Текст книги "Острова на реке (СИ)"

Автор книги: Владимир Гурвич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 58 страниц) [доступный отрывок для чтения: 24 страниц]

   Она оказалась права; также как внезапно начался у него ливень слез, также внезапно он и прекратился. Теперь он был почти спокоен, он уже не стоял на коленях, а грозно возвышался над ней. Она осторожно подняла голову и встретилась с его сухими напряженными глазами.

   – Я чертовски устал за сегодняшний день, – сказал он, – пора спать.

   На улице уже было действительно темно, даже не были видны ветви деревьев, которые почти залезали в окно, только было слышно, как стучат они, словно поздние гости, в стекло, как будто бы просясь, чтобы их пустили в комнату на ночлег.

   Мохов подошел к кровати, сдернул с нее покрывало и бросил на стул. Затем стал раздеваться.

   – А ты чего сидишь? – спросил он, напряженно смотря на нее.

   – Я не хочу спать, мне хочется пойти подышать воздухом.

   – Окно открыто настежь, так что воздуха и здесь хватает. Ложись спать, – повелительно произнес он.

   – Я же сказала, что не хочу.

   Спать она хотела, потому что действительно чувствовала себя уставшей, но она совершенно не желала ложиться с ним в одну постель. Она просто боялась это делать. Но, по-видимому, её отказ вновь зажег дрова под очагом его ярости, который стал быстро накаляться. Она увидела, как почти мгновенно изменилось выражение его лица, знакомая уже гримаса превратила его в страшную маску.

   – Я тебе сказал, ложись спать, – повелительно проговорил он.

   – Не хочу.

   – Думаешь, я не знаю, почему ты не хочешь спать со мной. Хочешь сохранить верность своему вновь обретенному любовничку. Ну, уж не надейся, не получится, сегодня ты сполна выполнишь свой супружеский долг. За все те дни, что ты его нарушала. Ложись сама по-хорошему. Запомни, ты моя жена и будешь ею до конца моих дней. Или твоих, как уж у нас получится. Я никогда не дам тебе развода, а захочешь получить его сама, я найду способ, как отбить у тебя навеки это желание.

   Алена ничего не ответила, мысленно она прокладывала себе дорогу до двери, и прикидывала, успеет ли домчаться до нее раньше его. Ключ торчал в замке, и ей предстояло еще повернуть его. Она быстро вскочила, но он еще быстрей разгадал ее коварный замысел и одним прыжком оказался у порога. Схватил ключ и выбросил его в окно.

   – Ну вот, теперь нам никто не помешает насладиться друг другом. Ты рада этому?

   Но одна мысль, что ей придется заниматься любовью с этим полуненормальным человеком, приводила ее в ужас.

   – Вижу, что рада. Так что же ты медлишь. – Он явно издевался над ней, и она видела, что это издевательство доставляет ему удовольствие.

   Мохов приблизился к Алене и попытался обнять ее. Первый раз ей удалось выскользнуть из удавки его стиснутых рук, но он не отставал.

   – Я так соскучился по твоему телу, разве ты позабыла, с каким неистовством мы ласкали друг друга. Давай вспомним, как это было, вернемся на много лет назад. Разве не для этого мы сюда приехали. Тебе сейчас будет очень хорошо. Ты не пожалеешь.

   Он вновь поймал ее и стал насильно целовать. Она отбивалась, но это лишь усиливало его натиск. Он рванул на ней кофту, и Алена, не выдержав, громко закричала:

   – Кто-нибудь помогите мне!

   Раздался требовательный стук в дверь, затем чьи-то мощные удары выбили замок, и в комнату ворвался Николай. Одним движением руки он отбросил Мохова к кровати. Несколько мгновений все словно застыли на месте, образовав нечто напоминающее скульптурную композицию.

   – У вас все в порядке? – спросил Алену Николай.

   Она молча кивнула головой.

