Текст книги "Стихотворения и поэмы"

Автор книги: Владимир Сосюра

 
От пылающих в небе лучей
на окошках
вечерних
багровые светы.
Бросаю
в огонь сегодняшних дней
черные розы
души поэта.
Сердце,
тише стучи в виски,
удары
умерь тугие.
Черные
свертываются лепестки,
превращаются
в золотые.
Разгорается пламя
сильней,
лепестки, как листву, обрываю,
будто повесть о жизни своей
за страницей страницу читаю.
Жег недаром глаза мои дым,
бил в лицо мое ветер хлестко.
Вновь кажусь я себе молодым,
шестнадцатилетним подростком.
Звонок смех, я не знаю тоски,
и летят моих дум вереницы
в то село, где вдали ветряки
быстро крыльями машут, как птицы,
где прошло мое детство давно,
где пылят без асфальта дороги,
где глядит моя бабка в окно,
внука ждет не дождется в тревоге.
Сеть морщинок – след прожитых дней —
на лице ее добром и милом.
Сто два года исполнилось ей,
и подняться уже нету силы.
А за окнами тополь шуршит,
слышен гул отдаленный завода.
На лежанке бабуся лежит:
«Хоть бы весточку внучек по́дал!»
Разве мог о тебе я забыть?!
Но, родная,
припомни, как было!
Мне под вечер —
в отряд уходить,
ты меня пирожками кормила
и крестила меня,
чтоб не пал я в бою,
чтоб любая беда миновала,
и тайком на папаху мою
безутешные слезы роняла.
Ночь была от пожаров светла,
грохот выстрелов, горечь потери…
Крест, что ты мне в дорогу дала,
с шеи снял я, лишь вышел за двери.
Годы мчались метелью сердитой,
на полях не стихало, мело…
Растерзали б махновцы-бандиты,
если б я возвратился в село.
В первый раз нелегко расставаться,
путь лежал предо мной, каменист.
И решился тебе я признаться,
что давно уже коммунист.
И теперь, в этот вечер лучистый,
как не вспомнить тех слов дорогих:
«Знать, они молодцы, коммунисты,
если внучек остался у них!»
Ощутимее сердца удары,
губы горькой усмешкой свело…
Мало всё ж от своих гонораров
посылал я старушке в село.
Сквозь невольные светлые слезы
образ бабушки видится мне,
и смотрю я на черные розы,
что горят в невеселом огне.
Пусть горят – ничего б не осталось!
Так хочу я!
И с розами пусть
пропадают сомненье, усталость,
слов напрасных ненужная грусть!
Пусть ни злобы, ни грязи не будет,
и былое уйдет без следа.
Ведь нужны железные люди
величавой
эпохе
труда.
Все отдам свои силы народу,—
но клянусь я – не может так быть! —
что должны воспевать мы заводы
и о стареньких бабках забыть.
Тех, седых,
что, как вербы, унылы,
затаили
немую печаль,
тех, родных,
что до самой могилы
сердцем тянутся
в новую
даль.
Расплескались лучи золотые,
и в душе – песен радостных звень.
Лепестки черных роз в золотые
обращает
сегодняшний
день.
 

Декабрь 1931

 
Когда б любовь помножить всех людей,
ту, что была, что есть теперь, что будет, —
то будет ночь, моя любовь пред ней —
как яркий день, такой не знали люди.
 
 
Когда б собрать все звезды вновь и вновь
и солнца все со всех небес на свете, —
затмит светила все моя любовь
на все века, на тысячу столетий.
 
 
Когда б собрать цветы со всех планет,
колеблемые звездными ветрами, —
на звездах всех меж этими цветами
моей любви цветка прекрасней нет.
 
 
Когда б собрать красавиц всех веков,
пускай проходят без конца и края,—
Марии я на них не променяю,
пред ней склонясь, я петь о ней готов.
 
 
Пусть их глаза в один сольются взор,
пускай проникнут в сердце светлым хором, —
твои глаза я встретил, с этих пор
меня другим зачаровать ли взорам?
 
 
С какой звезды спустилась ты сюда,
своим сияньем песню зажигая?
Свети всегда, свети, моя звезда,
с тобою не сравнится никакая!
 

1931

 
Вновь село. Как по синему трапу
солнце всходит над ширью полей.
Я в пальто и в фетровой шляпе,
здесь, где бегал я в свитке своей.
 
