Текст книги "Крик коростеля"
Автор книги: Владимир Колыхалов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 24 страниц)
К тому времени, как отцу Автонома Панфилыча попроситься под кровлю родного сына, у Пшенкина-младшего был уже свой особняк, баня, сараи, запасы строительного леса, мешки кедровых орехов, кузова ягод, бочонки солений, варений. Панфил Дормидонтович, честный сельский кузнец, не нажил за труды свои «ни рукава от шубы» и шибко был удивлен, увидев «капитальное обустройство» сына.
«Богато живешь, Автоном! Если по-честному нажил – хвалю. По-честному и я тебе помогать буду».
…Семь лет у него прожил Панфил Дормидонтович, «скотину водил», с внуками нянчился и до последней поры, до самой смерти своей, внушал сыну добрые мысли: «Стучись, стучись, да смотри не достукайся…»
* * *
Но не вешаться же теперь Пшенкину из-за неправедных дел! Где куплено, где украдено – пойди разберись…
Вот детей нарожали они с Фелисатой Григорьевной. Двое – не мало, не много, – себя повторили, и ладно. Теперь ума надо дать им, выучить, выпестовать… Молчуны они оба у них (так считают родители), что Туся, что славный мальчишка Вакулик. Что скажешь, накажешь – сделают, не супротивничают… Но нынче Вакулик отца обозлил. Дерзость в их доме невиданная! Автоном Панфилыч полдня немой ходит…
Пшенкины ждали назавтра полковника Троицына с каким-то специалистом по лунатизму. Автоном Панфилыч не сомневался: теперь-то уж, после бани и угощений, Троицын для него постарается, привезет надежного человека и снимет обузу с души…
Вот и настал момент отцу объясниться с сыном, посоветовать отроку, как вести себя, где что говорить, когда спрашивать станут, где молчать. А главное – в полночь с постели вскочить и улизнуть незаметно на улицу. И только с этой затеей Автоном Панфилыч подступил к сыну, как Вакулик ему заявил:
«Хоть из дому выгоняйте, хоть что со мной делайте, а я в жмурки играть не стану. Я, пап, ведь комсомолец, и совесть мою собака не съела. Здоров я!»
И сколько его ни пытался отец ломать, как ласково ни уговаривал, Вакулик твердо стоял на своем. Автоном Панфилыч прогнал упрямца и пригрозил:
«Испорти мне только обедню! На стену лезть не хочешь, так хоть с кровати повскакивай. Чтобы хоть это видели… Я – ладно! А мать без тебя за два года с ума сойдет. О ней подумай. Ее пожалей…»
Муторно было весь день Автоному Панфилычу. Доску строгать принимался для нового полка в бане, точил топоры, кусты подстригал. Нет, не в радость была работа! Все нынче валилось из рук, ни к чему хозяйского чувства не было.
Попался ему на глаза постоялец – Карамышев. Олег Петрович как раз выходил из флигеля с журналом под мышкой. Пшенкин почти обрадовался, стал кивать и маячить издали. Потом воткнул в землю садовые ножницы, пошел навстречу.
– Не болят еще зубы от книжек-то? – лучисто сощурился Автоном Панфилыч, тряся со всей силой протянутую руку Олега Петровича.
– Веселый вы человек и шутник, – сказал Олег Петрович. – Неунывающий!
Пшенкин начал от этих похвал отрадно смеяться, глаза его совсем утонули, запали в припухших веках. От него, как всегда, попахивало сивухой.
– Я сегодня на легком взводе, – пояснил Автоном Панфилыч. – К завтраму жду гостей. А для меня гости – праздник. А кто празднику рад, тот накануне пьян!
– Кто приезжает? – спросил Карамышев.
– Полковник один с приятелем своим. Ценные люди!
Автоном Панфилыч едва не сел на тот самый растопленный вар на краю скамейки, в котором увяз воробей в то утро, когда Олег Петрович с Тусей отправились на свою первую прогулку к реке.
– Осторожно! Вар, – предупредил Карамышев. – Испачкаете штаны, Фелисата Григорьевна гневаться будет.
– Она? На меня? Никогда! Мы друг за друга горой… И жить друг без друга не можем. Она за мужа, если меня обидеть кто вздумает, горло перегрызет.
– Да как же это? – оторопел Карамышев. – Хрупкое, тихое существо, может быть, даже застенчивое, а вы о ней – «горло перегрызет»? Да такие-то подвиги впору серому волку!