   – Пойдемте, я вас провожу. – Николай бережно взял её за руку и вывел из комнаты, не обращая внимания на яростный взгляд, которым проводил его патрон.

  

   _ _ _

  

   Надин проснулась рано, за окном еще только-только разгоралось утро, свет был еще совсем бледный и едва освещал комнату. И сразу же на неё навалилась тревога, вернее эта тревога как раз и разбудила её, не дав сполна насладиться сном. Она чувствовала ее уже не первый день, но выстрел Мохова еще усилил ее, превратил в какую-то тяжесть, которая свила постоянное гнездо у неё в груди. Она пыталась понять, в чем причины такого состояния, но ясность ускользала от нее, лишь временами какие-то обрывки мыслей вдруг возникали в голове. Но они не давали полной картины; дело заключалось не только в попытке Мохова свести счеты с жизнью; это была лишь небольшая часть того, что мучило ее. Конечно, она понимает, что с самого начала весь ее замысел был весьма далек от благородных побуждений. Но мало ли каких поступков в жизни она не совершала; борьба за существование дело жесткое и бескомпромиссное, где щепетильность неуместна. А она всю жизнь боролась за существование, потому что вынуждена была опираться только на себя. И вот теперь она продолжает эту столь привычную ей борьбу, но еще никогда она не сопровождалась таким глубоким внутренним разладом. Её не отпускает ощущение, что все, что она делает, делает неправильно и не за горами время, когда она сама будет сожалеть о своих поступках. Но почему ее преследуют, словно гарпии, такие чувства, наоборот, все пока развивается для нее очень удачно, она даже не предполагала, что все получится столь замечательно и интересно, что проведенные тут дни столь плотно будут насыщены самыми разными драматическими событиями. И она с нетерпением ждет, когда все завершится, и она засядет за работу. Тогда в чем же дело, что не дает ей покоя?

   Надин знала за собой один недостаток; все признавали в ней наличии сильного ума, и она сама ничуть не сомневалась, что является членом элитного клуба умных женщин. Но при этом она не слишком любила копаться в самой себе; да и когда она изредка брала в руки инструменты и начинала заниматься раскопками, то больших успехов в этой психологической археологии не достигала. Иногда она думала, что этому препятствует ее инстинкт самосохранения, не позволяющий чересчур далеко углубляться в собственные душевные пласты. Кто знает, с чем она там столкнется, что зарыто в них, какое наследство оставило время? Не стоит рисковать, жизнь и без того непрерывный риск, а тут еще она своими руками будет подкладывать бомбу под свое благополучие. До сего момента этот предохранительный клапан срабатывал в ней в нужный момент вполне точно, но сейчас совершенно неожиданно в этом механизме возникла какая-то поломка. И это как раз в ситуации, когда она нуждается в его надежной работе особенно сильно.

   Она знала, что уже не заснет, но оставаться один на один со своей тревогой ей не хотелось. Она встала, оделась и вышла из комнаты. Прошлась по дому, поднялась на второй этаж, потом снова спустилась вниз. Везде было тихо, кажется, все ее дорогие гости званные и незваные спали. Отчего-то ей стало немного грустно, могла ли она представить двадцать лет тому назад, что вернется сюда, отстроит на месте небольшой деревянной хижины каменный дворец и будет расхаживать по нему, мучаясь от бессонницы. Тогда ее тоже одолевало немало проблем, правда несколько иных, но вот со сном у неё было все в порядке.

   Она вошла на кухню. До завтрака было еще далеко, но чтобы хоть чем-то занять себя, она принялась за стряпню. Но тревога, как назойливая собака, не уходила, вертелась под ее ногами, прыгала ей на грудь, и Надин вдруг охватило отчаяние. Но как же избавиться от этой напасти, неужели нет никаких способов, никаких лекарств. Неожиданно к ней пришла одна мысль, удачная или не удачная, этого она сама не знала. Но почему бы не попробовать и это средство, в конце концов, она ничего при этом не теряет. И внезапно пришло успокоение, она бросила свои несвоевременные кухонные дела и почти побежала в свою комнату, легла на кровать и через пять минут уже спала. На этот раз ей удалось победить своего врага – бессонницу.