 
Здесь, где в неповторимое лето,
смуглый юноша, я повзрослел,
на завод уходил до рассвета
и пиджак вместо свитки надел.
 
 
Годы шли силуэтами станций,
что чернели на фоне огня.
И тогда остроглазым повстанцем
я пиджак на шинель променял…
 
 
Отгремели и зимы, и лета,
штык сменил я на перья, потом
я купил в церабкоопе штиблеты,
стал при шляпе ходить и в пальто.
 
 
Так я жизни заполнил анкету,
первый приз получил я в бою,
снова смуглым и нежным поэтом
над родным пепелищем стою.
 
 
И опять в переулок садами
мимо вербы прошел, через гать…
Ни сестре не придется, ни маме,
ни Серку меня нынче встречать.
 
 
Ни отца и ни брата не стало.
Под крестом они возле села.
Нашу хату беда разломала,
ту, что нашею и не была.
 
 
Щеки чуют, слеза набежала,
жжет глаза… Возвращаться пора.
Санитаркою юной скончалась
от пятнистого тифа сестра.
 
 
А другая – недавно, от рака.
Сколько пролил я слез над сестрой!
А Серко, ту глухую собаку,
пожалев, застрелил под горой.
 
 
Вот и стены знакомые школы,
и несется ко мне ребятня…
«Наш поэт, наш Сосюра!» – их голос
и глаза – как цветы для меня.
 
 
И меня за одежду поносят:
«Твой наряд не приносит добра…»
Строчки «Красной зимы» произносят,
критикует меня детвора.
 
 
Вышел старый учитель, при этом
разговор он со мною ведет:
«Я не знал, что мой школьник поэтом,
украинским поэтом взрастет…»
 
 
Закурил я цигарку, он тоже
закурил, и припомнилось нам,
как тайком я курил осторожно
и поглядывал по сторонам…
 
 
Я мечтал, что пойду в инженеры,
вон из грязи – на солнечный шлях…
Из рогатки стрелял и за перья
возле школы ходил на руках…
 
 
Попрощались. И дождик закрапал,
Я мечтал (быстро время прошло),
что в пальто я и в фетровой шляпе
вновь приеду в родное село.
 
 
Ах, мечты, дорогие, ребячьи,
как лицо за далеким окном…
Над селом небо серое плачет,
дым завода плывет над селом…
 
 
Что ж! Работать, вставая с рассветом!
Не вернуть проносящихся дней!
Я еще не заполнил анкету
неоконченной жизни моей.
 

1932

 
Осенние цветы и думы.
Напев звенит в душе моей…
А ветер осени угрюмо
шумит и плачет меж ветвей.
 
 
Метнуло желтым и червонным,
и на земле всё улеглось.
Заметил я в стекле оконном
глаз синеву в тумане слез.
 
 
Вот так же желтым и червонным
мело с деревьев, как сквозь сон,
у станционного перрона
стоял военный эшелон.
 
 
Горнист сигналил над рекою,
осенний сад листву метнул,
когда прощались мы с тобою
под пушечный далекий гул.
 
 
Вагоны тронулись неспешно
с железным цоканьем колес,
и, полный боли безутешной,
твой крик пронзил меня насквозь.
 

1932

 
Акации цветут. И в струях аромата
идут влюбленные… О, сколько счастья тут!
И я иду с толпой… Мечты мои – крылаты…
Акации цветут…
 
 
Акации цветут. Где рельсов параллели,
там полный счастья сад волнуется, шумит…
Ручей во тьме поет: лилюни, лю, нинели…
Опять моя душа предчувствием дрожит…
 
 
Я вижу блеск ручья и как деревья гнутся…
Там липы аромат – дыханье уст твоих.
Шальные соловьи там плачут и смеются,
и месяц слушает сребристый смех любви.
 
 
И поезда летят, украшены цветами…
В какой счастливый путь уносится вагон?
Кого они везут, гремя в ночи мостами,
кто станции в цвету считает из окон?
 
 
А утро!.. А лазурь!.. Туманы над рекою,
меняется в тонах, как музыка, заря…
Сегодня – день весны и праздник Днепростроя.
Мы – победители, глаза у нас горят…
 
 
Клокочет Днепрэльстан… и светятся турбины,
к дням коммунизма нас они с собой зовут.
Упала ночь весны на склоны, на долины,
в душе у каждого акации цветут.
 
