Текст книги "Я признаюсь во всём"

Автор книги: Йоханнес Марио Зиммель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 24 страниц)

12

Премьера в понедельник была связана для меня с большим волнением. Причиной этому был некий Иозеф Герман. Это был неизвестный пятидесятилетний опустившийся актер, который так и не смог добиться признания и глупо и безнадежно двигался навстречу глупому и безнадежному закату жизни. Никто не знал, на что он жил. И прежде всего – на что он пил. Беспрестанно и безмерно. Конечно, он пил всегда по какому-то поводу, чтобы не сказать – по праву, но для его окружения это не всегда было приятно. Иозеф Герман был единственным актером в труппе старше двадцати пяти лет. Феликс пригласил его потому, что чувствовал большую жалость к старому комедианту, который целыми днями пьяный слонялся по кафе «Шуберт», жалуясь на свое бедственное существование. К тому же в пьесе была роль старого нищего, которого не мог сыграть ни один из молодых актеров. По пьесе у нищего должна быть белая борода. На репетициях все еще было нормально. Герман был немытым чудаком, который всем не очень нравился. Как только он получал свои очень небольшие деньги и свой джин, он становился совершенно счастлив. Мы считали, что, даже будучи уже достаточно пьяным, он еще мог произносить свой текст. Кроме того, он играл нищего, который сидел на земле. То есть он не должен был стоять.

Вечером в понедельник уже в пять часов я был в театре. Я так волновался, что беспрестанно курил, бегал туда-сюда и изрядно потел. Все пытались успокоить меня, но это не помогало. Иоланта пришла около семи. Она выглядела очень хорошо, на ней было черное вечернее платье с меховой накидкой. Все уважительно приветствовали ее. Она сразу начала хлопотать вокруг меня, с юмором и пониманием. Она заставила меня выпить коньяку. Мы сидели в крошечном гардеробе театра, который был разделен скатертью, наброшенной на трос. С одной стороны переодевались дамы, с другой – мужчины. На каждой стороне стоял косметический столик с зеркалом и вешалка для верхней одежды, принесенная из кофейни.

Я сидел на ящике и пил коньяк. Я думал, что Иоланта будет сердиться на меня за мое поведение в последние дни, но она была абсолютно равнодушна и хладнокровна. Я был родом из этого мира, в котором сейчас находился, в нем я чувствовал себя хорошо. Это сказала она, когда однажды я стал извиняться, что слишком поздно вернулся домой. Она была умной женщиной, хотя, к сожалению, не достаточно умной.

Представление начиналось в восемь. В полвосьмого зрительный зал был почти полон. Мы раздали много пригласительных билетов, и пришли ведущие театральные критики. Вена принимала большое участие в деятельности всевозможных подвальных театров и оценивала их работу с благосклонностью. Я вставал каждые две минуты и сквозь дыру в старом занавесе, чудесно раскрашенном Сузи, смотрел в зал. Потом я снова отпивал глоток коньяка из бутылки.

Я уже давно был нетрезв, когда Феликс принес мне известие о катастрофе вечера. Встревоженный тем, что Иозеф Герман в полвосьмого еще не появился, он отправился на его поиски. Довольно скоро он его нашел. Иозеф лежал в угольном подвале здания, куда можно было попасть через железную дверь из дамского туалета. В этом подвале находился котел центрального отопления, который обогревал все здание. В этом году он еще не работал, и поэтому там не было истопника. Истопник, работавший в прошлом году, рядом с котлом соорудил полевую кровать. Около этой кровати стоял стол, на стене были наклеены пара картинок с девушками, вырезанных из иллюстрированных журналов. С потолка свисала голая лампочка.

В этот вечер ее безжалостный яркий свет падал на Иозефа Германа, алкоголика, который лежал на полевой кровати и храпел. Я уже упомянул раньше, что Герман по своей роли должен был не стоять, а сидеть. Но его состояние в тот вечер не позволяло ему даже этого. Он был так неописуемо пьян, что мог только лежать (что само по себе выглядело тоже не очень симпатично).

