Текст книги "Стихотворения и поэмы"

Автор книги: Владимир Сосюра

 
Терриконы, копры, терриконы,
вечный гомон глубоких стволов,
озаренных мельканьем бессонным
уносящихся вглубь огоньков.
 
 
Только сны о пожарах багряных,
о боях, отгремевших в полях…
Здесь вгрызается сталь неустанно,
прорывая дорогу в пластах.
 
 
Как прекрасна Отчизна родная!
С каждым годом всё краше она!
Нам, богатства свои открывая,
отдает их земли глубина.
 
 
К нам приветственный шум долетает
рек серебряных, нив золотых,
и на воле сады расцветают
в нежной зелени веток густых.
 
 
И вздымаются стены строений,
словно крылья, летят в вышину.
Никогда уже черные тени
не покроют родную страну.
 
 
Будет солнце опять, как от века,
по лазури свободной всходить.
Никогда, никогда в наших реках
чужеземцам коней не поить!
 
 
Сердце гордо и радостно бьется.
Мы – творцы новой жизни своей.
И трудом наших рук создается
прочный мир для планеты людей.
 

1952

 
Грянь, гармонь, играй
про веселый май,
про расцвет и радость жизни,
про любовь к своей Отчизне, —
эй, гармонь, играй!
 
 
Пальцы – на лады,
и шумят сады,
и пред нами даль огниста…
То упали машиниста
пальцы на лады!
 
 
Ну, гармошка, в ход!
Соловей поет,
звуки льются серебристо…
И девчонка с гармониста
взгляда не сведет.
 
 
Грянь, гармонь, играй:
светел жизни май!
У откатчицы Оксаны
от любви сердечко пьяно…
Эй, гармонь, играй!
 
 
Вьется дальний дым…
Славно молодым
в дружбе жить, работать с песней!
И плывет в простор небесный
дальних фабрик дым.
 
 
Разгорелась кровь,
а в глазах – любовь.
И ладов смолкает слово…
«Будь, чернявая, здорова!»
– «Милый, будь здоров!»
 

1952

 
Донецкий край – его просторы
и дали в заводском дыму…
Не разлюбить его – он дорог
навеки сердцу моему!
 
 
Раскрылись чувства, как соцветья,
весенним солнцем налились,
во тьме стремглав несешься в клети
и думаешь – не вниз, а ввысь.
 
 
Душа весь мир вместить готова,
она – как моря бирюза…
И полны блеска золотого
шахтера зоркие глаза.
 

1952

 
Нет, здесь не посвист коногона,
а гром железа ледяной:
электровоз неугомонно
летит, летит в глуби земной.
 
 
Как бы лучом необычайным
пробито царство темноты,
и не кайлом мы, а комбайном
врубились в черные пласты.
 
 
Весна желанная настала,
зажглась, как в сердце нежный пыл:
то свет прекрасный, небывалый
отрадно шахты озарил.
 

1952

 
Машиниста молодого
полюбила я…
Полететь к нему готова,
да немилая…
 
 
Я немилая,
некрасивая.
Ой ты, доля моя
несчастливая!
 
 
А быть может, не так?
От любви я вяну.
Щеки вспыхнут, как мак,
если в очи гляну.
 
 
Видно, сердце, не нам
доли ждать хорошей!
Прошумит по садам
осени пороша…
 
 
Что же сердце болит,
разрывается?
Что же так он глядит,
улыбается?
 
 
Всё нейдет из ума,
только маюсь я.
А как гляну – сама
улыбаюсь я.
 
 
Пролетит и осень скоро
быстрокрылая.
Машиниста молодого
полюбила я.
 

1952

 
Здесь не речка льется звонко —
           шахта новая.
В ней – откатчица-девчонка
           чернобровая.
 
 
За вагончиком вагончик
           отправляется.
В свете лампочки проходчик
           улыбается.
 
 
Он девчонке скажет слово
           спозараночку:
«Будь здорова, черноброва
           подоляночка!»
 
 
Не забу́рится вагончик,
           не забу́рится.
Как задумает проходчик —
           так и сбудется.
 