 
Вон корабли: волну Славутича взрезая,
Они плывут, плывут – как уток важный строй…
Закованный гигант покорен легкой стае,
и музыка летит над блещущей рекой…
 
 
По берегам стоят без дымных труб заводы,
как бусы на груди у ночи, у весны…
И электричество, а не гудок, заводит
отныне песнь о том, что явью стали сны…
 
 
О том, как шли мы в бой, дыша окрепшей грудью,
с Коммуною в глазах и с песней на устах…
И не сломили нас ни танки, ни орудья,
и проложили путь потомкам мы в веках…
 
 
Я вижу детвору… Она с веселым смехом
в училище летит, как солнца блик, быстра,
и самолет цветет ее чудесным смехом…
Моя мечта, как луч, с тобою, детвора!..
……………………………………………
И вот они вошли в зал, праздничный и светлый,
из синей комнаты идет учитель их,
и смугл, и строен он, и смотрит так приветно…
И говор школьников спадает… И затих…
 
 
«Сегодня наша речь о славе Днепростроя,
и нужно вспомнить нам тех гордых храбрецов,
что шли на смерть за нас, безвестные герои,
и, с пулями в груди, Коммуне слали зов…»
 
 
Я слушаю… И всё сильней сердцебиенье…
Дрожит мое перо, горит мое лицо…
И вот уж слушает Коммуны поколенье:
читает мальчуган «Лисичье над Донцом».
 
 
Лисичье над Донцом… О, нет любви предела!
К вам, к отдаленным вам, чтоб вечно молодым
жить с вами, милые… Лишь девочка несмело
шепнет учителю: «А что такое дым?..»
 

1932, 1957

 
Проходят над городом ветры степные,
и люди шумят неумолчным прибоем,
и я между ними, я полон тобою…
Горят фонари, словно шепчут:
                                                        Мария!
 
 
И сердцу так сладостны муки немые,
как будто мне сон удивительный снится…
И хочется в небо взлететь, словно птица,
где звезды мерцают и шепчут:
                                                     Мария!
В душе подымаются песни такие,
что сами на волю стремятся, как волны.
Весна, – но деревья по-зимнему голы,
качаются ветви и шепчут:
                                              Мария!
 
 
А где-то на юге – просторы морские.
Там дали синей, чем в степях Украины,
стройны кипарисов прямые вершины,
и плещутся волны, и шепчут:
                                             Мария!
 
 
Сияют мне крылья зари золотые.
Иду – и земли я не знаю счастливей…
А губы всё шепчут в блаженном порыве
одно незабвенное имя:
                                        Мария!
 

1933

1934–1946

 
Эту астру средь трав обнаружил мой взор,
и сейчас же за нею я руку простер.
Над Ай-Петри сентябрь, как разливы реки,
синью высился необозримой…
Я сорвал эту астру… ее лепестки
мне напомнили губы любимой.
Я целую цветок… От его лепестков
льется в губы огонь, о Мария!
Он и в сердце проник до его тайников,
и сгорать в нем готов до зари я.
Ты на пляже лежишь… Он блестит, золотой,
ты смуглеешь на нем, как лилея.
Я в раздумье бреду, взор туманится мой,
я к любимой иду по аллее.
Тут жилось беспечально графиням, князьям,
воздыхали тут вечером лунным,
мы отбили у них эти земли, и нам,
нам даны они, радостным, юным.
Для тебя, моя радость, сорвал я цветок,
чтоб его ты на память хранила.
Ты на пляже лежишь, и сверкает песок…
Ты под веками солнце сокрыла.
Как два солнца, зрачки золотятся твои,
а в зрачках ты улыбки скрываешь свои,
свои думы, журчащие, как родники,
и горят в упоении очи мои,
украинские звезды-зрачки…
 

1 сентября 1934, 1957 Харакс

 
Волны прыгали неутомимо,
отступали с шипением прочь.
И томилась любовью над Крымом
освещенная месяцем ночь.
 
 
Я сидел (может, снилось) с тобою
на камнях, над бурлящей волной.
И в сверкающих брызгах прибоя
твои волосы пахли весной.
 
 
Ветер их разметал, перепутал,
глаз твоих мне сиял океан.
Мы с тобой говорили как будто,
только речи окутал туман.
 
 
Гладил щеки мне ласковый ветер,
лунный снег отливал синевой…
Ни в какие слова в целом свете
не вместить мне мечты золотой.
 

1934

 
Крик – во взгляде твоем, боль – в изломе бровей
стелют черную тень кипарисы…
В немоте расставания волны слышней
шелестят у скалистого мыса.
 
