Текст книги "Час волка (ЛП)"

Автор книги: Ю Несбё

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц)

– Умница. Спокойной ночи.

– И тебе. – Она открыла дверцу машины. Собиралась выйти. Но помедлила. – Слушай.

– Да?

– Тебе не стоит пытаться выбить её из головы через постель с другими. Я имею в виду твою бывшую.

Он облизнул губы, словно пробуя эту мысль на вкус.

– Ты уверена?

– Да. Не стоит тащить за собой на дно других, когда сам тонешь.

Она увидела, что он собирается что-то ответить, попытаться отшутиться. Но в следующее мгновение его словно что-то обожгло изнутри, и лицо исказилось от боли. Это точно был не один из его приемов для обольщения женщин, и ей безумно захотелось протянуть руку и коснуться шишки у него на лбу. Вместо этого она просто вышла из машины. Затем повернулась и заглянула в салон.

– Спасибо, что подвез, Боб.

– И тебе спасибо. До встречи.

– Хорошо. Но без…

– Без чего?

– Я серьезно насчет того, чтобы не пить кофе. Ладно? Никаких ухаживаний.

Он широко улыбнулся.

– Я тебя услышал, Лиза.

Она захлопнула дверцу и направилась к дому. Знала, что он смотрит ей вслед. А потом услышала, как машина уехала.

Глава 12

Хансон, октябрь 2016 года

Попрощавшись с Кьосом, Олав Хансон пересек парковку. Посмотрел на часы – подарок из давно ушедших времен. Он уже жалел, что выпил те три бокала пива. Или их было четыре? Во-первых, существовал риск, что его остановят, и понимал, что рано или поздно наткнется на какого-нибудь ретивого молодого полицейского, для которого тот факт, что за рулем сидит коллега, не будет иметь никакого значения. Сейчас подрастало новое поколение, не уважавшее старые правила. Во-вторых, Вайолет опять начнет пилить. Женщины как собаки: чем они меньше, тем больше от них шума. Но, с другой стороны, Вайолет и была одной из причин, почему после работы ему требовалось несколько часов одиночества – либо в баре, либо на берегу реки с удочкой. Как он вообще с ней связался? Разве он не должен был разглядеть тревожные звоночки еще тогда, когда она прямо заявила, что ноги Шона – взрослого сына Олава от первого брака – не будет в их доме? Она и слушать не хотела объяснений Олава о том, что у Шона есть определенные трудности. Она просто поставила его перед выбором: либо она, либо сын, без лишних разговоров. И он сделал свой выбор. Ошибочный. Точно так же, как ошибся уже дважды, с двумя разными женщинами. Шагая по парковке, Олав невольно усмехнулся. Череда неверных решений – разве не в этом была вся его жизнь? С его-то задатками и шансами на старте он уже должен был владеть миром. Если бы не больное колено и не один неверный выбор, сделанный более тридцати лет назад. Его так и не поймали, но слухи тогда ходили вовсю. Этого оказалось достаточно, чтобы в следующий раз, когда пора было повысить очередную пешку, его преспокойно обошли.

А потом, разумеется, начальству стало гораздо выгоднее продвигать кого-то вроде Кей Майерс. Женщина, чернокожая, да еще, скорее всего, лесбиянка – идеальный вариант для боссов, чтобы поставить галочки во всех графах «разнообразия». Разнообразие, черта с два: из-за него белым гетеросексуальным мужчинам теперь приходится вкалывать вдвое усерднее, чтобы добиться тех же результатов. Но споткнулся Олав Хансон вовсе не об это – он сам подставил себе подножку. И всему виной был один короткий миг слабости, одно-единственное роковое решение, принятое тридцать лет назад. Жалел ли он об этом? Конечно, жалел, но раз уж выпустил джинна из бутылки… Да, он успел соскочить до того, как поезд окончательно сошел с рельсов. И в последующие годы бывали моменты, когда он жалел даже об этом. Жалел, что не ушел красиво. Вместо этого ежедневное раскаяние, унизительные подозрения и горечь разъедали его изнутри, превращая великана, которым он когда-то был, в человека, с которым даже такая мегера, как его жена, позволяла себе говорить свысока.