 
От улыбки уст вишневых
           легче дышится.
«Будь здорова, черноброва!» —
           в штреке слышится.
 

1952

 
Вот в клеть они вошли, чтоб устремиться вниз.
Стальной канат скользит, и мрак кругом, как копоть.
Летят. И вдруг опять смолкают лязг и визг —
как будто великан внизу подставил локоть.
 
 
В дыханье теплых трав и в шепоте весны
идет горячий день дорогой голубою, —
а где-то там внизу, где своды так тесны,
мелькают лампочки по штрекам и забоям.
 
 
И девушка, что мы приметили с тобой,
глазами ясными под каскою сияя,
туда, где в глубине идет упорный бой,
помчится в поезде подземного трамвая.
 
 
И, как в ущелье гор, где тьма и тишина,
склоняя тонкий стан над лентой транспортера,
средь лавы угольной припомнит вдруг она
Гуцульщины родной студеные озера,
 
 
услышит сосен шум в краю своем родном,
услышит вдалеке знакомый зов трембиты.
Но всё это мелькнет далеким, милым сном, —
ее судьба теперь с Донетчиною слита.
 
 
И клеть помчалась вниз. И, отражая свет,
блестит канат во тьме, чернильной и глубокой.
Остановился он. Привет, большой привет
карпатской девушке – шахтерке ясноокой!
 

1952

 
Он в спецовке синей, радостен и молод,
клеть покинув, вышел повстречать апрель.
Брызги солнца всюду, ржавый лед расколот,
и звенит-рокочет дружная капель.
 
 
Тает снег опавший, пористый и хилый,
веет теплый ветер пареньку в лицо,
солнце наполняет душу новой силой,
и щебечут птицы в небе над Донцом.
 
 
Спит земля покуда, не шумит травою,
и не льется с неба дождик, свеж и скор,
но у парня сердце полнится весною:
славно потрудился молодой шахтер!
 
 
Снег в полях чернеет. Близки рек разливы.
Скоро закурлычут в небе журавли.
Он идет веселый, он идет счастливый,
в синей спецодежде – сын своей земли!
 

1952

 
Из клети вышел. День какой,
и шепот ветра не смолкает!
А кажется – гремит забой
и взгляд комбайнера сверкает,
 
 
простой и ласковый. Он весь
как будто в этом взгляде ясном.
Слились и сталь и руки властно,
чтоб принести победы весть.
 
 
Всё это до сих пор в глазах!..
Я слышу бремсберга гуденье,
я вижу лампы отраженье
на неподвижных стояках.
 
 
Среди подземных коридоров —
электровоза быстрый бег,
и гулкие шаги шахтеров
доносятся из штрека в штрек…
 
 
Иду. Грохочут вереницы
машин асфальтовым путем,
и, словно золотые птицы,
проходят тучки над копром.
 
 
Гудки рокочут небывало,
алеют трубами поля…
Какой же ты прекрасной стала,
моя донецкая земля!
 

1952

 
Растаял снег. Дожди, дожди не в пору.
Январский день чуть брезжит из-за туч,
мерцает солнца бледный-бледный луч,
и в проводах звенят полей просторы.
 
 
Но васильками вновь цветет душа,
в ней веет ветер, полный ароматов.
Вдоль терриконов, хмурых и горбатых,
бежит шоссе, куда-то вдаль спеша.
 
 
Вот скоро шахта, скоро в шаткой клети
я стану вновь, о, дней голубизна!
И шахтный ствол в неверном, странном свете,
как будто вверх, ко мне, взлетит со дна.
 
 
А там, внизу, где труд гремит, как грозы,
где бьют ключи, свой пролагая след,
я буду слушать гул электровоза,
идя по штреку на далекий свет.
 
 
И там, не зная ни тоски, ни боли,
заре подобно, расцветет мой стих,—
где сталь машин слилась со сталью воли,
где солнце достают из недр земных.
 
 
Всё говорит здесь о шахтерской силе.
Луч на пластах блистает, как слюда.
Да! Только труд приносит песне крылья,
и жить не может песня без труда.
 

