Текст книги "Хранители времени"

Автор книги: Янина Жураковская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 24 страниц)

– Возвращайтесь в «Яблоко», по пути никуда не сворачивайте, ни с кем не разговаривайте. Я почти уверена, что мертвяк сегодня больше не нападёт, но это почти. Бесовский концерт продлится всю ночь, послушай внимательно, постарайся найти… ну, я не знаю, что-нибудь необычное, зачем-то же это мертвяку нужно. Я закончу и приду.

– Издеваешься, да? Издеваешься? – взвыл я и всё-таки принялся её трясти. – Постой, Саша, в сторонке как послушный мальчик, пока Яна с плохим дядей разберётся? Я нас в это втянул! Я! Так что не ломайся, как студентесса на выданье, колись сейчас же! Не то… я… тебя… – каждое слово я подкреплял хорошим рывком.

Яна резко подалась вниз и назад и текучим, змеиным движением выскользнула из моей мёртвой (хотя не такой уж мёртвой) хватки, ощутимо вывернув мне обе руки. Грубая ведьмачья сила против логики умственных рассуждений. "Раз так – с места не сдвинусь!" – твёрдо обрубил я. Сестра прожгла меня змеиным взглядом.

– Рассказываю, и ты идёшь в корчму. Немедленно.

– Согласен, – с энтузиазмом кивнул я, но сестрёнку (вот что значит опыт) провести было куда труднее, чем Идио. Она не только проверила мои руки, но и на ноги не поленилась наступить. И как, скажите, скрещивать безнадёжно отдавленные пальцы?

– Сань, я и не думала держать тебя в сторонке… – начала Яна, но тут же пожала плечами. – Хорошо, думала. И что с того? Я в самом деле не знаю, что такое эти беси и зачем они мертвяку, поэтому прошу тебя разобраться. Чародей ты или задница монашки?

Я разинул рот. Ведьмуся не знает? Ведьмуся просит? Дракон где-то сдох, не иначе.

К-как она меня назвала?!!

– Но сам мертвяк – другое дело, – как ни в чем не бывало, продолжала сестричка. – Помнишь, как он появляется?

Я потёр лоб. В голове крутились только два простеньких экзорцизма да размытая, точно брошенная в воду акварель, картинка черномагического ритуала.

– Ну, в общих чертах. Поднимается обрядом Норракса-Гюрги, восстаёт из-за ряда факторов… эммм…

– Причинами спонтанного поднятия (восстания) неживого тела в качестве мертвяка, как правило, являются незавершенные дела и/или неотмщённые при жизни обиды, – нетерпеливо перебила Яна и вытащила из кармана витую цепочку. Колебания магического фона и хаотизация энергопотоков её не слишком интересовали. – Мертвяк сломал девушке шею и забрал у неё браслет. Эту цепочку дали мне, и он едва меня не задушил. В совпадение верится с трудом. Видишь что-нибудь?

– Гадость! – я отшатнулся, зажимая нос: цепочка была сплошь покрыта мерзкой черной слизью, испускавшей удушливую вонь. – Выкинь и вымой руки! Сейчас же!

Яна без спора бросила цепочку на стол и принялась мыть руки в тазике.

– Это вещь мертвяка, – уверенно сказала она. – Он хочет её получить назад.

– Ты про то, что "лучше мы к вам"? – меня передёрнуло. – Ну нет!

Из всей высшей нежити лишь мертвяк продолжает гнить после смерти, и бродит лишь до тех пор, пока черви окончательно его не сожрут. Но, вытягивая из людей жизненные силы и попивая кровь, он способен отчасти восстанавливаться, кроме того, обладает огромной силой и невероятной устойчивостью к стихии Огня и большинству экзорцизмов… Чудное создание, приснится – от счастья помрёшь.

– Не хватало, чтоб извращенцы, которые мертвяками встают, нам в окошки стучали! Ладно бы, клохтун или еретник… – Память услужливо подсунула гравюру из книжки Идио и отлично прорисованные еретниковы зубы, которыми, если верить автору, он мог прогрызть стальной засов. – Э-э-э… Короче, настругаем кольев, замутим коктейль Молотова и – получай, фашист, гранату, чтоб его продуло в три дула! – Я не сказать, чтоб злой. Просто жестокий и Вейдера уважаю очень. – Мертвяк, тьфу. Как его угораздило?

– Сань, важно, не как это было сделано, а что это было сделано.

– Вот только не надо цитат! – сердито буркнул я.