   На завтрак пришли все, даже Мохов. Правда он был плохо побрит, его глаза смотрели беспокойно, как у человека с больной совестью. Надин знала, что он пытался изнасиловать Алену; утром она встретила Николая, и ей удалось выцарапать у него эту ценную информацию. Свою же царапину он получил, когда врывался в запертую Моховым комнату. Узнать бы еще теперь и подробности этого чрезвычайного происшествия, это очень интересный и важный эпизод во всем этом действе. Ну ничего, она выцарапает всю нужную ей информацию у самой жертве, так как Николай больше ничего не захотел говорить. Но этим она займется позже, а сейчас у нее другие дела.

   Надин подъехала к монастырю и остановила машину недалеко от входа. Она посмотрела на себя в зеркало; без косметика она сама для себя выглядела весьма непривычно. Затем достала из сумочки платок и повязала им голову. Этот платок она одолжила у Патриции, так как в ее гардеробе такой диковинной вещи не оказалось. Эта просьба привела дочь в изумление; она еще никогда не видела свою мать в таком необычном для неё головном уборе, делающую ее похожим на деревенскую женщину. Но ведь и в такое необычное заведение, как святая обитель, она тоже идет в первый раз. Конечно, в монастырях она бывала и раньше, но это были исключительно экскурсионные посещения. Сейчас же речь шла совсем о другом.

   Ворота были открыты, и она беспрепятственно вошла во внутрь. Во дворе было пусто, и она немного растерялась, не зная, куда ей идти. Несколько минут стояла на одном месте. Появился монах, он шел по своим делам и не обращал внимания на посетительницу.

   – Извините, можно у вас спросить?

   Монах остановился и посмотрел на нее. Он был молод и очень привлекателен, правильные черты лица делали его лик идеальной моделью для иконописи. Невольно она подумала, что если бы встреча с этим красавцем состоялась в другом месте и при других обстоятельствах, она бы не упустила возможность испробовать на нем весь свой довольно многочисленный арсенал своих чар.

   – Я бы хотела повидать отца Серафима.

   – Вы договаривались с ним? – У него был мягкий и высокий голос, как у кастрата, и она почему-то подумала, что он хорошо поет. Наверное, у них здесь есть церковный хор, и она бы с удовольствием послушала бы его пение.

   – Нет, конкретно нет, но он сказал мне, что я могу его видеть, когда захочу.

   Теперь во взгляде молодого монаха зажегся интерес, правда, как ей показалось, вполне скоромный; он внимательно смотрел на нее, и она понимала, что он гадает, что привело эту элегантно одетую женщину сюда.

   – Хорошо, идите за мной.

   Монах привел ее в небольшое помещение.

   – Посидите здесь, а я схожу к отцу Серафиму и расскажу о вас.

   Одиночество Надин продолжалась недолго, монах вернулся минут через пять.

   – Он ждет вас. Я вас провожу, – сказал он.

   Надин вошла в небольшую келью, освещенную висящей под потолком лампочкой без абажура. У стены стояла аккуратно застеленная узенькая кровать, рядом деревянный стол и два стулья. На одном из них сидел отец Серафим, другой в некотором отдалении от него поджидал гостью. При виде её монах встал, он был ниже её ростом и смотрел на нее снизу вверх.

   – Я ждал вас, – сказал он так тихо, что она, несмотря на то, что их разделяли всего несколько шагов, едва расслышала его слова.

   – Ждали? – скорей разыграла удивление Надин, чем удивилась в действительности.

   – Да, мы должны были с вами встретиться. – Он улыбнулся ей и сел на стул. Она тоже села.

   – Но почему вы были уверены, что я приду?