1952

 
Уже в цвету пригорки и долины,
сады осыпал нежный, вешний цвет.
С теплом весны России Украина
шлет свой привет, свой братский шлет привет.
 
 
Мы любим Русь! Ей – всех сердец биенье,
она, как солнце, согревает нас.
Со дня Великого Соединенья
весна пришла уже в трехсотый раз!
 
 
Не страшен враг сплотившимся народам,
нам суждены великие дела:
нам под высоким этим небосводом
стальные крылья партия дала.
 
 
Не раз врага мы вместе отражали,
не погасить наш свет в кровавой мгле!
О Русь моя! Сверкающие дали
открыла ты всем людям на земле.
 
 
Мы пронесли с тобою стяг свободы
во все края в решающей борьбе.
Недаром предки наши в час невзгоды
клялись в навечной верности тебе!
 
 
Хвала ж тебе, чьи взоры лучезарны,
за все труды твои – тебе хвала!
Навек тебе народы благодарны
за то, что ты им Ленина дала,
 
 
того, кто в час Октябрьского восстанья
к победе, к счастью указал пути,
чье не померкнет жаркое сиянье,
за кем всегда к победам нам идти.
 
 
Курантов звон, как звон заздравной чаши,
как голос дружбы, ласки и тепла…
О Русь моя! Тебе все думы наши
и вся любовь, что в сердце расцвела!
 

1954

 
Кто, пушек не страшась, поднялся для атаки,
услышав наконец восстания набат,
кто видел на снегу багряной крови маки,—
             тот мне навеки брат.
 
 
Ведь за Отчизну он, всегда с ее сынами,
любовью вдохновлен, прошел огонь войны,
поднявши высоко пурпуровое знамя,
             как верный сын страны.
 
 
Кто с молотом в руках, и в шахте, под землею,
бессмертье Родины упрочил, как солдат,
и в поле, и в саду, цветущею весною, —
             тот мне навеки брат.
 
 
Ведь он построил мир грядущего прекрасный
поднявшихся до звезд великих городов;
в нем к Родине любовь жива, и не угаснет
             бессмертная любовь.
 
 
Кто стонет в кандалах, берет свободу с боя
и кто встает с колен под залпов лютый град,
кто смело восстает на самовластье злое,
             тот мне навеки брат.
 
 
Ведь он идет путем, которым мы стремились,
чтоб в тот простор войти, куда и мы идем,
чтоб грозно в небесах пожары не клубились
и не терзали мир ни горем, ни огнем…
 
 
К вам, братья, голос мой! Кто ж угнетать
                                                                      стремится,
кто хочет видеть мир закованным, в цепях,
кто на крови людской спешит обогатиться,
             тот нам навеки враг.
 
 
Ведь он несет нам тьму, не любит он народа
и ненавидит нас всем естеством гнилым,
и на высоты нам, где счастье и свобода,
             не по дороге с ним.
 
 
Товарищи мои! Пора объединиться,
чтоб призрак злой войны исчез с полей труда.
И нас не разлучат ни море, ни границы,
             мы – братья навсегда!
 

1955

 
Слышу крик журавлей вечерами вдали,
там, где в мареве синем долины…
С теплым шелестом трав, с плеском рек журавли
прилетят на мою Украину.
 
 
А она, их встречая, любви не тая,
озарится огнем, улыбнется,
расцветет, словно роза… И песня моя
с соловьиною трелью сольется.
 
 
Снег летит, снег летит, в белой замети сад,
и ничем не развеять кручину.
Он молчит, ожидая, когда прилетят
журавли на мою Украину.
 

1955

 
В саду зима, нагие мерзнут сучья,
и даль меж ними – как моя печаль.
Где летний мир, зеленый и пахучий?
             Морозна даль.
 
 
Где пляж шумел под крики пароходов —
простерся сон, безмолвие, покой,
как рыцарь в ожидании похода,
оделся Днепр в свой панцирь ледяной.
 
 
И мы с тобою здесь не раз стояли,
где даль лучистым ливнем истекла,
и глаз твоих в ней синева сияла
в предчувствии весеннего тепла.
 