Олав достал ключи от «Форда Мустанг». Не то чтобы они помогали найти машину на парковке – та была настолько старой, что запирать и заводить ее приходилось по старинке ключом. Когда он только купил ее, расплатившись наличными, она была настоящей красавицей. В те времена, когда он мог оплачивать ужины и отпуска, а Вайолет считала его чертовски крутым мужиком.

Из промежутка между двумя машинами бесшумной тенью вынырнула фигура.

Дай-Мэн.[22]22
  В оригинале игра слов: кличка Die Man построена на созвучии со словом diamond («алмаз», «бриллиант») и глаголом die («умирать», «смерть»).


[Закрыть]

Именно эта мысль первой пришла Олаву в голову при виде надвинутого капюшона. В те годы, когда он патрулировал улицы, капюшон всегда был достаточным поводом, чтобы остановить прохожего, и удивительно часто это приводило к изъятию нелегального оружия, наркотиков или задержанию тех, кто числился в розыске. Только когда он заметил блеск ножа, Олав усомнился в том, что перед ним Дай-Мэн. И его ошибка подтвердилась – к счастью для него, – когда он услышал дрожащий голос:

– Давай деньги!

Голос принадлежал мальчишке, да и стоял тот так далеко, что ему пришлось бы сделать как минимум два шага, прежде чем пустить в ход нож. Дай-Мэн никогда не отправил бы перепуганного дилетанта на дело без пушки.

– Спокойно, кошелек у меня здесь, – сказал Олав, запуская руку под куртку. Мальчишка не возражал. Олав выхватил из наплечной кобуры пистолет SIG Sauer P320 и навел на него.

– Не дергайся, или я убью тебя, – произнес он спокойно, но очень отчетливо. По его опыту, простое и точное слово «убью» действовало куда сильнее, чем любые крутые фразочки вроде «вышибу тебе мозги» и прочие подобные эвфемизмы.

Фигура дернулась. Сработал инстинкт бегства – рефлекс борьбы уже испарился.

Но он остался на месте. Победила реакция оцепенения.

Определенно любитель. Профессионал знал бы: шансы на то, что кто-то станет стрелять в спину удирающему незадачливому грабителю, вооруженному лишь ножом, ничтожно малы.

– Я полицейский, – сказал Олав. Свободной рукой он отодвинул полу куртки, чтобы парень увидел жетон на ремне. – Брось нож и подними руки. Живее, а не то я тебя прикончу – руки так и чешутся!

Мальчишка подчинился, и Олав почувствовал то, чего не ощущал уже много лет. Смесь азарта и ледяного спокойствия. Контроль над критической ситуацией. Чувство полного владения положением. Именно в этом он когда-то был так хорош – на футбольном поле, в патруле и в первые годы работы детективом убойного отдела. Возможно, даже слишком хорош. Он начал верить, что способен контролировать абсолютно всё.

Нож со звоном упал на асфальт, и когда мальчик поднял руки над головой, капюшон сполз назад. Олав чуть не вздрогнул. Не только оттого, что паренек был совсем еще юн, но и потому, что на долю секунды он напомнил ему Шона. Да, тот был моложе и к тому же чернокожий, но следующая мысль всё равно пришла сама собой: на месте этого подростка вполне мог оказаться Шон. И оставалось лишь надеяться, что Шон еще не сделал тот неверный выбор, какой стоящий перед ним парень сделал сегодня вечером. Нижняя губа мальчика дрожала, словно такой исход – поражение – не стал для него сюрпризом. Сколько ему может быть лет? Шестнадцать? Семнадцать? Один в жестоком мире уличных банд, с ножом в руках там, где все давно ходят с огнестрелом; зеленый новичок, в то время как четырнадцатилетние пацаны здесь уже имели за плечами по три-четыре перестрелки. Наверное, это было не первое его правонарушение, но, скорее всего, первый грабеж – по крайней мере, выглядело это именно так. Он сделал тот самый решительный шаг в мир, которому не принадлежал, но где дверь за его спиной захлопнется. Тот единственный неверный выбор, о котором ему придется вспоминать всю оставшуюся жизнь. Маловероятно, пожалуй, но отнюдь не исключено.

– Как тебя зовут? – спросил Олав.

Мальчишка оторвал взгляд от пистолета, поднял глаза на Олава и промолчал.

– Хватит и просто имени, – сказал Олав.

Парень сглотнул.

– Эллиот, – выдавил он со слезами в голосе.

– Ладно, послушай меня, Эллиот. Зачем тебе нужны деньги?