   – Когда я вас увидел, то почувствовал в вас сильное беспокойство. Мне даже, кажется, что в тот момент вы сами не до конца осознавали, насколько оно в вас сильно. А сейчас, я вижу оно еще больше усилилось.

   – Это так, – подтвердила Надин. – Вы хотите, чтобы я вам рассказала мою историю.

   – Нет, – отрицательно покачал головой отец Серафим, – ваша история сама по себе не важна.

   – Что же тогда важно?

   – Вы, ваша душа, ваш небесный путь.

   – Я не верю в Бога, отец Серафим, всю жизнь я пыталась поверить в Бога, но мне так и не удалось. Хотя я хожу в церковь, выполняю обряды, но я знаю, что все это не имеет для меня никакого значения. Когда я все это делаю, я отсутствую. Я даже не понимаю, зачем я пришла к вам.

   – Вы пришли к Богу, а не ко мне. У каждого человека наступает момент, когда он приходит к Богу. И это не зависит от того, верит ли он в него или нет.

   Она посмотрела на отца Серафима. Какое странное лицо, подумала она, совсем простое и в тоже время в нем ощущается нечто потустороннее, как будто бы этот человек живет сразу в двух мирах: в их обычном грешном и в небесном.

   – Но что значит Бог для меня, я все равно не понимаю.

   – Вы раздвоены, ваша душа желает жить одной жизнью, а ваше тело другой.

   – Но так было всю мою жизнь, и я не испытывала беспокойства. А сейчас оно буквально одолевает меня. Мне все время хочется убежать от себя самой.

   – Вы прожили прежнюю жизнь, она исчерпала себя, подобно колодцу, из которого ушла вода. Настает другой период вашей жизни, он призывает вас, а вы его отвергаете. Поэтому вы хотите убежать от самой себя, поэтому вы находитесь постоянно во власти тревоги.

   – Что же в таком случае делать?

   – Сначала понять, что вам никто не поможет, кроме вас самих.

   – Даже вы?

   – Даже я.

   – Да Бог?

   – Даже Бог, если вы к нему не придете.

   Надин задумалась.

   – Я полюбила одного человека. Но он гораздо моложе меня и его любит дочь. Но когда во мне возникло это чувство, я вдруг ясно поняла, что оно способно изменить меня всю. Но теперь я вновь осталась одна, и все прежние тяготы навалились на меня. И я чувствую, что мне не справиться с этим грузом.

   – Это трудно, – подтвердил отец Серафим. – Но вы не правы, что не можете себя преодолеть. И вы не правы в том, что вы одни. Человек никогда не бывает один, с ним всегда пребывает Господь. Другое дело, что человек часто не чувствует его рядом с собой. Эта любовь была вам послана нашим Господом как сигнал, как указатель пути, по которому вам следует направиться. Но не с ним, а одной. Вам нужно было нечто, что могло бы вас преобразить, ощутить неправедность прежней жизни. . И эта любовь уже достигла поставленной цели. Поэтому не жалейте об этом чувстве, как о потерянном рае, а благословляйте его. Оно вовсе не потеряно для вас, это чувство – ваша главная находка и обретение.

   – Но я испытываю не преображение, я испытываю отчаяние.

   – Нет, вы заблуждаетесь по поводу собственных чувств, просто вы еще во власти привычки. Если на любовь вы не получили ответа, то вы становитесь несчастной. Так заведено, так вы жили всю жизнь. Но это не так.

   – А как, отец Серафим?