 
Прошли года, и снова мы с тобою,
далеких дней сдружила нас печаль…
Глядит сквозь ветви, в тишине, в покое,
             снегами даль.
 

1955

 
Я горжусь тобой гордостью сына…
И тебя захлестнула весна,
Украина, моя Украина,
край рабочий, моя сторона!
 
 
Даль разносит железные звоны,
о труде песни славы летят,
где Донбасса встают терриконы,
рудники Криворожья гудят.
 
 
Пламенея, как флаг, неустанно
солнце льется на нивы твои.
От Донца до Карпат и до Сана
всюду свищут твои соловьи.
 
 
И идут по путям, где когда-то
за свободу гремели бои,
пареньки молодые, девчата —
ясноглазые дети твои.
 
 
Заалеет огнем георгина,—
для тебя распустилась она,
Украина, моя Украина,
край колхозный, моя сторона!
 

1955

 
Нет, не забыть тебя вовек.
То сон, обман, я знаю.
Всегда со мной, и в дождь, и в снег,
лишь ты была, родная.
 
 
И в тихий день, и в ветровой,
и в тягостные ночи
светил мне только образ твой,
твои сияли очи.
 
 
Разлуку дней проклятых тех
и тех дорог не сыщешь.
И снова голос твой и смех
звучат в моем жилище.
 
 
Как будто ветер злой отвыл.
Вновь жизнь мне подарила
тебя, что разум мой забыл,
а сердце не забыло.
 

1955

 
Твой день, край родной
         мой,
в вишневый одет
         цвет!
 
 
Мой к небу в упор
         взор:
там флаги взвились
         ввысь.
 
 
Провода стремят вдаль
         сталь,
чтоб не знали тьмы
         мы.
 
 
Где хлебам расцвесть —
         песнь.
День в вишневый одет
         цвет.
 
 
Стреми же вперед
         лёт
ты, край дорогой
         мой!
 

1955

 
Продают фиалки, синие, как очи,
что люблю навеки, как сиянье дней.
А вокруг нас Киев радостно грохочет,
Киев, полный красок, песен и лучей…
 
 
Продают фиалки. Я иду с тобою
меж людей счастливых, радостных, как мы.
Ты еще со мною не была такою,
как весна в цветенье после дней зимы.
 
 
Так твои ни разу не сияли взоры,
не пылал на коже алый цвет зари…
Так шуми под солнцем, золотой мой город,
вставший, словно в сказке, из руин, золы!
 
 
Но в очах любимых что за тень мелькнула?
Вспоминать не надо! Всё прошло, как ночь…
Тяжкое – в тумане сникло, потонуло…
Ты со мной. И думы сумрачные прочь!
 
 
Тени от каштанов, света переливы…
Голубым барвинком устлан путь для нас.
Ленинской идет народ такой счастливый,
радостью сияет свет лучистых глаз.
 

1955

 
Днепровский шум… Я вновь на Днепрэльстане,
воскресшем из руин военных лет.
Гул проводов, и, словно на экране
встают заводы… Им и счета нет!..
 
 
Летит необоримо ток могучий
в поля и в город гулкою струной…
Завод, завод, клубятся дыма тучи…
О край родной, о юность, ты – со мной!
 
 
В полях звучит индустрий новых голос,
индустрий счастья. Солнцем новых дней
нам светит труд. Шумит колхозный колос,
необозрим простор родных полей.
 
 
Как радуга, в просторы небосвода
пролег наш путь, сверкающий в веках…
Могучий ток – энергия народа,
поет, куда ни взглянешь, в проводах.
 
 
Волна цветам лепечет жизни песни,
вокруг всё наше и мое кругом!
От красоты, которой нет чудесней,
поэта сердце вспыхнуло огнем.
 

1955

 
В опорках кожаных, в затянутой овчине,
спокойно, как орел, глядел с утеса он
на свой любимый край. И взор был ясный, синий…
Его приветствовал ручьев веселый звон.
 
 
И щебет певчих птиц. И лета ароматы.
Гор верховинских высь. И туч далеких дым.
Ему слова шептал о счастье лист крылатый,
о счастье вольным быть и гордо-молодым.
 
