, что Лобо завтра действительно явится на «Ю-Эс Банк Стэдиум» с винтовкой.

Выйдя к самому берегу, Олав увидел, что другой рыбак ещё не ушёл домой. Что ж, отлично. Значит, он не будет стоять здесь один такой тёмной ночью.

– Ловится что-нибудь? – спросил Олав, снимая чехол с удочки и готовясь сделать заброс.

– Пока нет, – ответил мужчина, не сводя глаз с лески. Олаву показалось, что голос знаком, но он не мог сразу вспомнить лицо. В этих местах рыбачило довольно много завсегдатаев.

– Окунь ночью клюёт лучше, – сказал Олав. Он услышал, как позади него хрустнула ветка, и вгляделся в деревья.

– О, я надеялся на добычу покрупнее.

– Да ну? – спросил Олав. Из зарослей донёсся одиночный лай. Значит, всё-таки собака. Олав понял, что его пульс сейчас зашкаливает, потому что почувствовал, как он снова замедляется. – Светлопёрого судака имеешь в виду? – спросил Олав, запихивая чехол от удочки в карман куртки. Теперь он предвкушал рыбалку. Покажет, как далеко умеет забрасывать. – Для этого тебе понадобится удача, приятель.

– Не светлопёрого судака, – ответил тот. – Я охочусь на Молочника.

Сначала Олаву Хансону показалось, что он ослышался – что это очередная шутка его измотанных нервов. Затем рыбак медленно повернулся. Козырёк кепки затенял лицо, но едва незнакомец поднял голову, Олав разглядел, кто перед ним.

– Помнишь меня, Хансон?

Олав сглотнул. Хотел сказать «нет». Но передумал, когда увидел пистолет. Попытался сказать «да», но в горле так пересохло, что вырвался лишь беззвучный выдох.

– Тридцать лет, Хансон. Это долгий срок, но знаешь что? Я помню тебя так, будто всё было вчера.

– Я... – Олав осёкся, потому что совершенно не знал, что сказать. Пожалуй, лучше было промолчать.

– Помнишь, как ты дал мне личное слово, что поймаешь тех, кто убил мою семью?

– Я... мы... мы правда пытались.

– Три недели назад я разговаривал с человеком, который убил мою дочь. Девочку в инвалидном кресле, помнишь? Он рассказал мне, как ты вмешался в сбор улик, изменил показания свидетелей и сделал так, чтобы виновных никогда не поймали. Рассказал, что именно за это тебе заплатил Дай-Мэн.

– Кто... кто такой Дай-Мэн?

– Это уже неважно. Его больше нет с нами. Я воткнул ему иглу в спину прямо сквозь спинку кресла в кинотеатре.

Олав прикидывал, стоит ли попытаться выхватить пистолет из подмышечной кобуры. Он застегнул её перед тем, как спускаться по крутой тропе, на случай если поскользнётся, а это усложняло задачу. Нет, это не то же самое, что пацан с ножом. Но Олав натренировал молниеносный выхват оружия и действовал быстро. Во всяком случае, куда быстрее, чем Джо Кьос. Олав взглянул на небо. Тёмная туча надвигалась на луну. Олав переложил удочку в левую руку.

– Что ты собираешься со мной сделать? – спросил Олав.

– Слышал когда-нибудь об альтернативной таксидермии?

– Что?

– Я сделаю из тебя чучело. А потом выставлю напоказ. Где-нибудь в людном месте, на радость публике. Будешь современным произведением искусства, Хансон.

Туча наплыла на луну, и в наступившей темноте Олав Хансон потянулся за пистолетом.

Глава 40

Закрытый посёлок, октябрь 2016 года

Было полдевятого, и солнце светило с безоблачного неба на Ландшафтный арборетум Миннесоты[42]42
  Ландшафтный арборетум Миннесоты (англ. Minnesota Landscape Arboretum) – ботанический сад и дендрарий площадью около 490 гектаров близ города Часка (штат Миннесота), основанный в 1958 году при Миннесотском университете; один из крупнейших дендропарков в США.