   – Эта любовь уже сделала вас другой, вы уже преображены ею, вы задаете себе вопросы, о которых раньше не хотели и слышать. И ваш приход сюда свидетельствует о том же. Но вы не хотите еще в это поверить, не хотите отказаться от старых представлений. Вы упрямо держитесь за них, как утопленник – за соломку. Отсюда проистекает ваше беспокойство; вы понимаете, что вы уже не такая, какой была раньше, но вы никак не желаете в это поверить и стать сама собой. Вы боитесь потерять себя прежнюю и боитесь признаться себе, что каждая ваша потеря – это еще один шаг на пути вашего освобождения. Вы смотрите внутрь себя и не находите того человека, с которым привыкли себя отожествлять, но и не видите себя новой. И поэтому вам неуютно. Вы не понимаете, какая вы сейчас и что должны делать и чувствовать в этом новом своем качестве. А когда, дабы найти опору, вы прибегаете к привычному, то это лишь усиливает ваш душевный разлад. Потому, что вы уже на самом деле изменились.

   – Но что я должна делать, чтобы почувствовать себя обновленной?

   Внезапно отец Серафим встал и прошелся по келье. Надин напряженно следила за его движениями.

   – Вы хотите, чтобы я вам сказал все от а до я. Но поймите, что так не бывает. – Он остановился возле нее и заглянул ей в лицо. – Я не могу прожить за вас вашу жизнь, люди часто слишком сильно уповают на советы священников или монахов или святых старцев, втайне надеясь, что одним словом они разрешат все их сомнения и проблемы. Когда-то и я так считал, но однажды понял, что пока я сам не встану на путь и не пойду по нему, ничего не изменится. На самом деле вы умный человек и вы знаете все не хуже меня. Но вы не хотите прислушиваться к собственным знаниям, вы отделяете их от себя непреодолимой перегородкой, чтобы они не тревожили вас. Так поступают все, но с течением времени у людей возникают в этой перегородки трещины и сквозь них просачивается эманация божественной истины. И она начинает их беспокоить, у людей возникает ощущение, что они живут как-то не так. Спрашивали ли вы себя: зачем вы пришли ко мне: заделать эти трещины или окончательно сломать перегородку?

   – Мне трудно ответить на этот вопрос. Мне кажется, что меня одинаково привлекает и то и другое. У меня такое ощущение, что я целиком состою из сомнений.

   – Вас тревожит то, что должно радовать. – Отец Серафим замолчал, Надин тоже молча смотрела на него, боясь нарушить наступившую сосредоточенную тишину. Внезапно монах встал на колени перед иконой и стал молиться. Это длилось минут десять, и Надин постепенно начала терять терпение. Правильно ли она сделала, что оказалась здесь. В конце концов, отец Серафим прав, говоря, что ей и так все известно. А вот хочет ли она прислушаться к гласу судьбы – на этот вопрос ответить способна только она сама.

   Внезапно отец Серафим встал с колен и снова сел на стул. Выражение его лица переменилось, оно стало серьезным, если даже не мрачным, и Надин почувствовала небольшой испуг. Что он ей сейчас скажет после этой длительной паузы? Не зря же он так неистово молился.

   – Я спрашивал о вашей судьбе у Бога, – сказал отец Серафим. – Мне было дано откровение, вы еще не готовы услышать божий глас. Вам предстоит долгий путь, он будет тяжел, но вы его преодолеете. Вы измените всю свою жизнь и станете монахиней, может быть, даже настоятельницей монастыря. Но это случится нескоро, вам предстоит пережить несколько потрясений. И боюсь, что одно из них может случиться совсем скоро.

   – Что же такое может случиться? – с тревогой спросила Надин.

   – Не знаю, мне не было дано это услышать. Просто будьте готовы к этому.

   – Но я могу что-то изменить?

   – Если только изменитесь сами, в противном случае это становится неизбежно.

   – Но я не понимаю, почему Бог готовит нам такие испытания.

   – Это не Бог, – покачал головой отец Серафим, – это люди, это вы

  сами, своими поступками, словами, мыслями.

   – Но он же всемогущ!

   – Да, всемогущ, и именно поэтому он и не вмешивается в дела людей. Он дал нам свободу решать и выбирать и не хочет ее у нас отнимать. Бог помогает не тем, что вмешивается в события, а тем, что позволяет человеку самому решать, как поступать.