– Нужны?

– На наркоту? Или для больной матери?

– На кроссовки, – ответил мальчик.

– На кроссовки?

– На новые «найки».

Олав не удивился. Он лишь раздраженно вздохнул.

– И сколько они стоят?

– Стоят?

– Примерно?

– Двести сорок один доллар.

– Ясно, – сказал Олав. Он достал бумажник, гадая, не делает ли прямо сейчас очередной неверный выбор. Опустил пистолет и отсчитал купюры. – Вот двести, это всё, что у меня есть. Этого хватит, чтобы?..

Мальчик нерешительно кивнул. Вид у него был такой, словно он пытался понять, в какую ловушку его заманивают.

– Единственное, о чем я прошу, – пообещай мне… нет, пообещай самому себе одну вещь. Пусть эта ошибка станет единственной, которая сойдет тебе с рук. Как маллиган[23]23
  Маллиган (англ. mulligan) – в неофициальных правилах гольфа возможность переиграть неудачный первый удар без начисления штрафного очка; в переносном смысле – второй шанс, право на одну ошибку.


[Закрыть] в гольфе, понимаешь?

Олав увидел, что мальчик его не понял. Он протянул ему деньги.

– Иди и купи себе эти кроссовки, Эллиот. Но каждый раз, завязывая шнурки, помни: ты получил их, чтобы убежать от той жизни, которая гонится за тобой по пятам. И я надеюсь, ты победишь, парень.

Эллиот выхватил купюры и в следующее мгновение растаял в темноте.

Олав так и остался стоять. Он слышал собственное тяжелое дыхание и понимал, что пульс частит куда сильнее, чем ему казалось. Он знал, что никогда не сможет рассказать Вайолет о том, что сейчас произошло. Она не поймет – скажет, что он выбросил деньги на ветер, да еще и наградил преступника просто за то, кто он есть. Олав не смог бы объяснить ей и то, что в этот момент думал о Шоне и надеялся, что, возможно, судьба вознаградит его поступок, подарив его собственному сыну еще один шанс. Вайолет бы просто покатилась со смеху, а Олав ненавидел, люто ненавидел этот ее смех.

Глава 13

Radica 20Q

Боб ехал без цели. Выключил плейлист. Тот надоел ему до смерти. Он слишком долго стоял на повторе – точь-в-точь как и он сам. Радио было настроено на волну тяжелого рока, и вокалист сыпал привычными тупыми и агрессивными штампами. На этот раз о парне, от которого ушла женщина. Он мчится по шоссе, похотливый, как кобель, готовый сжечь любой дом на своем пути, вцепился своей бабе в горло и разбил ей лицо.

– Это был Тед Ньюджент с песней «Stranglehold», – произнес диджей с обязательной хрипотцой прожженного рокера в голосе. – И радуйтесь, народ: всего через четыре дня прямо здесь, в нашем родном Миннеаполисе, стартует ежегодная конференция НРА[24]24
  НРА (англ. NRA, сокр. от National Rifle Association) – Национальная стрелковая ассоциация США, влиятельная общественная организация, отстаивающая право граждан на владение и ношение огнестрельного оружия.


[Закрыть], и Ньюджент тоже там будет!

– Вместе с еще восемьюдесятью тысячами участников, – подхватил его соведущий. – По-моему, со стороны НРА очень щедро проводить свою конференцию у нас, учитывая жесткие законы о контроле над оружием в нашем штате. В других-то штатах можно хотя бы автомат себе купить!

Смех.

– Я тут читаю программу: намечаются семинары, встречи, показательные стрельбы и выставки короткоствольного оружия. Как думаешь, Фил, Кевин Паттерсон сам покажет класс в стрельбе?

– Надеюсь, что нет, Отис. Но в субботу наш многоуважаемый мэр Кевин Паттерсон лично откроет конференцию на стадионе «Ю-Эс Банк Стэдиум». Если хотите приобрести билеты, мы рекомендуем вам…

Боб выключил радио. Глубоко вздохнул. И тут ему в голову пришла мысль: если он сейчас утопит педаль в пол и дождется сотни на спидометре, а потом закроет глаза, то ему больше не придется встречать новый день. Он отогнал это наваждение, но был потрясен. Он уже не впервые думал о самоубийстве, но впервые эта мысль не напугала его сразу же, а показалась почти заманчивой. Что ж, ладно, теперь его пугало именно то, что ему не было страшно. Он выпрямился на сиденье. Надо что-то делать. Барменша была права. Ему нужно сменить курс.