 
Что об этом прощанье поведать еще,
обо всем, что вдруг стало никчемным,—
о слезах твоих жарких, о холоде щек
и как лбом ты уткнулась в плечо мне…
 
 
Не расскажет об этом никто, не споет, —
передать это слов не хватает.
Только ветер шумит, и песчинки метет,
да листву на деревьях листает…
 
 
Как же так? Я любил, я был полон тобой,
и вдруг стала ты так далека мне…
Море в скалах шумит, мерно плещет прибой,
лижут волны прибрежные камни.
 
 
В сердце нет ничего. Я душой опустел.
Словно ты не бывала моею…
И на фоне листвы, неподвижен и бел —
профиль твой был похож на камею…
 

1934

 
Это было, помнится, в Одессе,
в дни белогвардейщины. Бежал
по мосту ребенок. Был он весел
и свистел – «Интернационал».
 
 
Ветерком акации качало,
и синел задумчиво прибой…
Вдруг в покое полдня прозвучало
резкое, пронзительное: «Стой!»
 
 
Грубый окрик, лязганье винтовки,
торопливый топот детских ног…
Злая пуля, пущенная ловко,
угодила мальчику в висок…
 
 
Подсекла и кинула на камень
посреди горячей мостовой…
Кровь забила черными струями
из-под рук и головы его…
………………………………
И когда в вечерней позолоте
заревами запылал квартал,
посинел навек ребячий ротик,
что свистел «Интернационал».
 

1934

 
Сердитый ветер свищет,
от тучи – тень вдали…
Сидит на пепелище
печальный мальчик Ли.
 
 
Японцы закололи отца,
сожгли село.
От пуль японских в поле
немало жертв легло.
 
 
Но далеко от станций,
в горах родной земли,
ведут борьбу повстанцы,—
и к ним собрался Ли.
 
 
За смерть отца отплату
готовит Ли врагам,
за всех, кто гнет проклятый
не в силах сбросить сам.
 
 
И Ли пошел полями,
трава в росе была,
и месяц белый пламя
по тропам расстилал.
 
 
Страх сторожил просторы,
пальба со всех сторон…
От злых японцев в горы,
в яры скрывался он.
 
 
От горя и печали
тревожны были сны.
Дорогу освещали
лишь звезды с вышины.
 
 
И далеко от станций,
в горах родной земли,
своих друзей-повстанцев
нашел отважный Ли.
 
 
И те, что флаг багряный
подняли над землей,
героя-мальчугана
принять решили в строй.
 
 
И мальчик с песней звонкой
идет вперед, как все.
Ружье в руках ребенка,
звезда на картузе.
 
 
Как звезды, блещут очи,
он смело в бой идет.
В своей семье рабочей
малыш бойцом растет.
 
 
Пускай отныне знает
коварный, злобный враг:
над миром расцветает
труда багряный стяг.
 
 
Пусть помнит вражья стая:
по всем краям земли
в сраженьях вырастают
мильоны грозных Ли.
 

1934

 
Я звонкою иду тропою,
и дышится свободно мне,
и Марс горит передо мною
в недостижимой вышине.
 
 
Над далью ясно-голубою
веков безмолвная печать.
И словно крылья за спиною
шумят, и всюду их слыхать.
 
 
Хочу я песнею простою
прославить радости приход.
Пускай всей силой молодою
она в грядущих днях цветет.
 
 
Дышу я воздухом медвяным,
играет в синеве звезда.
Так кто ж сказал, что я не стану
с тобою, песня, жить всегда?
 

<1935>

 
Грохочет ночь. Республика труда
обновы нам дарит, не уставая.
Грохочет ночь. И, как цветок, сюда,
в окно влетает песня молодая.
 
 
И месяц сонно льет сиянья ртуть,
на листья лег волшебный иней света.
И так мне юность хочется вернуть,
чтоб молодеть с эпохой юной этой.
 
 
Чтоб быть таким, как в дальние года,
когда мы шли на штурм кошмарной ночи —
ладьею золотою навсегда пришла заря
свободы в мир рабочий.
 
 
Чтоб быть таким, как отчая страна,
не спящая в ночи, в огнях и звоне,
чтоб и мое не знало сердце сна,
слагая стих про век неугомонный,
 
 
про эту ночь, в гуденье поездов
летящую под небом черной птицей
на звездный свет неведомых краев, —
ее крыло снежинками искрится.
 