Мы стояли вокруг кровати и, потрясенные, молчали. Что теперь будет? Через десять минут занавес поднимется. Сцена Германа в первом акте. Где так быстро можно найти актера, который знает роль? Нигде. Меня охватило сильное разочарование. Все кончено. В приступе бессмысленной ярости я накинулся на недвижимого Германа и ударил его. Актеры оттащили меня.

– Свинья! – кричал я. – Проклятая свинья! Пустите меня, я убью его!

А потом я услышал холодный голос Иоланты. Она стояла около стола, ее рыжие волосы блестели, и ее черное вечернее платье блестело, и все повернулись к ней, когда она сказала:

– Выступи ты за него!

Я был, как я уже сказал, достаточно пьян, но сразу же понял ее.

– Я?! – испуганно прошептал я.

– А почему нет? Ты же знаешь роль наизусть, ты был на всех репетициях.

Я пристально смотрел на нее, пытаясь понять, не хочет ли она таким способом отомстить мне, но она оставалась благодушной и дружелюбной. В следующее мгновение все присутствующие с воодушевлением восприняли эту идею.

– Да! – кричал Феликс. – Конечно! Это выход! Вы почти такого же возраста, как и Герман!

«Очень мило», – подумал я.

– И такого же роста!

– А из-за бороды вашего лица почти не будет видно! – это была Вильма.

– Но я не актер!

– Для этой роли совсем не обязательно быть актером, господин Франк. Вы же сможете посидеть на полу и немного попросить милостыню!

– Нет, я не смогу!

– Все пройдет хорошо! Подумайте о премьере!

– Я думаю о премьере! – закричал я. – И я знаю, что не смогу!

Иоланта протянула мне бутылку:

– Выпей еще глоточек, дорогой.

Я открыл бутылку и сделал большой глоток.

– Так, – пробурчал я, – теперь я хочу вам кое-что сказать: скорее я дам себя убить, чем выйду на эту проклятую сцену!

– Это ваше последнее слово, господин Франк?

– Да, это мое последнее слово!

Четверть часа спустя я был на сцене. Они переодели меня, загримировали, прицепили мерзкую бороду и еще дважды давали мне бутылку. Сначала я защищался и бушевал – так громко, что было слышно в зрительном зале и снаружи возник небольшой беспорядок. Наконец Вильма все это завершила.

– Пожалуйста, господин Франк, – сказала она, пока как остальные засовывали меня в грязную одежду грязного Германа, – не бросайте нас!

Мое сопротивление было сломлено.

Прежде чем вытолкнуть на крошечную сцену, они все символически поплевали на меня, а Иоланта стояла за кулисами, совершенно обессилев от душившего ее хохота. Я сел в своем углу и положил перед собой шляпу. Я так потел, что у меня с затылка по спине и со лба на ресницы ручьями лил пот. Когда поднялся занавес и я посмотрел в темный зал, где то тут то там блестели глаза людей, я неожиданно почувствовал себя таким пьяным, что не мог открыть рта. Я сидел съежившись и что-то бормотал себе под нос. Я закрыл глаза и откинулся к стене кулис. Мне кажется, Вильма уже дважды обратилась ко мне, когда я испуганно очнулся. Она стояла передо мной и смотрела на меня. Ее глаза были большими и очень темными. Она стояла спиной к публике, и казалось, что она хочет меня загипнотизировать. Ее взгляд не отпускал меня, она хотела, это я понял сразу, заставить меня произнести мой текст.

Но границы того, что я был в состоянии вынести, были достигнуты. Даже Вильма не могла ничего изменить! Сладкая Вильма. Прекрасная Вильма. Любимая юная Вильма, думал я. Тут уж ничего не поделаешь. Меня ты не загипнотизируешь – я пьян, и я боюсь. Кроме того, я уже не могу ровно сидеть. Сейчас я упаду. Мне жаль, любимая, сладкая Вильма, но я не отвечу. Я не знаю, что отвечать. Я забыл весь текст.