– Каких цитат? – её глаза лукаво блеснули.

– И этого тоже не надо!

– Не надо, так не надо, – она невинно взмахнула ресничками. – Лимонную дольку?

Не знаете, какой срок дают за убийство в состоянии аффекта?

Яна:

Мне снились мертвецы с синюшной кожей и вареными глазами. Они бродили по операционной, натыкаясь друг на друга и сетуя на неровные швы и торчащие нитки. Мертвяк, придерживая обеими руками голову, жаловался всем подряд, что нынешняя молодёжь совсем разучилась тыквы раскалывать. Левый глаз у него то и дело выпадал, и мертвяк долго и упорно ловил его по полу, а после вставлял обратно, бормоча: "Ну где эта стервозина? Печенкой чую, здесь она!" Я сидела на операционном столе и словно мантру твердила: "Это сон… это сон… это только сон…"

Внезапно воздух заколебался, предметы на миг потеряли чёткость, и в комнате возник ещё один мертвяк. Оглянулся, глумливо хохотнув, испепелил двойника и сел рядом со мной.

– Не зря ты мне сразу понравилась, милая, – добродушно заявил он. Я отодвинулась. Он придвинулся. – Много покойничков перевидала? Много, вижу уж. Но таких, как я, ни разу? Ан всё ж не растерялась, одно слово – Хранительница! Уважаю. Только не в своё дело ты нос сунула. Я кметкам говорил, выждите месяцок, не трогайте ничего – не послушали. Глаза завидущие, руки загребущие… За что боролись, на то и напоролись. Спросить о чём хочешь? Спрашивай, я на тебя не в обиде, какие счёты между своими.

– Шильда, – выпалила я, пропустив мимо ушей панибратское "между своими". Мертвяк ухмыльнулся, щеря острые хищные зубы. Я с трудом подавила дрожь. – И вывеска. Это вы? – Он согласно кивнул. – Но зачем?!

– Затем, что я здесь! – зло рыкнул он, соскакивая на пол. – Чтоб все знали, моё это место! Боялись чтоб, раз уважать забыли!.. – Он поправил западающий нос и без гнева продолжал: – Мертвячий погост не звучит, а Ведьмин – красиво и складно. Пиво здешнее пробовала? Не советую. Гринька его бычьей мочой разбавляет для вкусу ядрёного. Стращай, не стращай – всё равно разбавляет стервец! Ух, я его!.. На закусь оставлю, – великодушно решил мёртвый маг. – А ты, ясноглазая, вечером ко мне приходь, дорогу, чаю, найдёшь. Токмо едина приходь, братца тваво да обёртыша мне не нать… ох ты ж, лешево гнездо на пять яиц, вот и ешь кметов перед сном!.. Приходи, не пожалеешь.

– А гвоздей жареных не желаете? – огрызнулась я, устав бояться. – Рекомендую. Под ведёрко святой воды хорошо пойдёт. Надоел. Жри слизней, харк облазарный.

– Какой язык, бесценная! – попенял мертвяк. – Но не придёшь ты – приду я. И уйду, а кого-то вынесут ногами вперёд. Брось кметов, все одно не оценят. О себе подумай, о брате, и о Той-Что-Всем-Селезёнку-Насквозь-Проела, её Темнейшестве, грымзе старой. Она сейчас землю роет, так хочет с вами повидаться. А найдёт – шутить не станет…

Он отвесил наглый поклон, череп его распался как сломанный чемодан, и на колени мне вываливалась серая студенистая масса…

Я проснулась в холодном поту, хрипя как недодушенная утка. Что-то маленькое и горячее, точно уголёк, колотило меня в грудь. Звезда… Привычно прижав её ладонью и уже не ожидая от утра ничего хорошего, я с грацией молодого слонопотама сползла с кровати и обнаружила, что, во-первых, заснула в одежде, и, во-вторых, в комнате кроме меня никого нет. Вид брошенной на стул кольчуги, которую иначе чем "Броненосец «Потёмкин» я про себя уже не называла, вызывал нервную дрожь. Таскать на себе восемь с половиной килограммов стали и так нелегко, а если эта «сталь» на два размера больше нужного и зверски натирает шею, единственное, что приходит в голову, это: "Убейте меня кто-нибудь!"

На столе лежала записка. Клочок пергамента самого невинного вида. "С левой ноги встали, – мелькнула мысль где-то на заднем плане, – дело за плохими новостями".