– Опять же у меня это к слову выскочило… Вы меня меньше слушайте. А по правде сказать, человеку за человека всегда стоять надо! Особенно если в родстве. Брату за брата держаться. Детям – за мать и отца… Вот скажем о детях! Послушные детки родителям очень по нраву. А когда неслухи, хулиганы – боже ты мой, беда! Хватает родителям горюшка с ними!
– У вас дети хорошие, – заметил для разговора Карамышев.
– Да, умный детина знает, где хлеб, где мякина!
По неясной причине Автоном Панфилыч эти слова выкрикивал. Карамышев и не знал, что он их адресует поблизости где-то укрывшемуся Вакулику.
– Нет, в самом деле, Автоном Панфилыч! – опять для виду закипятился Олег Петрович. – Вам-то что на детей своих обижаться? Послушные. Смирные. В доме помощники. Особенно сын.
– Не обижаюсь я! – вскинул голову Пшенкин. – Горжусь! Но и с моими детьми бывает… И как не бывать! Волю свою проявляют, растут. Вот и отходят от сердца родительского… Ну, да бог им судья, как говаривал мой неверующий покойный батька, Панфил Дормидонтович.
Пшенкин помолчал. Что-то соображая свое, затаенное, покосился на Карамышева.
– Эх! – вздохнул и сделал широкий жест Автоном Панфилыч! – Объяснили бы мне, как это вашего брата бумага кормит?
– На что писатель живет, вы хотите спросить? – выждал паузу Олег Петрович. – Так все на то же – на деньги. Напечатают книгу, пришлют гонорар. И ступай в магазин за хлебом и маслом!
– И большой он бывает?
– Гонорар-то? А всякий.
– Гонорар… от толщины книги зависит? – не отступал Автоном Панфилыч.
– И от толщины…
– Ага, как стоимость леса – от кубатуры! – крякнул Пшенкин и лизнул большой палец.
Затем Автоном Панфилыч надул левую щеку, щелкнул по вздутию ногтем – выжал изо рта воздух, как из проколотого мяча.
– Нда, была у меня старинная толстая книга. Золотом написана. – Автоном Панфилыч смотрел на вершины кедров и поглаживал себе горло. – И приспособил я эту книженцию к полезному делу: сметану в погребе закрывать. Две кринки сдвинешь, книгу эту на них положишь – ни одна крыса столкнуть не могла. Вот до чего была тяжеленная!
– Сохранилась она у вас?
– Ржаветь от сырости стала. Корки набухли, плесенью тронулись. А золоченые буквы так и не потускнели. Золото. Его ржа не берет… Один книголюб увидел из города, продать попросил. Уступил ему за недорого…
– Слава богу, – вздохнул Карамышев. – В добрые руки попала.
– Это уж как ясный день. По назначению! – согласился Автоном Панфилыч. – Тот человек был светила… по медицинской части. Дочку нашу лечил… Книг у него будто бы собрано было пять тыщ! И зачем столько-то?
И куда он с ними помещался? И что у него была за квартира?.. От книг… клопы… заводятся в корках! И пыль…
– Клопы?
– А вы что, не знаете? Прошлым летом снимаю с полки какой-то старый ребячий учебник, а там их…
Автонома Панфилыча позвала настойчиво Туся:
– Папа! Мама зовет!
– Не дадут умным людям поговорить! – посетовал Пшенкин всерьез, одернул рубаху, застегнул пуговицы и поспешил в дом.
* * *
На крыльцо вышла Туся, улыбаясь смущенно, почти виновато. Сказала:
– Я ваш разговор с отцом слышала… Мне, его дочери, за него стыдно!
– Не стыдитесь…
– Я случай с этой книгой не помню. Наверно, была совсем еще маленькая… Вы очень огорчены, Олег Петрович? Идемте – развеемся. Давайте сегодня на пруд? А то все река да река…
Они покинули двор. За оградой, в горячей пыли, копошились цыплята. У поленницы дров, в тени, распласталась свинья, сморенная духотой.
Уже несколько дней стояла пронзительно ясная, сухая погода.
– А бор такой тихий, счастливый, – сказала Туся. – Если закрыть глаза, то будто его и нет. Ни одна хвоинка на ветках не шевельнется!
– Не насмотрюсь я на эти кедры! Так давно их не видел – просто соскучился! – отозвался Карамышев. – Особенно кедры нравятся мне, когда разгуляется ветер. Обычный лес так не шумит. Вы замечали?
– Может быть… Я как-то не обращала на это внимания… А вы, Олег Петрович, видели у нас в доме картину на правой стене, как войдешь? – затаенно спросила Туся.