Я не отвечал. Я сидел и потерянно молчал. Вокруг меня было множество шумов и звуков, и следующее, что я осознал, было то, что трое оттащили меня в общий гардероб и положили там на грязную кушетку. Когда я открыл глаза, они все стояли вокруг меня. Вильма стояла на коленях около моего лица.

– Вот, – сказал я. – Вы этого хотели, дети.

– О чем ты говоришь? – спросила Иоланта.

– Вам пришлось прервать представление? Был скандал?

– То есть ты ничего не знаешь?

– Я знаю только, что Вильма пыталась меня гипнотизировать, чтобы я смог играть, и что ей это не удалось.

Они посмотрели друг на друга, и все начали смеяться.

– Очень весело, не правда ли? – сказал я. – Теперь мы все можем идти домой!

– Что мы можем?

– Идти домой.

– Ты совсем свихнулся, – сказала Иоланта. – Это же только антракт.

– Антракт? – с трудом соображая, повторил я. – Представление продолжается?

– Конечно!

– Но я же провалил первый акт!

– Вы его не провалили, – смеясь сказала Вильма.

– Нет?

– Вы были великолепны, господин Франк, – сказал Феликс. – Подобного у нас еще никогда не было. Вам аплодировали после вашей сцены – так хорошо вы играли.

Мой желудок стали сводить спазмы.

– Минутку, – сказал я. – Я сыграл свою роль?

– Конечно.

– И еще как, господин Франк!

– Чудесно!

– И людям понравилось?

– Великолепно! Я же сказал вам: были аплодисменты после вашей сцены!

– Но это же невозможно. – Я чувствовал, что мне становится плохо. – Я же не сказал ни слова и просто сидел там. Я еще слышал шум в зале!

– Это были аплодисменты, – сказала Иоланта.

– Я ничего не понимаю… так же не бывает… это невозможно…

– Это правда, – сказал Феликс. – Вильма вас действительно загипнотизировала.

Я посмотрел на Вильму. Она встретила мой взгляд. Ее глаза были опять светлыми и лучистыми.

– Да, – сказал я, – похоже, она это сделала.

Тут я неожиданно подскочил и помчался к двери.

– Ради бога! – закричала Иоланта. – Что с тобой?

– Ничего, – хрипло сказал я, – не пугайтесь, я сейчас вернусь. Мне просто внезапно стало плохо.

13

В последующие дни я собирал вырезки из газет. Критики восхищались, это был крупный успех для «Студии 52». Меня упоминали с похвалами, но всегда косвенно. Похвала предназначалась «странному, чудесному и единственному в своем роде актеру Иозефу Герману, которого хотели бы видеть на более крупной сцене и в более крупной роли. Да, это было так: критика действительно ничего не заметила. На театральной афише стояло: «Нищий – Иозеф Герман». Счастье, что у меня не было актерских амбиций, иначе все легко могло превратиться в трагедию. А так это оставалось просто смешным, как и все происходившее. Потому что, открывая каждый раз новую газету, я боялся, что Иозеф Герман мог получить в ней плохую критику, – ведь это относилось бы и на мой счет. Но тем не менее, так же как и похвала, она должна была предназначаться и ему. Я завидовал тому, что его хвалят, но представить, что его будут критиковать за мою игру, было для меня ужасно. Бедный парень в его ситуации должен был воспринять злое слово как смертельный удар. Я судорожно выискивал все новые сообщения, и каждый раз, когда речь шла о «Германе, чудесном непризнанном народном актере», или о «идущей к сердцу роли крупного исполнителя людских судеб», или о «позоре, что в таком городе, как Вена подобный исполнитель может оставаться без работы», я вдыхал с облегчением: у меня было чувство, что мы оба, Герман и я, опять спасены.

В четверг истек десятидневный срок инженера Лаутербаха. Я позвонил ему в среду и спросил, остается ли наше соглашение в силе. Он сказал – да. В четверг около трех часов дня я поехал на улицу принца Евгения – без какой-либо радости, даже некотором замешательстве и растерянности. Если Лаутербах обменяет вторую сумму марок на шиллинги, я теряю все причины для продления нашего пребывания в Вене, которые я мог предъявить Иоланте.