[Закрыть], который чаще сокращённо называли просто Арбом. Гуннар Персон, старший садовник ботанического сада, отметил про себя, что день обещает быть прекрасным. Он вышел из гольф-кара и зашагал по газону к группе деревьев. Гуннар любил начинать пораньше, любил приходить на работу первым. Но сегодня кто-то, похоже, его опередил. Территория парка была огорожена, и у него имелись часы работы, но ограда была низкой, а сам парк занимал огромную площадь. Если кому-то хотелось проникнуть внутрь, преград не существовало. Сейчас здесь проходила выставка скульптур, расставленных по всему дендрарию. Они изображали животных, словно сложенных из бумаги – оригами, так это называлось. Только эти были металлическими и в натуральную величину – если вообще можно было говорить о натуральной величине применительно к столь баснословным существам. Вроде того вставшего на дыбы крылатого Пегаса, к которому и направлялся Гуннар. Но, подойдя ближе, он увидел, что на спину коня водружено тело крупного мужчины. Тот был полуголым, и Гуннар сперва подумал, что это последствия чьей-то пьяной шутки на мальчишнике. Фигуру удерживали крылья, а грудь и плечи покоились на шее коня. Спать в такой позе наверняка было жутко неудобно, но парень, вероятно, напился настолько, что ничего не замечал.

– Эй, приятель! – громко и весело крикнул Гуннар. – Пора просыпаться!

Фигура на коне не шевельнулась. Гуннару стало не по себе. В ней было что-то... ну, что-то мёртвое. Голова мужчины, судя по всему, свесилась на другую сторону шеи этого угловатого коня-оригами, и её не было видно. Гуннар обошёл скульптуру. Первой мыслью было, что он ошибся, потому что головы не оказалось и там. Затем он увидел красный обрубок шеи, торчащий из воротника рубашки. У Гуннара перехватило дыхание; читая про себя «Отче наш», он торопливо нащупал в кармане телефон и набрал номер службы спасения. Пока шли гудки, он огляделся по сторонам в поисках головы, но ничего не увидел. Он снова перевёл взгляд на скульптуру: во всём своём гротескном ужасе она представляла собой завораживающее и почти поэтичное зрелище. Словно конь вот-вот взмоет ввысь и унесёт безголового всадника прямо на небеса.

—

Суперинтендант Уокер поправил солнцезащитные очки. Он предпочёл бы провести это субботнее утро со своей семьёй, но понимал, что не сможет расслабиться. Он стоял рядом со скульптурой драккара викингов перед «Ю-Эс Банк Стэдиум». Люди уже тянулись внутрь, хотя мэр должен был официально открыть съезд только в час дня – почти через полтора часа. В ожидании Уокер уставился на то, что висело на мачте над его головой. Предмет был размером примерно с теннисный мяч и, судя по всему, почти ничего не весил, раскачиваясь на порывистом ветру, однако Уокер никак не мог разобрать, что это такое.

– Уокер!

Это был Спрингер из JTTF. Он вышел из дверей стадиона вместе с О’Рурком из SWAT. Спрингер казался расслабленным, а вот О’Рурк не сводил цепкого взгляда с людской очереди.

– Как обстановка? – спросил Уокер.

– Наши снайперы заняли позиции и держат под прицелом весь стадион, – сказал Спрингер. – В комнате видеонаблюдения сидят наши люди и отслеживают картинку с каждой камеры. Если кто-то на трибунах достанет из кармана хотя бы шоколадный батончик, мы это увидим.

Спрингер взглянул на О’Рурка, и тот, кивнув в знак согласия, продолжил:

– Каждого входящего досматривают гораздо тщательнее, чем обычно. Если кто-то в очереди поймёт, в чём дело, и попытается уйти, наши люди отслеживают и такие попытки. У всех сотрудников стадиона есть допуск службы безопасности, но досматривают и их. Короче говоря, если Гомес попробует что-то предпринять, он влипнет задолго до того, как окажется внутри стадиона.