Боб протянул руку и снова включил радио.

Попытался собраться с мыслями. Томас Гомес. Квартира. Почему он всё время возвращается к этой квартире? Было ли там что-то замеченное им – деталь, которую зафиксировало подсознание, но так и не смогло вытолкнуть на поверхность? Он перебирал детали одну за другой. Диван. Шкафчики. Шприц. Ванная. Кот. Соседи. Нет, всё не то. Запах? Обстановка? Нет, тоже нет. Дело было в чем-то… во всей картине целиком. Или в пустоте. Она что-то ему напоминала. Но что?

—

Шел второй час ночи, когда Боб медленно катил сквозь ночную тишину улиц Филлипса. Мимо крошечных одноэтажных домиков. Некоторые из них были лачугами, некоторые – с заколоченными досками окнами, но попадались и ухоженные дома за свежеокрашенными белыми заборами и табличками с надписью «Нам не всё равно»[25]25
  «Нам не всё равно» (англ. We Care) – популярный лозунг общественных программ безопасности и соседского дозора в американских городах.


[Закрыть]. Риелторы, пытавшиеся завлечь покупателей из других городов, любили подчеркивать, насколько близко Филлипс расположен к центру, сколько в нем парков и что это один из самых этнически разнообразных районов города, где живут иммигранты со всего мира. Но они никогда не писали о том, насколько Филлипс беден, сколько здесь орудует банд, что после захода солнца в парки лучше не соваться, а на Блумингтон-авеню, где торговцы наркотиками стоят у каждого второго дома, жителям приходится собирать с газонов использованные шприцы, прежде чем подстричь траву. Боб проехал мимо группки дилеров на углу Блумингтон и 29-й улицы. Этническая троица, прямо как в рекламе «Бенеттон»: черный, белый и смуглый, – риелторы не соврали. Троица молча провожала взглядом его машину. Двое были совсем подростками, но третий, латиноамериканец в шляпе порк-пай, выглядел ближе к тридцати. На стене дома над ними красовалось граффити – символ банды X-11.

Боб припарковался у обочины и вышел. Вдохнул свежий, бодрящий ночной воздух. Прошел через калитку к двухэтажному кирпичному дому, зажатому между соседними одноэтажками, вошел в арендованную им двухкомнатную квартиру и попытался не замечать прогорклый запах, который поселился здесь задолго до его переезда. Он повесил пальто и пиджак за дверью, не включая свет. Он жил тут слишком мало, чтобы научиться отсекать привычные шумы, и этой ночью они доносились как сверху, так и из соседней квартиры. Наверху ругались, а слева долбил хип-хоп с вибрирующими басами. В ванной соседей было слышно еще отчетливее: трубы отлично проводили звуки. Боб ополоснул лицо холодной водой и, чистя зубы, принялся разглядывать шишку на лбу. Ссадина уже наливалась синевой, и он надеялся, что за ночь синяк проявится еще отчетливее. Он открыл зеркальную дверцу аптечки. Достал розовую блистерную упаковку таблеток. Она была не вскрыта, и, судя по дате, он не выпил ни одной таблетки с июля. Он взвесил ее на ладони. Поколебался. Затем убрал упаковку обратно, прошел в спальню и лег на кровать в темноте. Достал с полки за кроватью пластиковый шар размером с бейсбольный мяч. Это была электронная игрушка – «Radica 20Q». Ты загадывал что-то конкретное, а затем нажимал «Да» или «Нет», отвечая на двадцать вопросов, которые появлялись на маленьком экранчике. В девяти случаях из десяти она распознавала, когда ты лжёшь. В случае Боба – в десяти из десяти, потому что ответом неизменно была «бывшая девушка». Он решил загадать что-то другое и выбрал «самоубийство». После двадцати вопросов «Radica 20Q» сдалась. Боб заподозрил, что создатели просто исключили это слово на этапе программирования.