Записка меня не разочаровала.

Дорогая Януська, – гласила она, – доброго тебе утра и все такое. Ты так сладко дрыхла (зачёркнуто) спала, что будить тебя мы не стали. Где мы? Можно сказать, что повсюду, хотя со взрывчатыми смесями не экспериментировали. Просто не только у тебя тыковка варит (последние слова зачёркнуты) ты одна быстро соображаешь, у нас в голове тоже не кефир плещется. Пусть криптоботаника не мой хорёк (зачеркнуто) конёк, но чародей я или погулять вышел?

Это был риторический вопрос, если ты не поняла.

Мы идём в народ, скоро не жди, встретим колдуна, оставим тебе кусочек. Цепочку я (зачеркнуто, зачеркнуто, зачеркнуто), в общем, аннигилировал.

И нет, умирать мы не собираемся.

Саша, Идио.

~ ~ ~

Во вторую ночь беси вопили злее прежнего. Канира тенью бродила по избе, задрёмывала то на лавке, то за столом, но всякий раз, как начинался ор, испуганно вскидывалась. И снова начинала ходить – от печки к окну, от окна к печки, от печки к двери. Лукан. залившись с вечера по самые брови, что-то мычал во сне, хрипел и дёргался. Опившаяся сонного зелья бабка вздыхала и охала всякий раз, как беси заходились в истошном крике, растревоженные куры испуганно кудахтали в птичнике, старый Ярик тихо, жалобно подвывал им из конуры. Один Вихря спал беспробудно, не слыша ни криков с улицы, ни бабкиных вздохов, ни как сокрушалась мать, поутру наведавшись к птице и найдя трёх несушек уже закоченевшими. Не слыхал он и того, как пришла соседка Горпына и поведала, что на калитке Рисениной тряпицу белую кто-то повесил, а сама девка в избе на столе лежит мёртвая.

– В избу взошли – лежит девка си-и-иняя! Шея что у курёнка свёрнута, платье на груди искровавлено – вдругорядь падаль кровушки попил, мясца сладкого отведал, костьми похрустел, мозги повытягнул, – гулким басом вещала тётка, прозванная зятьями Живодёрихой. – Токмо вежды у ей сомкнуты, руки сложены – девка ведьмаристая, видать, озаботилася. А що не далси ей мертвяк – за то мужику тваму поклон низкий. Наказано ить было: сказывай ведьмарям усё без утайки, а он забрехалси аки пёс шелудивый… Не в обиду, детушка, грю, в упреженье токмо: уйдет ежли девка, грызть землю мужику тваму, кровью умыватьси лешаку безголовому. Оглоеду треклятому.

Сказала, как припечатала. Кулаком по столу. С потолочных балок посыпалась сажа.

– Ведьмарка с Лукашей о работе условилася, – беспокойно заёрзала Канира, – он и мошну растряс уж. Таперча не уйдёт она, покуда нежитя по ветру не развеет. Верно грю, слово ведьмарье дадено, што стрела стреляна… Тетинька, волхва покойную отчитывать, чай, не звал никто? Пойду, что ль, покличу? – и метнулась к двери, что стрела самострельная.

– Куды торописси, заполошная? – властно громыхнула Живодёриха под жалобный треск лавки. – Обожди, с тобой пойду! Слышь, шо грю? Обожди! Канька, бисова душа!..

Не слышал Вихря и того, как после ухода матери, отец, только притворявшийся спящим, вытянул из-под печи бутыль рябиновки, ополовинил её и тоже ушёл куда-то.

Он проснулся, когда в "Наливном яблочке" упомянутая ведьмарка читала некую записку, и подивился тишине. Бабка ещё дремала. Вихря оделся, умял миску творога со сметаной, закусил холодными пирожками и отважно отправился на разведку.

Рыжий чародей и ведьмарёнок нашлись в саду бабки Евдохи. Бабка, ломая руки, стояла на крылечке, но незваных гостей гнать не смела. Рыжий держал перед собой какой-то ключик как рогульку – воду искал, что ль? – и читал заговоры (из тех, что бубнил под нос батя, когда мамка не давала ему денег на пиво и гвоздила ухватом по спине). Белобрысый, к чему-то принюхиваясь, носился кругами как бешеный таракан. Ведьмарки рядом не было. Пока Вихря прикидывал, на какой бы козе к ним подъехать, ведуны замерли, переглянулись и, заорав не хуже пары некормленых кабанчиков, кинулись к кусту нежно любимых бабкой эльфийских роз. Комья земли полетели в воздух. Бабка горестно завыла.