– Хорошо, – сказал Уокер. Он поёжился в своём пальто, хотя светило солнце.

– Что слышно из отдела убийств? – спросил Спрингер. – Есть что-нибудь новенькое?

Уокер покачал головой.

– Он отлично прячется. Кстати, вы допускаете мысль, что он мог замаскироваться или даже надеть какую-нибудь маску?

– Разумеется, – сказал Спрингер. – Сегодня для нас любой человек – потенциальный Томас Гомес, как бы он ни выглядел.

У Уокера зазвонил телефон. Наверняка Хансон: тот опаздывал, и Уокер уже однажды пытался ему набрать. Но на дисплее высветилось другое имя: Роубл Исак.

– Исак, – сказал Уокер. – Давненько не слышались. Послушай, я сейчас немного занят, это может подождать?

– Уокер, – сказал Роубл Исак своим рокочущим голосом, – думаю, вы согласитесь, сэр: то, что я должен вам сообщить, не терпит отлагательств.

– Да?

– Я в больнице, у Марко Данте – того самого торговца оружием, которого, как мы считаем, Томас Гомес пытался убить во вторник.

– Да-да, я знаком с этим делом.

– Мы здесь потому, что после нападения нам удалось обыскать гараж Данте, где нашлась целая гора нелегального оружия. Улики против него железные, но Данте выставил адвоката и требует сделку в обмен на информацию о Томасе Гомесе.

– И?

– Вопрос в том, насколько ценна для нас эта информация? И для вас тоже, ведь Гомес теперь ещё и подозреваемый в убийстве.

– Очень ценна, – сказал Уокер. – Очень. И ты прав, это срочно.

– Это всё, что мне нужно было знать. Я скоро свяжусь с вами.

– Спасибо, Роубл.

Они дали отбой.

– Где, чёрт возьми, Хансон? – спросил Спрингер.

– Сам хотел бы знать. Похоже, твой человек застрял в пробке.

«Твой человек». На том совещании JTTF, когда Спрингер ясно дал понять, что предпочитает видеть Хансона, а не Кей Майерс в качестве представителя отдела убийств, первым порывом Уокера было вмешаться и заявить, что это решение принимать ему. Но Майерс опередила его, сказав, что её это вполне устраивает. Конечно, он мог бы произвести замену и после совещания, но что-то во всём этом деле подсказывало ему этого не делать. Какое-то предчувствие, что этот Гомес – препятствие, о которое они могут сильно споткнуться. И в таком случае он предпочёл бы, чтобы удар принял на себя Хансон, а не Майерс. Это решение было столь же циничным, сколь и практичным. С другой стороны, что могло пойти не так?

Уокер не знал, но снова зябко поёжился на солнце.

– Эй, Спрингер, видишь, что там такое висит наверху?

Спрингер посмотрел вверх.

– Похоже на маленькую рыбку, – сказал он.

– На рыбку?

– Ага, на иглобрюха, знаешь ведь таких.

—

Кей встала пораньше, направилась в «Риальто» и опросила кассиршу и киномеханика – единственных двоих, кто работал накануне. Ничего особенного они добавить не смогли, кроме того, что погибший был завсегдатаем этого кинотеатра. И они – естественно – не могли назвать имена и адреса других посетителей. Кей сообщила им, что два криминалиста уже в пути и что «Риальто» не сможет открыться для публики, пока они не приедут и не сделают свою работу. Она уехала в сторону мэрии, раздумывая, стоит ли связаться с телепроповедником и узнать, не видел ли он чего или не слышал. Она решила подождать, пока криминалисты и судмедэксперты не представят свои выводы. Вместо этого, вернувшись в офис отдела убийств, она сделала то, на что решилась ночью, пока лежала без сна. Оказать Бобу Озу услугу. И – скорее всего – пустить собственную карьеру под откос. Она поднесла чашку кофе к губам, изучая экран компьютера. Это был список всех дел об убийствах с несколькими жертвами. Сначала она искала Переса и 1995 год. Обнаружив отчёт, она расширила область поиска. Сделав скриншот отчёта и результатов поиска, она нажала на иконку «Поделиться». Ввела адрес электронной почты Боба Оза. Секунду помедлила, а затем кликнула по кнопке «Отправить». Услышала характерный свист улетевшего письма – и словно услышала, как вместе с ним улетучиваются её собственные шансы на повышение.