Раньше или позже я должен был покинуть город или принять решение другого рода. Я боялся подобных решений. Я уже один раз доказал, что до них не дорос.

Когда я вошел в большой дом патрициев, в котором находился офис Лаутербаха, в один момент мне пришла в голову сумасшедшая мысль, что самым приятным было бы, если бы Лаутербах не смог мне заплатить. Факт, что входная дверь была открыта, не очень насторожил меня. Немного более озадачило меня обстоятельство, что в приемной не было молодого человека. Когда я вошел в комнату Вильмы и нашел ее тоже пустой, я почувствовал, что мне становится холодно.

– Эй! – крикнул я. Но было тихо, только негромко щелкало центральное отопление. Я прошел дальше и толкнул дверь в кабинет Лаутербаха. Там сидели двое мужчин в костюмах из магазина готового платья и играли в карты за письменным столом Лаутербаха.

– Добрый день, – сказал я. Оба взглянули на меня. Один из них был худой, у него было желтое лицо, другой был жирный и розовый.

– Добрый день, – сказал розовый. – Что вам угодно?

– Я хотел бы поговорить с господином Лаутербахом.

Розовый положил карты на стол, поднялся и спросил:

– По какому поводу?

– По частному вопросу.

– Так-так, – сказал он и ухмыльнулся, подходя ближе и внимательно изучая меня.

Желтый тоже встал, подошел ко мне и сказал:

– Предъявите ваш паспорт.

– И не подумаю!

– Так-так, – опять сказал розовый. Но он больше не ухмылялся.

– Кто вы такие? – спросил я.

– Уголовная полиция, – объяснил желтый и показал мне жетон.

– Ну, скоро? – спросил розовый.

– Пожалуйста, господа, – сказал я и показал им свое удостоверение личности. Розовый вытащил блокнот и записал мои данные. Это было не очень приятно, но я не мог ничего поделать.

– Где господин Лаутербах?

– Мы его арестовали, – сказал розовый и попытался за спиной своего коллеги и подсмотреть в его карты.

– За что?

– Вы его родственник?

– Нет.

– Друг?

– Нет.

– Кто же тогда?

– Я хотел обсудить с ним одно дело.

– Что за дело?

– Экспорт, – сказал я.

– Так-так, – опять сказал розовый.

– Вам придется обсудить ваше дело с кем-нибудь другим, – сказал желтый.

– Очень любезно, господа. Я могу идти?

– Пожалуйста, – сказал желтый.

– Большое спасибо, – сказал я, когда он протягивал мне паспорт. Я пошел к двери. – Перемешайте карты, – посоветовал я ему. – Ваш коллега видел валета червей и даму треф, которые лежат сверху.

Я вышел на улицу. Спускаясь по ступеням, я размышлял, что мне делать теперь, когда Лаутербах арестован. Заговорит ли он? Вряд ли. И даже если он заговорит – пакет в Мюнхене был не на мое имя и первые четыре чека он подписал сам на обратной стороне. В любом случае: оставшиеся двадцать тысяч марок господин Лаутербах с его прекрасной античной офисной мебелью мне не обменяет. Дул холодный ветер, шел легкий дождь. Я еще немного поразмышлял и пошел в маленький переулок, где находилась тихая кондитерская. Вильма сидела там, перед ней стояла тарелка с тремя кусками клубничного торта.

– Привет, – сказал я.

Она грустно кивнула:

– Я надеялась, что вы придете, господин Франк.

Я подсел к ней, появилась хозяйка-сводница и, сияя, поздоровалась:

– Коньяк?

– Тройную порцию, – сказал я. Она исчезла.

Кошка гордо прошла по залу.

– Вы же совсем ничего не едите, – сказал я.

– Я не могу! – Вильма плохо выглядела, она была испуганная и бледная, под глазами круги. – Они отпустили меня только час назад.

– Кто?

– Полицейские.

– Что случилось? Ваш шеф арестован?

– Да.

– За что?