Вихря презрительно сплюнул и потрусил к избушке колдуна, рассудив, что ведьмарке там самое место. Завернул за угол, с разбегу врезался в чей-то живот…

– Ой… – пискнул он, увидев, в чей живот.

– Здравствуй, мальчик, – негромко сказала ведьмарка. Она была без куртки и кольчуги, из-под пятнистой рубахи выглядывала другая, с такой страшенной харей, что у Вихри от восторга глаза стали круглыми как у филина. – Ты не бойся, – она словно невзначай положила руку ему на плечо.

Паренёк чуть подался назад – железные пальцы тотчас сжались, словно тиски: "Не убежишь", но сама ведьмарка на ясном солнышке казалась совсем не страшной. А глаза у нее теперь были не как у кота и не жёлтые, а серые, точно сумерки. "Вот ежли б ишшо без конопушек… да и так ничё девка!" – великодушно решил Вихря. Будто подслушав его мысли (а кто ей знал, ведьму лохматую, может, и впрямь слушала), ведьмарка улыбнулась.

– Не бойся, – повторила она мягко, словно песню пела. – Я ничего тебе не сделаю. Мне просто нужна помощь. Откуда у твоей мамы цепочка, что она мне послала?

– Дык я почём знаю? – удивился Вихря. – Могёт, батька купил, аль от колдуна приволок.

– У вас есть колдун? – глаза её сощурились, и она стала похожа на ястреба, готового при малейшем шевелении в траве камнем пасть вниз. В животе у Вихри стало горячо, а пирожки ни с того, ни с сего заёрзали, толкая друг дружку.

– Был. Хороший был, не чета вашему-та, што цветочки Евдохины щас пластает, – паренёк небрежно, подражая бате, ковырнул ногой землю. – Да токмо нет его, помер давно.

– Умер. Давно, – ведьмарка скривилась, словно у неё внезапно разболелись зубы. – Вломус нахур, эртха аш ворт! А дом его стоит или сломали? В нём живу… Цве…точки?! – запнулась она. – Какие цветочки? Не красные ли?

Бабка Левдуся, подсматривавшая в приоткрытую калитку, сдавленно кхекнула и, шустро работая костылём, поковыляла в старую баньку, где своего часа дожидались полсотни маковых головок.

– Не-а, розы синие, – досадливо дёрнул плечом Вихря. – А домок-то цел, што ему сдеется? Стоит себе, нихто там не живёт, ништо не трогает, трогать-то уж и нечаво.

– Проводи меня туда, – отчего-то спав с лица, сказала ведьмарка, и на просьбу это было мало похоже. – С-садовод… Обкурился он, что ли? – пробормотала она себе под нос и уже громче спросила: – Когда, говоришь, колдун умер?

Большая серебряная монета рыбкой мелькнула меж её пальцев и спряталась в ладони.

– О прошлом годе, – Вихря мотнул кудлатой головёнкой, из которой мигом вылетел строгий отцовский наказ ни с кем не болтать о колдуне и не менее строгий материнский – НИКУДА НЕ ХОДИТЬ С ВЕДЬМАРКОЙ! (Кричать, выть и голосить Канира умела не хуже баньши). – Ледолом тады был, значится. Котька с Лиской на льду лунки вертели да и провалилися разом, а дядечка углядал. К им кинулся, вытягнул, до дому отвёл, усю ночь леденею гнал, а сам-от повалился, ровно куль с мукой и боле не встал…

Прохожих на улице было мало, но каждый почитал своим долгом остановиться, вытаращить глаза на ведьмарку, сотворить на бесью морду Священный круг, потом потупить взгляд и крыской шмыгнуть мимо. Девка хмурилась, но шагу не сбавляла. Вихря, совсем осмелев, подёргал её за рукав.

– А ты их видала? Видала, да? Бесей дяди Аргелла? Каки они из себя? Он их токмо слушать давал, не показывал, страшно было, жуть! А мертвяк тот он и есть, дядечка колдун?

– Если этого мыша взять и, бережно держа, напихать в него иголок, вы получите ежа, – непонятно протянула ведьмарка, глядя, как дед Опорос по-разбойничьи крадётся вдоль забора, таща за собой на верёвке старого грязного козла. Козёл визгливо мекал, упирался и норовил поддеть рогами дедову задницу. – А от любопытства кошка сдохла, – она кинула на Вихрю такой взгляд, что у него в боку закололо.