Он прислушался к звукам Филлипса. Смех на улице, яростный крик, звон бьющегося стекла, рев автомобильного двигателя. Соседи, которых никогда не было слышно днем. За руганью взрослых он различил плач маленькой девочки. Звук был тихим, но в то же время настолько отчетливым, что заглушал всё остальное. Да, он хотел покончить со всем этим, сбежать от этой жизни, от Боба Оза. Но доставит ли он им такое удовольствие? Нет, пока нет. Он сменит курс. Переключит канал. Изменит фокус, имя, дату, себя, саму жизнь. Но больше, чем будущее, он хотел изменить прошлое. Не всё подряд, а только свое собственное. Ведь прошлое – это всё. Разве не говорил так кто-то однажды?

Он расстегнул рубашку и, снимая брюки, нащупал что-то в кармане и достал. Визитная карточка. Майк Лунде – таксидермист. Он подумал о той канарейке. Что за люди заказывают чучела своих питомцев?

Боб Оз закрыл глаза, глубоко вздохнул и настроился на очередную бессонную ночь. И пока он лежал так, разгадка наконец всплыла на поверхность: что именно напоминала ему квартира Томаса Гомеса. Вот эту. Его собственную. Пустота здесь была в точности такой же.

Глава 14

Центр города, сентябрь 2022 года

Я стою, прижавшись лицом к витринному стеклу, и заглядываю внутрь «Town Taxidermy». В полумраке мастерской я едва могу различить вставшего на задние лапы медведя и оленя с мощными рогами. Мастерская откроется только через час, да и договоренность с владельцем у меня вовсе не на сегодня – я просто хотел взглянуть, раз уж проезжал мимо.

Мне думается, какая это странная профессия – воссоздавать то, чего уже нет. Хотя несколько месяцев назад, когда я разговаривал со здешним таксидермистом, он настаивал, что его дело – не воссоздавать, а создавать. Что это не точное воспроизведение прошлого, а художественный вымысел. Нечто, способное рассказать историю, поместив ее в особый контекст, где ее можно прочувствовать, – и оттого порой более правдивое, чем холодные, разрозненные факты.

И тогда меня осенило: ведь именно этим я и занят в книге, которую пишу. Я – таксидермист.

Глава 15

Таксидермия, октябрь 2016 года

В девять утра Боб стоял на узкой улочке в центре города. Он посмотрел на вывеску над дверью мастерской:

«Town Taxidermy».

В витрине стоял на задних лапах черный медведь, а вокруг него, словно придворные, замерли птицы и разнообразные грызуны, которые, как предположил Боб, относились к местной фауне.

Когда он вошел, колокольчик над дверью слабо звякнул. Но стоило ему умолкнуть, а двери закрыться за спиной, Боб заметил, насколько здесь тихо. Мертвенно тихо. «Тихо, как в могиле», – подумал он, оглядывая чучела безмолвных животных. Олень, рысь. Оскалившаяся росомаха. Несколько птиц. Насколько он мог судить, они были идеальными копиями тех живых существ, которыми когда-то были. Он останавливался перед каждым по очереди. Какими же живыми они казались. Словно у каждого была своя история, которую он мог бы поведать. Совсем не похожие на те трупы, к которым он привык. Жертвы убийств – на лицах которых застыл страх или, возможно, боль, – скрывали куда больше, чем открывали, унося с собой тайны, вырвать которые было его работой. Боб замер, разглядывая сову, которая отвечала ему пристальным взглядом. И ему подумалось, что здешняя тишина вовсе не была гнетущей, она была… умиротворяющей. Освобождающей. Бальзамом для слуха и души.

– Доброе утро. – Улыбающийся мужчина с лавровым венком волос вокруг лысой макушки вышел из подсобного помещения, на ходу снимая латексные перчатки. – Простите, что заставил вас ждать, я как раз был занят довольно сложной работой в мастерской.

– Всё в порядке, – ответил Боб. – Майк Лунде?

– Именно так.

Боб показал свое удостоверение.

– Быстро же вы, должен сказать, детектив… – Он наклонился ближе и прочитал фамилию вслух. – …Оз?

– Мой прадед так адаптировал свою норвежскую фамилию. А-а-с-с. Произношение то же самое. По крайней мере, так утверждают наши норвежские родственники.

– Всё верно. Две «А» в норвежском произносятся как «А» с кружочком сверху. То есть как «Å».

– Вы говорите по-норвежски?

– Нет-нет. – Майк Лунде рассмеялся и покачал головой. – Про букву «Å» мне рассказал дедушка.