– О, это ужасно! – она покачала головой и прикусила губу.

– Ну, расскажите же мне.

– Похоже, он большой обманщик, господин Франк! – Она медленно ковыряла ложкой в куске торта. – Он уже сидит в следственном отделе, все произошло так быстро! Но он же был такой серьезный мужчина. Вы можете это как-то объяснить?

– Нет.

Старая сводница принесла коньяк.

– На здоровье, – сказала она.

– Спасибо. – Я осушил бокал. – Еще один, пожалуйста.

– Конечно, одну секунду, – прошептала она и поспешила прочь.

– О чем они вас спрашивали? – поинтересовался я.

– Что я знаю про него.

– И что вы сказали?

– Только хорошее. Мне было его так жалко – он выглядел совсем старым, когда они его уводили. И таким печальным.

– Обо мне не спрашивали?

– Нет, господин Франк! – Она взглянула на меня. – С какой стати?

– Все может быть.

Она покачала головой:

– О вас речи не было. Но если бы они спросили… – она замолчала и положила в рот кусок клубничного торта.

– Да?

– Я бы не сказала ни слова!

– О чем? – тихо спросил я.

– Об обмене марок, – сказала она. – В этом вы можете не сомневаться, господин Франк, я держала бы язык за зубами и в том случае, если бы у вас были и другие дела с инженером!

– Правда?

– Да.

– Это очень мило с вашей стороны, Вильма. – Я накрыл ее руку своей рукой. Она не пошевелилась. – Ешьте торт, – сказал я.

– Не могу.

– Почему?

– Потому что… потому что… – Она опять прикусила губу и покачала головой.

– Ну?

– Потому что я так несчастна! – прошептала она, и ее глаза неожиданно наполнились слезами.

– Почему же вы несчастны?

– Из-за вас.

– Из-за меня?

Она кивнула и втянула воздух через нос.

– Но почему же?

– Вы ведь сегодня должны были получить большую сумму денег!

– Да, это так.

– Господин Франк, я спрятала чеки, когда пришла полиция.

– Где вы их спрятали?

– Здесь, – сказала она и стала совершенно красной, когда показала на свою грудь.

– Вильма… – глухо сказал я.

Она кивнула.

– Я засунула их в бюстгальтер, – прошептала она, опустив глаза, – и когда полицейские на мгновение отвлеклись, я разорвала чеки и выбросила в туалет. Вам не надо бояться, это никогда не выяснится.

Я видел ее неотчетливо, потому что мои глаза были полны слез, но я попытался представить картину, как она в темноте этого осеннего вечера, сидела здесь, в этой смешной кондитерской, и моя рука все еще лежала на ее руке. Она была так прекрасна в эту секунду, и я знал, что этой ночью она станет моей возлюбленной.

– Спасибо, – тихо сказал я.

– Что вы теперь будете делать?

– Почему вы спрашиваете?

– Вы же не получили деньги?

– Нет.

– И?

– Я получу их каким-нибудь другим путем.

– Где?

– Пока не знаю, Вильма. – Я смотрел на нее, и она больше не уклонялась от моего взгляда, она отвечала на него с искренностью молодой девушки, которая радуется первой любви.

Дверь кондитерской открылась, и вошла пожилая женщина. Она несла корзину с красными розами и сразу же подошла к нам.

– Не угодно ли розу для молодой невесты?

– Давайте сюда, – сказал я.

– Одну?

– Все!

– Нет! – вскрикнула Вильма.

– Да, – быстро сказал я. – Сколько они стоят?

Женщина назвала сумму. Я заплатил.

– Нет! Нет! – Вильма застучала по столу своими маленькими кулачками. – Не делай этого! Я не хочу! Ну пожалуйста!

– Давайте их сюда, – сказал я женщине и забрал все цветы из корзины. Она исчезла. Явилась хозяйка, посмотрела на нас с улыбкой и снова исчезла за своей перегородкой.

– Вы не должны были этого делать, – Вильма чуть не плакала.