   – Но вам не кажется, что это жестоко с его стороны. Если можно предотвратить несчастье, а Бог остается безучастным... – Она замолчала, словно боясь продолжать.

   – Это не жестокость, это любовь и доверие со стороны Бога к его созданию. Когда-то я размышлял почти таким же образом, как вы, и тоже предъявлял к нему схожие претензии. Но если он все будет за нас решать и делать, оберегать и предотвращать несчастья, исправлять наши ошибки, то зачем тогда нужен человек. Разве не сказано в Книге, что человек создан по образу и подобию его. В каждом из нас присутствует Бог и не его вина, что мы не желаем его замечать в себе. Измените свое поведение, измените свои цепочки мыслей и чувств и вы скоро обнаружите, что изменилась и вся цепочка окружающих вас событий. Но если вы ничего не хотите в себя менять, то почему вы клянете в этом Бога, а не себя.

   – Но если гибнут невинные.

   Отец Серафим пристально посмотрел на неё.

   – Все в ответе за всё. Бог един и человек един – вот та самая истина, за которой вы пришли.

   – Но если убивают за тысячу километров от меня, в чем же я виновата?

   – А много вы сделали добра ближним и дальним своим, использовали ли вы людей в своих целях или шли к ним с любовью, жертвовали собой ради них? Ответьте сами на этот вопрос. Если вокруг себя вы не создали поле доброты, если оказались полностью во власти беса эгоизма, если после вашего ухода мир не стал чуть лучше, чуть добрей и светлей, то разве не виноваты вы во всех его бедствиях. Каждый человек порождает цепочку событий – добрых или злых, и эти цепочки в свою очередь порождают новые цепочки, которые протягиваются к другим людям. Зло рождает зло, добро увеличивает добро – таков закон. Порожденное вами зло через множество рожденных от него зол ведет к появлению зла за многие километры от вас, а затем через множество других порожденных зол рано или поздно докатывается до вас и погребает вас под этой лавиной. Распространяйте вокруг себя добро и любовь, и они однажды снова непременно вернуться к вам только в еще большем объеме. Или к вашим детям или внукам. Вы живо ощущаете несправедливость от чужого зла, которое вас ранит, но то зло, которое сами творите, не замечаете. Не вините Бога за то, что вы пребываете во тьме, что ваше сознание порабощено иллюзиями, а плоть сковано чувственными удовольствиями. Если человек не желает бороться с заключенными в нем темными силами, так на что же он уповает?

   – Вы очень странный святой, – с некоторой даже обидой и разочарованием сказала Надин. – вы не даете утешения.

   – Нет, это не так, вы пришли ко мне для того, чтобы обмануть себя. На вашем языке это и называется утешением. Такого утешения я вам действительно не дам. Я же вам даю другое утешение, утешение правдой. Я хочу вам помочь обрести саму себя. Очень часто именем Бога вершился и вершится обман; и его служители и паства хотят лишь одного: усыпить собственное сознание. Но такой обман если и плодоносит, то только отравленными плодами. Я понимаю, вы не этих слов хотели от меня услышать. Но я говорю то, что мне повелевает мой Господь. Вам не найти утешения до тех пор, пока вы не придете к нему с открытым сердцем, с раскаянием. Так устроена жизнь и нам остается лишь принять ее. Было время, когда и я сопротивлялся этому положению, но однажды Господь смилостивился надо мной – и я прозрел. То же самое случится однажды и с вами – Он поведал мне это. Больше мне нечего вам сказать. – На губах отца Серафима появилась улыбка.