– Понятно. Ну, конечно, мой прадед не мог знать, что Фрэнк Баум однажды напишет детскую книжку про волшебника.

– Точно. Но полагаю, в детстве это было не самое худшее прозвище, каким вас могли дразнить?

– Волшебник страны Оз? Пожалуй, лучше, чем альтернатива. От клички «волшебник задницы» отмыться было бы куда сложнее.

Майк Лунде искренне рассмеялся. В этом звуке было что-то мелодичное и обезоруживающее. Возможно, на фоне безмолвия застывших животных этот смех заставил Боба подумать о пении птиц в бескрайнем лесу.

– Я здесь по поводу вашего клиента, Томаса Гомеса, – сказал Боб. – Вчера я нашел вашу визитку в его квартире. Его соседка, миссис Уайт, упомянула, что порекомендовала вас Гомесу.

– А, понятно, – произнес таксидермист. – А я подумал, что вы пришли из-за моего звонка.

– Вашего звонка?

– Я увидел в газете, что вы ищете Томаса Гомеса. И позвонил в полицию, оставил сообщение. Э-э… наводку, кажется, так это называется? Это было всего… – Он посмотрел на часы. – Два часа назад. Вот почему я сказал, что вы быстро.

– Если это касалось Гомеса, до нас в убойном звонок, скорее всего, не дошел – его наверняка перенаправили в отдел нападений, поскольку жертва выжила. Что вы сказали в своем сообщении?

– Что Томаса Гомеса здесь ждет готовый заказ. Кот.

– Понятно. Что-нибудь еще?

– Что-нибудь еще?

– Что еще вы можете рассказать нам о Томасе Гомесе?

– Например?

Боб ничего не ответил, лишь пристально посмотрел на Лунде. Ему сразу понравился этот человек. В нем чувствовалась прямота и естественность. Из тех людей, что звонят в полицию просто потому, что так правильно поступить. Но было очевидно и то, что он не договаривает. Боб не отводил взгляда от голубых глаз Лунде, позволяя тишине работать на себя в ожидании признаков нервозности. Но Лунде, казалось, ничуть не тяготился молчанием. И когда он наконец заговорил, его голос звучал спокойно и уверенно:

– Я понятия не имел, что он собирается в кого-то стрелять, если вы об этом. То есть если именно Томас на самом деле стрелял в того человека.

Боб кивнул. Он принялся разглядывать сову. Перья выглядели настолько яркими, а глаза такими живыми, что он ничуть не удивился бы, если бы птица вдруг взлетела с подставки, на которой сидела.

– Значит, вы знакомы с Томасом Гомесом? Я имею в виду, не просто как с клиентом?

– С чего вы взяли?

– Томас Гомес – очень распространенное имя. В газете не было ни фотографии, ни рисунка, однако вы сразу поняли, что речь идет именно о вашем Томасе Гомесе. Вы звоните с наводкой, но тут же выражаете сомнение в том, что стрелял именно он. И вы только что назвали его по имени.

Таксидермист потер подбородок.

– Жена всегда говорит, что лжец из меня никудышный. Советует больше практиковаться. – Он беспомощно улыбнулся. – Ну да, я действительно знаю Томаса куда ближе, чем просто клиента.

– Почему вы не сказали об этом сразу?

Майк Лунде вздохнул.

– Я думал, достаточно будет исполнить гражданский долг и сообщить информацию, которая, как мне казалось, имеет отношение к делу.

– Значит, он ваш друг?

– Не друг. Я…

– Да?

– Мне нравится узнавать своих клиентов поближе. Понимать, чего они хотят, приходя сюда. Что они на самом деле ищут. Даже если они сами не до конца отдают себе в этом отчет.

– И что же на самом деле ищет Томас Гомес?

Лунде потер шею.

– Это довольно долгая история, детектив Оз. – Он произнес фамилию с правильным норвежским произношением. – История, которую он поведал мне по секрету. И я сомневаюсь, что она хоть как-то приблизит вас к вашей цели.

– Позвольте мне самому судить об этом, Лунде.

– Разумеется, но разве я сам не должен рассудить? Я признаю, что гражданский долг обязывает помогать полиции в поимке опасных преступников, но я должен сопоставить это с тем, что Томас Гомес рассказал мне о себе, рассчитывая на то, что это останется между нами.