Я собрал все красные розы – их было около трех дюжин – в один большой букет и положил его ей на колени. Вильма смотрела на меня. Ее дыхание становилось прерывистым, она не говорила ни слова, глаза ее блестели. В кондитерской уже было темно, на улице зажглись фонари.

– Зачем вы это сделали?

– Потому что я счастлив.

– Счастлив – отчего?

– Оттого что Лаутербах арестован и я не получу своих денег, – ответил я и рассмеялся с облегчением.

– Я не понимаю. Вы счастливы от этого?

– Да, потому что теперь я и дальше могу оставаться здесь, – ответил я, однако не совсем уверенно.

– И почему же вы хотите остаться, господин Франк?

– Потому что я люблю тебя, – сказал я и поцеловал ее. На коленях у Вильмы лежали розы, и она судорожно сжала их, когда я обнял ее. Она откинулась в моих объятиях и застонала. Губы ее приоткрылись и стали влажными и мягкими. Я крепко сжимал ее в своих объятиях и чувствовал все ее тело, наше дыхание слилось, наши руки сплелись в одном общем движении.

– Я тоже люблю тебя, – сказала она, когда мы наконец смогли оторваться друг от друга. Несколько роз упали на пол. Я поднял их. Она прижала цветы к груди и спрятала в них свое лицо.

– Пойдем, – сказал я, – нам пора.

– Куда?

– Я не знаю, – ответил я, и эта мысль отрезвила меня.

Я не мог повести ее к себе домой, а одна только мысль об отеле была мне противна. Она крепко сжала мою руку.

– Пойдем ко мне, – сказала она.

– К тебе? А твои родители? – пролепетал я.

– Их нет дома, – ответила она тихо, – они вернутся только завтра утром.

Даже в царившей темноте – старая сводница еще так и не зажгла свет, – я мог видеть, как горячая краска залила ее лицо. Я ощутил страстное желание, какого еще никогда не испытывал. Я желал ее не так, как Иоланту. Эта была авантюрная, опасная, безнадежная страсть, которая опустошала, обжигала сомнениями, я испытывал уколы совести, боль и слабость. Страсть к Вильме давала мне ощущение безграничного счастья, придавала сил, я чувствовал себя уверенным и свободным, защищенным в своей любви к ней.

Мы шли по городу. Асфальт блестел от дождя, машины окатывали нас грязью, но мы не замечали этого. Мы шли обнявшись и почти не разговаривали. Дождь лил, прохожие натыкались на нас, но мы этого не замечали. Мы были счастливы. Скоро, думал я, скоро мы останемся одни! Мне было все равно, что могло произойти в следующий момент. Пусть меня арестуют, сегодня или завтра, пусть обо всем узнает Иоланта, даже пусть я умру. Я встретил Вильму, я любил ее в тот волшебный вечер, когда шел дождь и был арестован подозрительный инженер, я любил ее так сильно, как только можно любить человека, все остальное было для меня не важно.

Мы дошли до ее дома. Она остановилась, и я почувствовал, что она замерла. В окнах ее квартиры горел свет.

– Родители, – прошептала она. – Они вернулись раньше.

Сердце у меня сжалось, я смотрел на освещенные прямоугольники трех окон, и все во мне умерло, стало пусто кругом.

– Что нам делать?

– Я не знаю, – прошептала она.

Кровь билась в жилах. Я ощутил ее дыхание совсем близко. Лил дождь, и тьма окутывала нас. Я улыбнулся, снова подумал о комнате в отеле, затем твердо сказал:

– Иди.

– Нет, – она стояла в моих объятиях.

– Иди, сейчас иди, любимая. У нас еще будет время. Это не должно случиться так. Я могу подождать.

– Я верю тебе, – прошептала она, высвободилась и побежала в дом.

Я смотрел ей вслед. Мои ботинки промокли насквозь, но я был счастлив. И если только был бог, я благодарил его за эту прогулку по Вене пятнадцатого октября около восьми часов, когда гулял с Вильмой под дождем, свободный, переполненный любовью, во власти несбывшейся страсти, которая сама по себе уже была исполнением мечты.