   Сев в машину, Надин несколько минут смотрела в зеркало, затем раздраженно сдернула с себя платок и распустила волосы. Беседа с монахом не внесла в душу никакого успокоения, скорее еще больше растревожила улей ее многочисленных сомнений. Неужели на самом деле её ожидает такое предсказанное ей будущее, она превратится в монахиню. Ей это представляется невероятным. Или отец Серафим не правильно понял того, что нашептал ему Бог, или она, в самом деле, совершенно не знает саму себя. И все же она ждала от этой встречи совсем иной результат; все дело в том, что она в свое время слишком много начиталась всякой литературы. И ей казалось, что все произойдет точно также как в этих романах. А может, современные святые стали совсем другими. И романы про них еще не написаны. Надин вдруг почувствовала одновременно отчаяние и злость; она окончательно поняла, что в этом мире нельзя ни на кого рассчитывать. Включая Господа Бога. Только на саму себя. Но где взять столько сил? Или Бог там на своих небесах полагает, что они у неё беспредельны, и она может всё. Увы, пусть он знает, это далеко не так. И если что-то страшное случится, виноват в этом будет Он.

   Она завела машину и быстро перевела мотор на третью скорость. Почему-то ей захотелось, как можно скорее оказаться подальше от этих мрачных, не сулящих никакой радости и надежды, монастырских стен.

  

   _ _ _

  

   С тех пор, как Наташа поселилась в его комнате, он по возможности старался, как можно реже в неё заходить. Но когда он все же в ней оказывался, то её взгляд прочно прилеплялся к ней и не отпускал ни на минуту, словно желал насытиться ее образом в прок. Впрочем, когда Наташи не было рядом, это мало что меняло, потому что и тогда он мысленно видел ее ожидающие его ответа глаза. И ему становилось страшно, потому что он знал, что прежняя любовь, как высокая и мощная волна, снова нахлынула на него и накрыла его с головой. Он думал только о ней, все остальное ушло на дальнюю периферию его сознания и ему приходилось делать большие усилия, дабы вернуть хоть какие-то обрывки прежних мыслей и чувств оттуда. А ведь еще несколько дней назад он был уверен, что окончательно поборол свое чувство, переплавил грешную земную телесную любовь к женщине в любовь небесную, божественную, всеобъемлющую. Он уже почти не сомневался, что теперь все люди для него братья и сестры, что ко всем он относится одинаково, никого не выделяет. Он считал это своей величайшей победой и заслугой и втайне гордился своим достижением. Но он не учел того, что гордыня – это один из самых главных и коварных смертных грехов и тот, кто гордится своей любовью, на самом деле не любит по-настоящему никого, а ублажает плоть своего самолюбия. Невольно он вспоминал, как вскоре после того, как оказался в монастыре, его пригласил к себе настоятель. Они долго беседовали, монах хотел знать, что привело нового послушника в святую обитель, какие душевные терзания заставили его выбрать эту многотрудную стезю. Он рассказывал все без утайки, говорил о том, что хочет одного – возвысить себя любовью ко всем и ко всему, дабы растворить в ней раз и навсегда поселившийся в нем бес ненависти и зла. Настоятель задумчиво слушал его, не перебивал, потом долго ничего не говорил, обдумывал услышанное. И, наконец изрек: нельзя возвыситься любовью, любовь не возвышает, любовь принижает; тот, кто принизился, тот возвысился. Но это происходит не сразу, этому предшествует долгий путь и тяжелая работа. Тот же, кто желает таким образом возвыситься, на самом деле хочет сохранить себя прежним со всем своим злом. Потому что сохраняет в неприкосновенности свое эго, а весь яд человеческий хранится в нем подобно яду змеи в ее зубе. Только теперь из чаши зла человек желает перелить его в бокал любви и пить из нее не большими как раньше глотками, а маленькими, дабы не почувствовать горький привкус отравы. Человек обманывает себя любовью, продолжал все также свою неторопливую речь настоятель, его губят знания, ему известно, что хорошо, а что плохо, что добродетельно, а что порочно. Вот честолюбие его и выбирает благородные помыслы, направляя свою волю на них. Но при этом душа его остается безучастной, она лишь обволакивается вуалью новых мыслей, которые щедро порождает ум, напряженно ищущий способы для все более тонкого, изощренного самообмана. Ты пока задержался на этой границы ума, вещал настоятель, но тебе предстоит дойти по тропе познания до самой своей души. И вот когда это случится, тогда ты и поймешь меру своего преображения. Когда ненавидящий тебя плюнет в твое лицо, или ударит тебя, а у тебя не возникнет даже тени ненависти к нему, вот тогда и будет означать, что ты становишься другим, что начинается твой путь к Богу.