– Ась? – прикинулся дурачком паренек.

Монетка снова запорхала меж пальцев ведьмарки.

– Много будешь знать – скоро состаришься.

– Не-а, не скоро. Где ж видано, чтоб колдуны скоро старилися? – рассудительно возразил Вихря. – Зельями молодильными по ухи зальются, лопухами облепятся и живут, аки дубы в лесу растут. Я чуток ишшо вырасту да в школу пойду, в академию ихнюю. Дядечка баял, у меня де… дес… дес-трук-тив-ной энтузьязмы много, прям талант! Вот.

Ведьмарка то ли хмыкнула, то ли хихикнула – он не разобрал.

– Тебя как величают, герой?

– Как деда! – гордо сказал Вихря.

– А его как?

– А никак, он помер уж.

– Хорошо, а как тебя мама зовёт? – не сдавалась ведьмарка.

– По-всякому! Быват што сыночком родненьким, а быват што змеюкой ползучей.

– Но когда на стол собирает, как окликает?

– Да рази ж меня кликать надо? Я там завсегда первый! – фыркнул Вихря и остановился. – Вот он, домок дядечкин. Батя спалить хотел, да усё недосуг ёму…

~ ~ ~

Покосившаяся хибарка колдуна стояла на отшибе, скалясь оконными провалами. Мальчишка притих, как мышь под метлой, с опаской поглядывая то на меня, то на дом. "Вертит твою пандемию через стригущий лишай! – выразилась я, решив не засорять хотя бы мысли татарскими словечками. – Неслабый камуфляж, мои аплодисменты, мэтр. Ведь раз десять вчера тут проходила, и хотя б от дохлого осла уши увидала… Завеса Теней, «свой-чужой», магистерское на крови, шбыш д'ахут, тхор манун!"

Бодрой походкой опытного камикадзе я прогарцевала к крыльцу, но только поставила ногу на первую ступеньку, как Звезда сильно дёрнула шнурок, а по косяку двери пробежала крохотная алая искорка. «Сторожевик» это был или просто «маячок», я не знала, но проверять не хотелось. Если у покойного мэтра хватило наглости укутать дом в Завесу Теней, он запросто мог даже к обычному «маячку» прицепить пару-тройку «хвостов» – несмертельных, но очень неприятных. Вроде того же Свиного рыльца, которое безуспешно пытался освоить Саня.

"А развел бы сад из Жар-древ, посадил цербера у двери вместо собаки – и чары бы не понадобились, – фыркнув про себя, я подобрала с земли словно нарочно брошенную палку и толкнула ею дверь. – Зато какое вышло б зрелище! Небо в огне, лужи крови на земле, кишки на деревьях, все бегают, кричат, всем весело, а веселей всех покойному чародею…" Я ещё немного посмаковала эту картинку. Жаль, история сослагательного наклонения не знает. Подправили бы мы карту, переделали бы надпись на шильде – "Здесь были Яблоньки, они же Ведьмин погост" – и пошли себе дальше, так нет, хрен вам вместо укропу, вот ваше серебро, а вот наш мертвяк – будьте любезны упокоить…

Нет, не будем о мёртвых плохо, когда они не до конца умерли.

С рвущим душу скрипом дверь открылась, и я увидела… в общем, то, что и ожидала: пустую, хоть шаром покати, комнату, голые стены с торчащими гвоздями и печку, расписанную невиданными зверями и цветами. Как говорил один известный герой не менее известного фильма: "Всё украдено до нас".

"Ты глянь! Нет, ты глянь! – потрясенно вскричал внутренний. – Заслонку печную – и ту уволокли! Практичное здесь народонаселение – что с возу упало, то пропало, а что не наше – тоже наше. И где был естественный наполнитель их голов, сиречь мозги? Дело ясное: ворам одна дорога – в удушающие, настолько они крепкие, объятья мёртвого чародея. А мы, как истинные герои, развернёмся, гордо швырнём в лицо старосте его тридцать сребреников и слиняем, пока не поздно. А? А?".

Первой мыслью была: "Ну и пошли они все… лесом!". Второй: "Послать деревню лесом вместе со старостой и прочей живностью". Так бы я и сделала (и не говорите, что я ведьмачка и Хранительница, что обязана всех спасать и защищать: вор – это профессия, а дурак – диагноз!), но… Меня – душить? Швырять на землю? Кидать чары? И после всего – беспардонно клеиться ко мне (что поделать, я популярна у странных людей) в моём же сне?