 
О том, что всё его: и пастбища, и горы,
и города окрест, – хозяин он всему,
что весь его народ, навек изгнавший тьму,
как тот орел, что рвет крылом тугим просторы.
 
 
Громада гордых гор – как золотой осколок,
что алый сноп лучей в седую высь взметнул,
и словно здесь Кремля сияет звездный полог,
где высится сейчас в краю орлов гуцул.
 

1955

 
Солнечный зайчик лежит на пороге,
то полыхнет, то померкнет в тревоге.
Тучкою солнышко чуть затуманит —
небо из синего сумрачным станет.
Так и с тобой, моя светлая радость,
ты весела – я забыл про усталость.
Если же слезы в глазах засверкали,
кажутся годом минуты печали.
Только не долго туманишь ты взоры,
вновь в них сверкают счастливые зори.
Видно, затихла былая тревога,
солнечный зайчик лежит у порога.
 

1955

 
Копры и трубы, вижу я,
встречают утренним приветом.
Земля донецкая моя
всего милее в мире этом.
 
 
Донец зеленый, сосен звон
и ароматы мяты-руты,
как золотого детства сон,
мне не забыть ни на минуту.
 
 
В душе картина та жива,
и дороги воспоминанья,
как песни первые слова,
как трепет первого свиданья…
 
 
Оттуда начинался я,
где гул цехов зимой и летом.
Земля донецкая моя,
ты всех дороже в мире этом.
 

1955

 
Кто может солнце погасить
и сдвинуть шар земной с орбиты?
Нельзя и нас остановить,
в одну колонну крепко слитых!
 
 
Мы сердцем к сердцу встали в строй,
чтобы творить, вершить делами.
Сыны мы эры золотой,
мы – нашей светлой правды знамя!
 
 
В пути, где нас весна страны
уже приветствует цветами,
мы волей партии сильны
и стали все богатырями.
 
 
С ней к счастью, в шуме урожая,
идет советский человек,
бессмертье Ленина сливая
с бессмертьем партии навек.
 

1955

 
Над Днепром журавлям Украину приветствовать снова,
разливаться вокруг ароматам весенней земли.
В эти дни я лечу сквозь метели и думой и словом…
Где вы, где, журавли вы мои, журавли?
 
 
И сады неустанно будут песней звенеть соловьиной,
прямо к солнцу цветы лепестки приподнимут свои.
Зеленеть будут снова Батыя гора и долины…
Где вы, где, соловьи вы мои, соловьи?
 
 
Так, как верят в весну на деревьях обмерзшие ветви
и цветы, что еще не взошли и пока не видны,
так и песни мои, что сияют в вишневом рассвете,
моих дум и своей ожидают весны.
 

1955

 
Тьму свет уничтожает,
чтоб не было невзгод.
Творят лишь те, кто знает
и любит свой народ.
 
 
А кто, как змеи, злобны,
наш ненавидя свет,
те творчески бесплодны,
у них и жизни нет.
 
 
Полны мы сил несметных,
не тонем, не горим.
Мы потому бессмертны,
что сами жизнь творим.
 

1955

 
Садом я блуждаю, тихою тропою,
и румяным вечер от заката стал.
Яблоки поспели, виснут надо мною,
помню, я о них у Рыльского читал.
 
 
Был я юным-юным; огненной грозою
руки миллионов гнев на штурм взметнул.
Где-то на Подолье, в поле, перед боем
я читал поэта под снарядный гул.
 
 
Мы пошли в атаку под дождем железным,
кровь багрила травы; не могу забыть,
как в душе сияло ласково и нежно:
«Тот расстаться может, кто умел любить».
 
 
Те слова звучали в орудийном хоре
и когда, прощаясь, руку ей сжимал.
Те слова поэта в радости и в горе
до седин сквозь годы нес, не забывал.
 
 
Я иду, мелькает прошлое незримо…
Где ты, моя юность, неба синий взгляд?
Яблоки краснеют Рыльского Максима,
надо мною виснут, жить и жить велят!
 