   Тогда он не слишком сильно обратил внимание на эти слова, он был полностью поглощен своими новыми переживаниями; любовь к человечеству любовь к Богу, как ему казалось, переполняли его подобно талой воде русло реки в половодье, и он даже не очень поверил в то, что любовь не возвышает, а принижает. Но вот теперь он в полной мере ощутил правоту настоятеля; он не преобразился, любовь к женщине, едва она появилась, затмила, как яркое солнце, у него все. И нет больше любви к Богу, что ему теперь до него. Его Бог отныне рядом с ним, он спустился на землю, поселился в одной с ним комнате, спит на его кровати, до него можно дотронуться, его можно погладить, поцеловать наконец... Он чувствовал, как начинает при этих мыслях учащенно струиться кровь, а в памяти как бы сами собой возникают соблазнительные сцены их плотской любви. Да, он был тогда несказанно счастлив, но что стало с этим счастьем, едва в их отношениях задул холодный ветер перемен. Любовь сделала тот самый роковой шаг и превратилась в жгучую и отравляющую все, как укус змеи, ненависть. Именно от этой ненависти, в которую превратилась его, как ему некогда казалась, чистая, словно кристалл, любовь, он и сбежал в монастырь. Он тогда твердо полагал, что решил раз и навсегда распроститься с этим грешным миром, в котором люди настолько слепы, что даже не в состоянии отличить ненависть от любви, а если даже в редких случаях и различают, то оказываются неспособными справиться со своей ненавистью.

   Но теперь получается, что все его усилия абсолютно напрасны, все это время он лишь обманывал себя, словно малый ребенок тешился сладкой шоколадной плиткой иллюзии, от которой откусывал всякий раз, когда сомнения в истинности того, что он совершает, овладевали им. Но сейчас наступил момент, когда вкус этой плитке больше его не спасает, уж больно горьким он вкус, слишком стало все ясным и очевидным. Как выставленная из запасников на свет картина, о которой много говорили, но которую никто не видел, жизнь демонстрирует ему свои подлинные краски. Но в таком случае, что же ему делать?

   Анин чувствовал, как сомнения полностью опустошали его, лишали желания жить. Да и как можно жить, если не знаешь, как жить, если оказываешься не в состоянии выбрать самого себя. Если он вернется в мир, соединится с Наташей, то это означает, что все будет течь точно так же, как текло раньше, и нет никакой гарантии, что и не завершится тем же самым. И как он будет смотреть в глаза своей прежней жене, своим детям? Получается, что он их банально бросил, чтобы погнаться за призрачной птицей счастья. Но будет ли он счастлив? Да, он не сомневается, что страстно любит Наташу, но это любовь омрачена столькими сопутствующими черными пятнами, которые мрачным фоном окрасят всю их совместную жизнь. Он просто кожей ощущает, как погружается в какой-то беспросветный мрак. Однажды он там уже побывал, и эта темнота едва не полонила его навечно. Ему потребовались громадные усилия, дабы вырваться из этого страшного плена. И вот все повторяется снова. Почему, он должен еще раз пройтись по этому кругу? Может быть, потому, что первое его хождение по нему, не принесло результата; он думал, что прошел большое расстояние, а оказалось, что все это время топтался на одном месте. Вот и снова оказался в самом начале пути. Если бы он тогда прислушался к словам настоятеля, то может быть, ничего подобного с ним сейчас бы и не случилось; он по наивности думал, что, поменяв мысли, он поменялся сам. Но, как показали события, мысли это одно, а он сам – совсем другое.