Ноги в руки, секунда до расстрела! Работа! Работа! Работа!

"Мать моя аспирантура, виверну мне в печень, хмыря в селезёнку и чтоб меня балрог за…" – внутренний голос все-таки поперхнулся.

~ ~ ~

Лукановы утра в последнее время часто начинались с плохих вестей, после которых он вставал с левой ноги. Вот и сегодня, не успел мил человек глаза продрать, Живодёриха припожаловала и, лыбясь, как кошка гнездо птичье разорившая, принялась толковать про мертвяка, да про Рисену-сиротку, коей он сердце выдрал, да про ведьмарку захожую, словно и без кошкоглазой этой головушка не болит. А она болит с бодунища-то, ой, как болит, трещит-разламывается, только что на куски не разлетается…

"Пить надо меньше… воды", – мрачно заключил Лукан, когда пол резко рванулся к лицу. И хлебнул рябиновки из Канькиной заначки.

Жена-кровопивица с Горпыной к волхву отправилась, сынка-оторвыша, чуть только батя за порог, и след простыл. Что в таком разе делать бедному больному человеку? А ежели ещё и душа горит, а рябиновкой тот пожар заливать – как море ложкой вычерпывать? К другу верному, к другу сердешному пойти – Тришка мужичонка запасливый, а пили всего-то впятером: не на печке, так в подполе, не в подполе, так в сарайчике, не в сарайчике, так в огороде что-нибудь да осталось!

"Мы не будем пить вино – сорок градусов оно, будем пить денатурат – девяносто в аккурат!" – упорно крутилось в голове, пока Лукан, пошатываясь и кряхтя как столетний старик, брёл по улочке. Было в странных виршах что-то такое близкое, родное и знакомое, что дернуть за них определенно стоило.

Тришка (налитые кровью глаза, мутный взор, трясущиеся руки, ошмётки капусты в бороде), обозрев страдающего друга, молча бухнул на стол бутыль с живительной влагой. Лукан мгновенно воспрял духом, налил стопку вровень с краями, не расплескав ни капли, и опрокинул в рот. Занюхал ломтём плесневелого хлеба, зажевал рукавом… то бишь, занюхал рукавом и зажевал ломтём плесневелого хлеба, но разница была невелика. "Опасно дёрнуть вискаря, когда головка без царя!" – сызнова выплыло из памяти…

Дорога от крыльца до забора показалась куда длиннее дороги от забора до крыльца. Она извивалась на глазах и виляла из стороны в сторону, как распоследняя потаскуха, но Лукан упрямо брёл вперёд, смекая, какая из трёх калиток настоящая.

– Не-а, дядечка Аргелл не таков был, добрый да весёлый, книжицы читал, парсуны всяки показывал, – долетел с улицы звонкий голос. "Сынок, – немедля признал староста. – Сто болячек те в печёнку да усех дрибненьких! Ить велено было: с чужими ни полсловечка! Ну, погодь у мене!" – Повидать б его ишшо разок…

– Был хороший, – ответили Вихре. Голос певучий, с мягкими переливами, как люди не говорят. У Лукана тотчас половину пьяни из головы вымело. "Ельфка! Лопни ушеньки мои, ельфка!.. А, могёт, шта и не ельфка, а вовсе дрияда, девка лесная, остроухие в наши-то края уж лет сто как носу не казали… Токмо откудова?" – А сейчас он мертвяк. Знаешь, кто это? Нежить такая, людей ест. И тебя съест, не подавится. Там что?

– Голубятня, – печально откликнулся Вихря.

– Голуби где? – удивилась «ельфка».

– Дык, летают, верно…

Лукан отворил калитку… и нос к носу столкнулся с ведьмаркой. Вихря, увидев отца, по-мышиному пискнул и юркнул (ох, негодник, ох, су… нет, за такое словцо Канька со свету сживёт, даром, что не услышит) к ней за спину. А девка прищурилась и, пробормотав что-то вроде "На ловца и зверь бежит", кивнула мужику.

– Утро доброе, – сказала она, и взгляд её был как острый шип. Лукану почудилось, что возьмёт сейчас, швырнёт ему серебрушки да и уйдёт не оглядываясь, но девка только усмехнулась. – Ничего не хотите мне сказать, уважаемый?

Лукану захотелось залезть на берёзу и притвориться кукушкой, но ни одной берёзы рядом не было.