– Насколько мне известно, таксидермисты не дают клятвы о неразглашении, господин Лунде. А у нас тут невинный человек борется за жизнь на больничной койке. – Боб не заметил, чтобы Лунде распознал ложь. – У вас есть предположения, где может находиться Томас Гомес?

– У меня есть его адрес в Джордане. Именно благодаря ему я и понял, что в газете пишут о том самом Томасе Гомесе. Но полагаю, сейчас его там нет.

– Верно, его там нет.

– В таком случае, помимо этого, у меня нет ни малейшего понятия, где он может находиться, увы. Или к счастью.

– К счастью?

Майк Лунде снова вздохнул, стряхивая перчаткой пылинку с клюва совы.

– Я оказался перед сложной дилеммой. Должен признаться, я подумывал вообще не звонить в полицию.

– Почему?

– Потому что мне хочется верить, что он хороший человек.

– Хорошие люди не пытаются убивать других.

– Справедливое возражение.

– И тем не менее вы всё же позвонили нам, господин Лунде. Значит, вы понимаете, что Гомеса необходимо арестовать.

– О, разумеется. Беда в том, что разум и чувства не всегда согласуются друг с другом.

– Ну, мы определенно не можем позволить чувствам принимать за нас решения. – Боб достал блокнот. – Что вы можете нам рассказать?

– Хм. А вы так уверены в этом, Оз?

Боб поднял глаза.

– В том, что мы не можем позволить чувствам решать?

– Да. Можете ли вы быть уверены, что решения принимают не чувства, а разум мы подключаем уже постфактум, чтобы рационализировать сделанный выбор и убедить себя, будто это действительно было взвешенное решение ума?

– Да, я в этом вполне уверен.

– Что ж, вид у вас действительно весьма уверенный. – Лунде улыбнулся. – Томас Гомес впервые пришел сюда три месяца назад. Он хотел сделать чучело своего кота.

– Он был… э-э, мертв?

Лунде коротко хохотнул.

– Да. Он лежит в морозильнике в подвале, если хотите взглянуть. Болезнь, так что естественные причины.

– И?

– Он не мог себе позволить заплатить ту цену, которую я обычно беру за такую работу.

– Ваши услуги так дороги?

– Смотря от чего.

– Зависит от животного? Канарейка ведь не может стоить слишком дорого.

– От клиента. Если речь идет о питомце, который был им очень дорог, мне приходится снижать цену.

– То есть вы сделали скидку. Чувства взяли верх над здравым смыслом?

– Возможно, но мне всё-таки нужно как-то зарабатывать на жизнь. Полгода назад я получил крупный, очень выгодный заказ, из-за которого мне пришлось отложить всё остальное, пока я его не закончу, так что я, надеюсь, не слишком наивен. Как бы то ни было, господину Гомесу пришлось подождать.

– Когда вы общались с ним в последний раз?

– Мне нужно свериться с календарем.

– А как же список звонков в телефоне?

– Мы никогда не говорили по телефону – я даже не знаю, есть ли он у него. Секундочку.

Лунде скрылся за дверью, и Боба Оза снова поразила царившая здесь тишина. Почему она так сильно ему нравилась? Было ли это ощущением остановившегося времени – когда находишь миг, замерший без движения вперед или назад, в котором ничего не происходит? В котором всё кажется безопасным?

Лунде вернулся. На кончике его носа теперь сидели маленькие очки, и он вглядывался в книгу в коричневом кожаном переплете.

– Так, посмотрим…

– Не против, если я запишу это на диктофон, для протокола?

– Разумеется. Таксидермия слова.

– Простите?

– Я навещал Томаса Гомеса седьмого октября.

– Навещали его?

– Он пригласил меня на домашний чили кон карне.[26]26
  Чили кон карне (исп. chili con carne – букв. «чили с мясом») – традиционное блюдо техасско-мексиканской кухни, пряное густое стью из мяса, фасоли и острого перца чили.


[Закрыть] Было очень вкусно.

– Вы часто бываете дома у своих клиентов?

– Не всегда, но по возможности мне нравится видеть, где будет выставлена моя работа. Смотреть, какие есть условия, и узнавать, в каких местах питомец любил бывать чаще всего, каким его привыкли видеть хозяева. Это помогает определиться с финальной позой готового чучела. И освещение имеет важное значение. Его должно быть достаточно, чтобы подчеркнуть детали, но не слишком много, чтобы работа не выцветала.