 
Она летит к лесам фабричных труб,
к громадам из бетона и металла,
она еще летит, летит, но вдруг
крыло зари на черную упало.
 
 
Бой в небесах. Зарею мрак убит,
и падают всё гуще снега клочья…
Вдали зари победный клич звучит
и слышен даже хрип сраженной ночи…
 
 
Огня и мрака вечная игра.
Как будто в небо взмыли бомбовозы, —
горнист зари трубит сигнал, а мрак
кровавые роняет туберозы.
 
 
Восходит день, родившийся в боях,
вся даль сияньем солнечным одета.
Мое окно пылает в море света.
С хорошим утром, молодость моя!
 

1935

 
Сегодня я такой счастливый,
как в детстве, выбежав на шлях,
где солнце наливает сливы
горячим золотом в садах.
 
 
Сегодня я такой певучий,
мне так легко с моей судьбой!
Крыло зари румянит тучи
в дали вечерней, голубой.
 
 
Такой иду сегодня гордый,
вокруг такая тишина,
а надо мною звезды, звезды,
и там, над звездами – она!
 
 
Сегодня я такой веселый,
что дружен с молодостью вновь…
И провода бегут по селам,
и в проводах – моя любовь!
 

1935

 
Я шагаю в уличном прибое,
на асфальте – марево огней.
И повис бесцельно надо мною
месяц, словно песня прошлых дней.
 
 
Ветер меж каштанами струится,
смех, цветы и возгласы кругом.
Украинская шумит столица
над прошитым звездами Днепром.
 
 
Стелется и ночь, и мыслей пряжа,
звездное над ними полотно.
Я припомнил в уличном мираже
шум, который отшумел давно.
 
 
Да, кварталы были не такие
над лицом встревоженной реки.
Гнали белых, отбивали Киев
Щорсовы победные полки.
 
 
В гуле боя шел он твердо к цели
и глядел уверенно кругом,
и глаза победой пламенели
под широким, темным козырьком.
 
 
Степи и курганы промелькнули,
догорающий костер лесной,
там, где от удара вражьей пули
командир склонился головой.
 
 
Бились мы, чтоб никакая сила
нас не задержала ни на миг,
чтоб шумела жизнь, мой Киев милый,
на зеленых улицах твоих.
 

1935

 
Солнце скрылось в зареве заката,
за горой – трубы далекий зов.
Я такой же лирик, как когда-то,
в золотом сиянье вечеров.
 
 
Веток непрерывное качанье,
желтый лист к ногам моим летит…
Снова песней и воспоминаньем
осень плодоносная звучит.
 
 
Я иду знакомою тропою.
Вот уже огни в домах зажгли.
За ажурной вышкой надо мною
шум мотора слышится вдали.
 
 
И под звездный свет неудержимо
рвется песня из груди моей.
Пусть шумит, цветет мой край родимый
для своих сынов и дочерей.
 
 
Радостно мы в грозах вырастали,
чтоб от горя не было следа.
Пусть встают антенны над мостами,
по мостам грохочут поезда.
 
 
Пусть не гаснет в поле, за горою
свет огней далеких в синеве.
Пусть вожатый теплою рукою
прикоснется к детской голове.
 
 
Сад пройдя, тревожась песней новой,
я иду исполненный любви.
Высоко над нашим домом «Слово»
пролетают летчики мои.
 

1935, 1958

 
Стихи минувших лет опять передо мной,—
они открыли мне мою судьбу когда-то
в краю, где террикон за садом синеватым
и вешних зорь цветы над зыбкою рекой.
 
 
Прощальные цвели на нивах васильки,
мне издали они головками кивали,—
я из деревни шел, и розовели дали,
я в город уходил от верб и от реки.
 
 
Лежала сплошь роса, синело всё кругом,
и тихая заря травинки золотила.
Остались позади – и дом, и взор твой милый,
сиявший часто мне за голубым окном.
 
 
Немало лет прошло. В деревне я опять,
где некогда писал цветущею весною.
Опять в моих руках забытая тетрадь,
та старая тетрадь, исписанная мною.
 
 
Но молодость свою не называю сном,
хотя на лбу моем не первые морщины,—
я вижу за окном веселые равнины,
я слышу – жизнь поет гудками за окном.
 
 
Румяный от зари, шумит мой тополь вволю,
шумит, волнуясь вновь, как некогда, давно,
и песня катится в раскрытое окно —
то тракторы спешат к домам колхозным с поля.
 