– Дык, я уж усё выговорил, што было, – промямлил он. Усмешка стала шире.

– Тогда с вас сто торохиев. Двадцать вы в задаток дали, осталось восемьдесят. Что смотрите? Вас предупреждали. За бесов своя цена, за мертвяка своя. А, впрочем, задаток могу вернуть, и разбирайтесь сами: вы в дерьмо вляпались, вам его и нюхать. Вернуть?

Лукан в ужасе затряс головой, таращась на вредную девку.

– Так-то лучше, – одобрила та. Чудище на её рубахе щурило жутковатые глазищи и скалило острые клыки, открыто глумясь над Луканом. – Съешьте огурчик и…

– Чаво? – тупо переспросил мужик.

– Огурчик, говорю, съешьте. А после обойдите дворы. Всё, что было взято у колдуна, нужно сжечь или расплавить. Цацки, шмотки… то есть, книги, мебель, украшения, одежду – всё. Остатки – утопить, лучше в болоте, но подойдёт и выгребная яма. Батю… волхв пусть вечером разведет два костра, кинет в огонь полынь и можжевельник и через дым проведёт всех людей от мала до велика. Чтобы уменьшить риск ревоплощения, пусть те, кто навестил, – яд так и капал с её языка, – дом мэтра Аргелла ("Ну, сынок, ну, язык в три локтя, удружил!") носят обереги из дуба-громобоя. Это ясно?

– Что ты так галопируешь, девонька? – раздался скрипучий старческий голос, и сам отец Фандорий, опираясь на палку, неторопливо подошёл к ведьмарке. Та чуть свела брови, покосилась на волхва не то с досадой, не то с тревогой. – Упокоишь сёдни мертвяка беспутного, поутру поведаешь, что да как… Добра да здоровья, голуби мои. Вихорка, что забоялся-то? – он потрепал парнишку по голове и укоризненно поджал губы. – Творец с тобой, Лукаша, нечего так зубами скрипеть, раскрошатся по земле, подметать придётся.

Ведьмарка, глядя в сторону, негромко обронила:

– Может статься, что не я его, а он меня, или мы друг друга.

– Коли так, сделаю, – потянул волхв. – Всё как надо сделаю. Но до вечера далече, а к тебе, красава, разговор есть сурьёзный. Не откажи старику. Тебе ж добра желаю.

Девка прищурилась и, сложив пальцы щепотью, начертила в воздухе какой-то знак. Он полыхнул алым и развеялся.

– Убей-тень, – признал волхв. – Не веришь?

– Нет.

– Вот и ладно. Пойдём, детушка.

Лукан поскрёб шею. Призадумался. Почесал в затылке.

– Кады усе дворы-то обойду, што дале деять, госпожа ведьмарка?

– Идите… косить, – ехидно посоветовала девка. – Трава перестоит.

Вихря хихикнул. Лукан отвёл-таки душу, отвесив сынку смачную плюху.

~ ~ ~

Полуденное солнце палило нещадно, и с улицы дышало жаром как из доменной печи. От духоты кружилась голова, в висках стучали настырные долбодятлы, и чувствовала я себя не отважной ведьмачкой, а космонавтом после центрифуги. "Техники чародейские: известные и утерянные" уже полчаса оставались раскрытыми на Знаке Амет – строчки расползались в разные стороны пьяными гусеницами, рисунки отплясывали ламбаду и твист, и вместо искомого Амета упорно выходили Блата и Серп. Внутренний то тяжело молчал, то громко страдал о своей сломанной жизни, то обстоятельно проходился по всем моим родственникам. Благо, тёток (бросить бы их на колья) и дядьев (скормить пираньям) только с маминой стороны было восемь штук, не говоря об их отпрысках (в пыточный подвал всю свору) общим числом двадцать три. Мне было одиноко, скучно, тошно – аукались пирог с капустой и мерзкий мятный взвар, которыми назойливый волхв потчевал меня за беседой – и хотелось чего-то, а чего – я сама толком не знала. Духи с ароматом сирени. "Desert eagle" с парой обойм. Империю в бессрочное пользование. Таблеточку активированного угля.

"О, боги… демоны… кто-нибу-у-удь…"

Должно быть, в высших сферах дежурил кто-то участливый и внимательный, потому не успела я додумать эту, несомненно, важную для всего разумного человечества мысль, как на лестнице послышался быстрый топоток. Дверь распахнулась, и в комнату ввалились два тяжело дышащих, потных помидора. "Ошпарить – и в маринад", – кровожадно подумала я, глядя на одинаково пылающие щёки и блестящие глаза.