Она тяжело выдохнула, словно до этого задерживала дыхание. В общем зале отдела стояла почти полная тишина; единственным звуком, который слышала Кей, был голос Джо Кьоса, сидевшего через несколько столов от неё и говорившего по телефону. Похоже, он отрабатывал какую-то наводку. И ей самой нужно было проверить одно сообщение, прежде чем уйти на выходные. Она посмотрела на часы. Поездка в Сидар-Крик к женщине, позвонившей с возможной зацепкой, субботним утром должна была занять не более сорока пяти минут.

Она уже направлялась к выходу, когда её словно что-то обожгло; она остановилась, развернулась и зашагала обратно к новому кабинету. К своему удивлению, она увидела, что покраска закончена. Банки и кисти исчезли. Она почувствовала смутное разочарование, но отмахнулась от него и вышла из здания.

—

Мэр Миннеаполиса Кевин Паттерсон разглядывал себя в большом зеркале спальни. В целом он остался доволен. Если камеры не установят слишком низко относительно трибуны, первые признаки второго подбородка не попадут в кадр. Волосы начинали редеть и седеть, да и сам он прибавил пару-тройку фунтов после переезда в самый просторный кабинет мэрии. Но в общем и целом возраст его щадил, не так ли? Многие искренне удивлялись, когда он говорил, что разменял шестой десяток, и уж точно не каждого можно было заподозрить в банальной лести мэру. Ладно, пускай у него не было стати политиков, которых народ любит всем сердцем. Или их харизмы. Но он знал: если правильно разыграть эту партию, место в Палате представителей будет у него в кармане.

– Только не красный галстук, – прервала его мысли Джилл. Его жена только что вошла в комнату, поправила узел и смахнула перхоть с его пиджака. – Как насчёт синего в чёрную полоску?

Кевин Паттерсон выбрал красный, потому что где-то вычитал: это так называемый галстук силы и власти, подающий подсознательный сигнал о том, что его владелец силён, держит всё под контролем и знает, что делает. Он понимал, что в итоге всё равно наденет галстук, предложенный Джилл, но мог, как и всегда, перед тем как уступить, сделать сам путь к этому чуть более занятным.

– Ты имеешь в виду, что иначе люди решат, будто их мэр переметнулся к республиканцам? – спросил он. – Или потому, что красный сделает меня более заметной мишенью?

– Кевин!

Он усмехнулся.

– Ну не заводись, дорогая. Посчитай охранников на улице – их вдвое больше обычного. Думай о хорошем. Говорят, на стадионе аншлаг, а всё, что от меня требуется, – сказать им ровно то, что они хотят услышать. Действующий мэр, купающийся в овациях, – как часто такое случается? Даже солнце светит. Знаешь что, Джилл? Думаю, этот денёк будет чертовски удачным.

Она рассмеялась, потрепала его по щеке, ослабила узел красного галстука и бросила его на кровать.

– Ты прав, – сказала она, открывая шкаф и доставая синий галстук. – Это будет отличный день. Только подумай: к тому времени, как мы все соберёмся днём, Квентин уже вернётся домой.

Дверь в их спальню распахнулась.