– Вы подходите к этому очень серьезно?

Лунде посмотрел на Боба поверх очков.

– Я стараюсь относиться к этому так же серьезно, как и мои клиенты. Считаю, что обязан им этим. Хотя, конечно, – он иронично улыбнулся, – случается, что я воспринимаю вещи даже серьезнее, чем они. Так что мне нужно слушать. – Он перелистнул страницу календаря. – К тому моменту мы встречались в мастерской три… нет, четыре раза, судя по записям.

– И что вы делали? Если кот всё еще лежал в морозилке.

– То, что я сказал.

– Что именно?

– Я слушал.

Боб Оз медленно кивнул.

– То, что он рассказывал о коте?

– То, что он рассказывал.

Боб положил ручку.

– И что же он рассказывал? Люди, с которыми я уже беседовал, утверждали, что Томас Гомес – человек немногословный.

Лунде пожал плечами.

– На это ушло время. Но в конце концов заговаривают все.

– Да неужели? Почему же со мной они этого не делают?

Лунде улыбнулся.

– Возможно, потому, что они знают: вы хотите услышать только одно – признание. Гомес рассказал мне, что он и его семья приехали в Миннеаполис с юга как нелегальные иммигранты.

Боб снова взял ручку.

– Значит, у него есть семья? У вас есть их имена и адреса?

– У него была семья. Хотя и Гомес, и его жена имели высшее образование, денег у них было немного. Они жили в крошечном доме в Западном Филлипсе и как-то раз ужинали в ресторане, когда две банды открыли стрельбу друг в друга прямо внутри. Подростки со стволами. Его жена попыталась прикрыть маленького сына на полу, а Томас бросился к выходу с дочерью. Она была в инвалидном кресле. Он вытащил ее на улицу и почти успел укрыться за машиной, когда двое парней выскочили следом и выстрелили Томасу в ногу. Он упал, и следующая пуля, предназначавшаяся ему, попала в спинку инвалидного кресла. К тому моменту его жена и сын уже были казнены. Парни уже собирались прикончить Томаса, который пытался подползти к дочери, но тут подъехала первая патрульная машина, и они сбежали. Дочь умерла на руках у отца.

Боб почувствовал внезапную боль в челюсти и понял, что стиснул зубы.

– Позже полиция заявила Томасу, что банды обычно стреляют только друг в друга.

Боб прижал палец к щеке у самой челюсти и сильно надавил.

– Всё верно. И о свидетелях они, как правило, тоже не беспокоятся.

– Томас спросил меня, что я об этом думаю, почему они расстреляли его семью.

– И что вы ответили?

– Я сказал ему правду: что не знаю. А вы как думаете, детектив Оз?

Боб посмотрел в окно, за которым шла пара, держась под руку – она положила голову ему на плечо, – и ему потребовалось мгновение, чтобы отогнать нахлынувшее воспоминание.

– Всё дело в цифрах, – сказал Боб. – Они вкалывают рядовыми боевиками в «Черных волках», X-11 или какой-нибудь другой банде, где им платят по три доллара в час за то, что они торчат на углах улиц, отмораживая себе яйца и приторговывая крэком и метом. Каждого четвертого из них убивают на этой работе. Поэтому всё дело в том, чтобы подняться по цепочке: стать бегунком, начальником охраны или казначеем банды. Тогда ты сразу начинаешь получать в десять раз больше и имеешь куда больше шансов выжить. Но чтобы туда пробиться, нужно заставить себя заметить. А самый быстрый способ выделиться – показать, что ты готов убивать.

– Интересно. И вы знаете это по собственному опыту?

– Я знаю это потому, что прочел в статье об экономике наркоторговли.

– Понимаю. Значит, дело просто в экономике?

– В экономике и стимулах. Мораль говорит о том, каким бы мы хотели видеть этот мир, а экономика – о том, как он устроен на самом деле.

Лунде кивнул.

– Похоже, вы не согласны, – заметил Боб и заглянул в свои записи.

– Вы, вероятно, хотите услышать больше о Гомесе?

– Мы не торопимся, пока понятия не имеем, где он. Продолжайте.

– Хорошо. Что ж, по-моему, они стреляют просто потому, что могут. Потому что для них не существует границ. И у них есть это невероятное оружие. Ведь стрелять – это приятно, разве нет?