– Что у нас плохого?

Помидорчики не ответили, глуповато улыбаясь. Перемигнулись, сунули руки в карманы и высыпали передо мной на стол горсть синеватых камешков.

– Я это не ем, – угрюмо сказала я. Желудок робко заурчал.

– И не надо, – Сашина ухмылка грозила переползти на затылок. – Это, сестрёнка, и есть наши беси. Они же конденсированные самообновляющие иллюзионные чары, только вместо картинки здесь – звук. Привязка к полнолунию, визуальный активатор: чуть луна потолстеет до нужной кондиции – "гоп, гоп, гоп, чида гоп, мы вэсэло спиваем"… Такие вот бублики с плюшками. Закопаны эти штуки были по всему периметру, настроены «ручейком» – сперва одна активизируется, за ней другая, третья и по кругу. Я их слушал, пока ты, витая между тем светом и этим, воевала с подушкой и выкрикивала лозунги, достойные Клары Цеткин и Розы Люксембург, – брат с невинным видом подвигал бровями, но краснею я, к счастью, только на морозе. – Периоды такие длинные, что повторы вычислить почти невозможно. Мастер делал. Так что загоны и плетни селяне сами крушили, а птички дохли…

– От иллюзий и дохли, – вздохнула я. – Крик гарпии аринти вызывает у мелкой птицы сердечный приступ, а люди его даже не слышат… Молодцы! Орлы! Хвалю!

"Ну так! Кто б сомневался!" – огромными буквами было написано на их мордахах.

– Но кой чертяка вас надоумил драть с корнем квейскую лазурку?! – "Нахалов учи сразу, – по-доброму разъясняла мне тётя Глуша, – не то на шею сядут и ножки свесят". – Ernesca kirttin, иначе синие крылатки, иначе – лунь-трава, номер двести семь в реестре Ардэ… Да, Идио, она самая. "Есть трава именем лунь, растёт по оврагам, низка, развесиста, цвет лазурен. Буде сорвана перед луной волчьей, великую силу ведовскую дает", – я быстро подглядела в шпаргалку. – Сухой лист этого цветика стоит десяток таких еловых пеньков как вы. А цветущий куст… Сказать или сами посчитаете?

"Пеньки еловые" скисли и обиженно засопели друг на друга.

– Обманка под корнями лежала, никак было не добраться, – угрюмо сообщил Саня полу под ногами. – Мы потом кустик обратно поставили, землю притоптали, энерготочка тут хорошая, выживет…

– Я сказал, что можно сделать подкоп, – в сторону заметил Идио.

– Если б ты сказал это до того, как выдернул куст, – брат, помявшись, неловко сунул мне примятый синий бутон. – Ян, а ты чего как пыльным мешком стукнутая?

Я помедлила. В ушах звучал глуховатый голос волхва.

"…заговор не окончив, свалился, полдня в бреду прометался, да и помер. Похоронили мы его честь по чести, поделили евоное имусчество меж собой. А как луна в силу вошла, начались у нас бедствия с последствиями. Слыхала, что ночью творилось? Это сейчас тяжко, сперва не так было-то. Кто помудрей, тот добро колдовское пожёг, кто пожадней – в подпол припрятал. В прошлый-то раз шестерым ворам мертвяк шеи поломал, но сердца не рвал, а сейчас-то оно вот как вышло. Видать, есть захотел. Да ты бери крендельки-то, бери…"

Ребята выслушали меня молча.

– А ларчик просто открывался, пока не взял да не сломался, – ни к кому конкретно не обращаясь, заметил Саша. – Прерванные чары исцеления вполне могли намертво… в смысле, привязать душу к телу, и получился из мага чудный образец нежити четвертого класса опасности. Охранки наверняка заклеймили всех воров, он знал, кто, что и как. Пребывал в летаргии, вставал раз в месяц, экономил силы…

– Хотел просто наказать воров, – я поморщилась от боли в желудке, – вот зачем были эти ночные вопли. Крепился, тянул из людей жизнь, перебивался с чипсов на пепси-колу, но совесть говорила всё тише, а кушать хотелось всё больше. Бедняга…

– Горемыка… – подхватил Идио, настойчиво суя мне в руку пузырёк с темно-синим зельем и многообещающей надписью "Ад жевата".