– Мам, Сири врёт, она говорит, что сегодня с нами в машине поедут двое охранников! – Это был Саймон, восьмилетний мальчик, самый младший из их четверых детей. Старшие трое были близки по возрасту, и когда родился Саймон, Сири, которой сейчас было четырнадцать, пришлось нелегко: ей никак не хотелось уступать статус младшего ребёнка в семье вместе со всеми полагающимися привилегиями.

– Сири говорит правду, – сказала Джилл. – Пойдём, Саймон, давай возьмём твою куртку, и мы поедем забирать Квентина.

– А где тогда буду сидеть я?

– На своём обычном месте.

– А куда едет папа?

– Папа едет выступать с речью, – сказала Джилл.

Кевин состроил в зеркале уморительную гримасу, изображая оратора, и Саймон рассмеялся. Джилл поцеловала мужа в щёку, и вскоре мэр услышал голос Саймона, спускавшегося вместе с матерью по лестнице:

– А можно Квентин переночует сегодня в моей комнате?

– Придётся вам с Сири бросить монетку.

– Нет, она жульничает!

Кевин проверил, правильно ли завязан синий галстук, присел на край кровати и зашнуровал туфли. Затем подошёл к окну и увидел, как Джилл, Сири и Саймон отъезжают на машине – большом, массивном «Шевроле Тахо». В радиоинтервью на одном автошоу его спросили, не водит ли он «Шевроле» из опасения растерять голоса избирателей, если пересядет на иномарку. Он ответил отрицательно: мол, по счастливому совпадению он – патриот своей страны, производящей лучшие автомобили в мире. Другой причины он не назвал: он считал, что его семья будет в куда большей безопасности в отечественном тяжеловесе, случись ему когда-нибудь столкнуться с легковушкой иностранного производства. «Шевроле» скрылся из виду, и Кевин Паттерсон перевёл взгляд на маленький деревянный крест среди деревьев у каменной ограды, опоясывавшей участок. Ограда эта была излишеством – шансы чужака подобраться к дому оставались минимальными, поскольку их особняк располагался в закрытом посёлке: огороженной зоне с круглосуточными патрулями и служебными собаками, оберегавшими около двухсот обитателей семидесяти резиденций. Поначалу Кевин Паттерсон не слишком одобрял саму концепцию закрытых посёлков, но с углублением пропасти между богатыми и бедными росла и потребность в защите. В 1980 году в Соединённых Штатах насчитывалось около пяти тысяч таких закрытых сообществ, а к рубежу веков их число выросло вчетверо. Бог весть, сколько их теперь. Но в современном мире людям требовалась защита от собственных соседей. В этом заключалась простая и жестокая правда. Способ справиться с бедой был столь же прост: требовалось лишь сгладить экономическое неравенство. Именно к этой цели стремились Демократическая партия и Кевин Паттерсон. На это уйдёт немало времени – это было очевидно, – и Кевин порой чувствовал себя Сизифом[43]43
  Сизиф – в древнегреческой мифологии коринфский царь, обречённый вечно вкатывать на гору тяжёлый камень, который у самой вершины срывался вниз; символ бесконечного и безрезультатного труда.


[Закрыть], читая удручающие отчёты о том, как углубляется имущественная пропасть и как даже семьи среднего класса сводят концы с концами. За последние тридцать лет сверхбогатые обогатились ещё баснословнее, тогда как реальные доходы среднего класса топтались на месте на фоне взлетевших цен на образование, медицину и жильё. Когда молодёжь лишается возможности оплатить учёбу, они теряют равные шансы на старте и закрывается доступ к мечте, обещанной их страной. Но Кевин Паттерсон верил в лучший мир, искренне верил. Точно так же он верил в свободу личности. И именно поэтому на пути к этому лучшему миру он отстаивал право трудолюбивых граждан защищать собственную жизнь и имущество. Вопреки домыслам некоторых соратников по партии, его поддержка НРА вовсе не была циничной попыткой набрать дешёвых политических очков.