 
Уже лежит земля в спокойствии ночном,
мир звездами прикрыт, как легкой пеленою,
растаяла заря, синеет всё кругом,
и комсомольцы в ночь идут, идут гурьбою.
 
 
Вдали огней игра, чист и прозрачен воздух,
свет электрический наполнил весь простор
июльской теплой мглы, – как будто дивный хор,
со звездами небес слились земные звезды!
 
 
Душа моя поет и песнею своей
наш воспевает век и нашу жизнь живую,
и, вспоминая гул моих прошедших дней,
страницы желтые я в тишине целую.
 

1935, 1958

 
Там, далеко, огней хороводы
загорелись в небесном краю.
Сходит вечер со звездного свода
в тишину голубую мою.
 
 
Он вошел, и опять я во власти
той легенды, что в сердце цвела,
и в лицо мне повеяли счастьем
за спиною его два крыла.
 
 
Усмехнулся и обнял за плечи,
как на склоне далекого дня…
Унеси меня на небо, вечер,
выше звезд унеси ты меня!
 
 
Унеси меня, вечер, как брата,
ты на Млечный задумчивый Путь,
чтобы губы с улыбкой крылатой
я не помнил, не жаждал вернуть…
 
 
Может, там я забуду те очи,
что так сладостно в сердце таю…
Я молю, ну а вечер не хочет,
лишь глядит прямо в душу мою.
 
 
Утопаю я в нем… тьма ночная
так легка и прозрачна вокруг.
Я на вечер смотрю и не знаю —
мне не сердца ли слышится стук?
 
 
Вечер гладит мне кудри густые,
и душа расцветает моя…
«Я не вечер», – сказал он. «Мария!» —
закричал – и опомнился я.
 

15 декабря 1935

 
Восток еще в розах рассвета,
в сверканье ветвей золотых.
Нет, песня моя недопета,
я сердцем еще не утих.
 
 
Бледнеют на небе мониста
уже догорающих звезд.
Зарнице подобен цветистой,
о город, я славлю твой рост.
 
 
И мнится мне – ранней весною
брожу я, как прежде, юнцом,
и дед мой, кузнец, за рекою
призывно звенит молотком.
 
 
И ветер над рощицей мчится,
златистые тучки гоня,
и росы, и травы, и птицы
приветствуют утром меня.
 
 
И слышу я светлое пенье,
как волн колыханье морских,
и слезы восторга, волненья
дрожат на ресницах моих.
 
 
Иду я землей золотою,
и сердце мое как вино.
О юность, неужто с тобою
успел я проститься давно?
 
 
Неправда! Поет всё напевней
мне ветер в цветущем саду.
Я вновь по родимой деревне
мальчишкой веселым иду.
 
 
Как счастье такое измерю?
О городе сердце поет.
Что, мне тридцать восемь? Не верю!
Нет, мне восемнадцатый год!
 

7 апреля 1936. Ночь; 1958. Харьков

 
Город спит за окном. Только поезд во мгле
резким свистом мечты прерывает…
Словно отблеск багряной слюды, на стекле
вдруг янтарное пламя всплывает.
 
 
Я один, я захлестнут прибоями дум,
пью сквозь веки закрытые пламя.
Самолета во тьме то приблизится шум,
то затихнет вдали за домами.
 
 
Рвется песня в окно, бьется птицей в стекло
и крылами стучит, словно хочет
в сердце вновь оживить и родное село,
и донецкие синие ночи.
 
 
И шиповник в оврагах, и звон молотка
по кувалде, и кузню над яром, —
юность, юность мою в мощных звуках гудка,
землю ту, где я стал коммунаром!
 
 
В небе звездная чудо-дорога ясна,
и горит и дрожит надо мною…
Песне я открываю окно, чтоб она
захлестнула всю душу весною.
 
 
Я ведь молод еще. В жилах кровь как вино.
Звезды, звезды, светите мне в очи!
Песне сердце раскрыл я, раскрыл ей окно,
и глаза беспокойные – ночи.
 
 
Вновь гудит самолет… Там бессонный пилот
разрезает заоблачный воздух
и в холодном просторе бездонных высот
смелый край мой возносит под звезды.
 
 
Песня, ночь, самолет, дальний гул поездов…
Счастье в дверь мою громко стучится.
Что ж, скорее, скорее входи – я готов:
лег мой стих, словно мак, на страницу.
 

1936