1955

 
Та звездная ночь словно песня была,
счастливые шли мы с тобою,
где белые крылья свои занесла
зима над Москвою-рекою.
 
 
Искрилась панель в белоснежном цвету,
склонялись деревья под снегом,
и поезд метро, отстучав на мосту,
под землю врывался с разбега.
 
 
И новой, чудесной казалась земля:
великого города стены,
хрустальные звуки курантов Кремля,
машин торопливых сирены,
 
 
все башни и арки на нашем пути,
всё милое счастье простое, —
хотелось бы вечно с тобою идти
той снежной минувшей зимою.
 
 
И всё это вновь окрылило меня,
хоть я не в разлуке с тобою.
О, светлые звуки курантов Кремля
в ту ночь над Москвою-рекою!
 

1955

 
Сады Абхазии опять передо мною!
Плывут туманы с гор; и молодым вином
заря течет вдали; и ровный гул прибоя
вздыхает под горой, как дальних пушек гром.
 
 
Летят, летят ветра с турецких берегов,
но сдерживает их крутой хребет Кавказа
и возвращает вспять. Закат погас, лилов,
и мечет в небо ночь бессчетные алмазы.
 
 
Она свои огни соединила с теми,
какие зажжены в пространствах голубых…
Должно быть, так же тут роняла звезды темень
и Пушкин со скалы глядел, глядел на них.
 
 
Копыт холодный звон. Печальны и ясны,
как караваны звезд, поэта плыли думы,
чтоб превратиться в стих… И звезды с вышины
лились на плащ его, на трудный путь к Арзруму.
 
 
Поэта светлый зов всё явственней, звучней
мне слышится теперь… Он в сердце оживает!
А ночь плывет, плывет мильонами огней,
и море Черное опять внизу вздыхает.
 

1955

 
Пионы заката истлели,
не слышно кукушки вдали,
и вербы в ручей по колени
напиться воды забрели.
 
 
Умчались дневные заботы,
плывет предвечерняя мгла,
и с песней девчата с работы
подходят к задворьям села.
 
 
И, звуками песни далекой
заслушавшись, вербы стоят…
И ветер румяные щеки
целует у милых девчат.
 

1955

 
Стерней хрусткою
ноги колются,
косы русые
комсомолятся.
 
 
Жар-пожар ее в
щеки кинется,
очи карие
украинятся.
 

<1956>

 
Весна и молодость!
Ну, что милей на свете!
Такой, как наша, не найти весны!
Садов шумливых розово соцветье,
и солнечным теплом сады полны.
 
 
А за спиной – могучих крыльев сила,
весна и молодость в мою стучится грудь.
Нам воля Партии чудесный путь открыла,
к добру и счастью путь.
 
 
Спасибо, жизнь!..
Даль птичьи песни ловит,
гул тракторов плывет, неодолим.
Весны и юности ничто не остановит,
шаг старости неведом молодым!
 
 
Как всё цветет и как привольно стало,
сыны и дочери Отчизны трудовой,
такой весны, пожалуй, не бывало,
и не бывало радости такой!
 
 
Заводы и сады, где вишни в дыме…
Как дружба наша, полная тепла,
жизнь зашумела стройками большими…
Да, это всё нам Партия дала!
 
 
Всё тонет в светлых солнечных потоках,
встречают счастье юность и весна;
избавившись от зимних дней жестоких,
зерно в земле уже не просит сна.
 
 
О Партия, тебе мы посвятили жизни,
в грядущее всегда ведешь ты нас одна!
Мы – дети вольные прославленной Отчизны,
мы – Коммунизма юность и весна!
 

1956

 
Бабье лето, стоит бабье лето…
И осенний у сердца настрой.
Кто опутал печальные ветви
паутиной такой золотой?
 
 
Роща, слушая ветра вздыханья,
скоро флаг свой багряный свернет.
Над покорной красой умиранья
солнце грустное светит с высот…
 
 
Вянут губы пурпурного цвета…
Осень радости дарит свои!
Ты запутала сердце поэта
золотой паутиной любви.
 

1956