– Не только видел, но и прочувствовал… Высоченные кедры с замшелыми корневищами… Мрак… Глубина лесной чащи… Вершины деревьев держат на себе холодное, мглистое небо… Я долго ее рассматривал. Кисть настоящего мастера… Мглистый закат, ощущение огромности и доброты кедрового бора, его первозданности… По-моему, сильно, талантливо передано!
Говоря это, Карамышев наблюдал за лицом Туси. Оно отзывалось на каждое его слово – то омрачалось до скорби, то загоралось искренней радостью.
– Сергей Александрович Соснин подарил мне эту картину незадолго до нашей размолвки, – продолжала она, вздохнув.
Туся остановилась.
– Свернем вот туда, на пригорок. Там молодой чистый кедрач. Сергей Александрович так любил кедры, имено эти – наши вот, петушковские! Какие гравюры есть у него! «Музыка солнца» – это рассвет в тайге. Или «Песнь глухаря»»… Друзья его признавали за ним мастерство. У него о нефтяниках много гравюр и картин, о геологах…
– Вы сказали: признавали в нем мастерство. Почему «признавали»? И признают?
– Да-да! Он жив и, надеюсь, здоров. Только так мы теперь далеко друг от друга, что для меня одно прошлое в утешение осталось…
Они огибали пруд. Над бором низко тянул самолет на посадку, обгоняя белые, чистые облака. Воздух вдали струился и мрел. В застойной воде пруда с гиканьем бултыхались мальчишки, оседлав большое бревно. Зеленая ряска, разорванная их гибкими, смуглыми от загара телами, колыхалась на поднятой ряби, прибиваясь к глинистым берегам.
В бор и из бора шли люди, веселые, праздничные. Пестрели яркие платья в сочной зелени трав. Слышалось вжиканье кос на клеверах по полянам.
Отрадно было душе в этом мире добра и покоя. Природа щедро отдавала здесь всем свою благодать…
5
В ненастный сентябрьский вечер к воротам пшенкинского дома подошел интеллигентного вида мужчина, мокрый до нитки от прошумевшего только что ливня. У путника за спиной был тяжелый рюкзак, почти пригибавший его к земле. В руках он держал суковатую палку, на которую опирался, как на посох. Длинные волосы, темные, с проседью, выбивались из-под берета, а по щекам и острому подбородку катился пот.
– Нельзя ли у вас остановиться на ночку? – приветливо улыбаясь, спросил путник, подойдя к дому лесника, заметив его у ворот и признав в нем хозяина. Вокруг на тот час никого больше не было. – Я иду в город, но сегодня мне вряд ли осилить остаток пути.
– Тут рядом автобус, такси. Тридцать минут – и в городе! – резонно заметил Пшенкин, не отрывая цепкого взгляда от подошедшего.
«Можно и так, – отвечал ему с прежней любезностью путник, – но пять дней тому, как я вышел из города пешим, и пешим хочу туда возвратиться. Люблю ходить для здоровья и пользы дела».
Автоном Панфилыч насмешливо поджал губы.
«Турист?»
«Не совсем… Я художник». – И он назвал свое полное имя.
«Ну и чудак вы! – засуетился Пшенкин. – Так бы сразу и говорили. Слышали мы про вас, видели, знаем! – стал врать Автоном Панфилыч напропалую. – Снимайте рюкзак… Оп-па!.. Я баню топлю, есть обсушиться где. Заходите! Будьте гостем…»
«Ты с кем это там? – послышался голос Фелисаты Григорьевны. – Опять просители-посетители?»
«Свой человек припожаловал! Принимай, хозяйка!» – раскатисто возвестил Пшенкин.
Соснин, приведенный в просторный предбанник, уже стягивал с себя мокрую одежду, развешивал ее по гвоздям на просушку. Пшенкин принес ему на ноги головки от валенок.
«Далече ходили? И сколько прошли за пять-то дней? – поинтересовался хозяин, всматриваясь в лицо Сергея Александровича совсем другими глазами. – Места тут у нас живописуемые!»
«Я ходил по старинным селам, наброски делал. Люди… Дома… Детали быта… Старинное надо успеть захватить, а то – исчезнет бесследно! Был у истока вашей речушки. До чего же она там красива, вверху! Из скальных пород бьют ключи. А в омутах есть даже хариусы! Вот никогда б не подумал…»
«Ишь ты! – облизнул губы Пшенкин. – Ха-ариусы! Я сам давно туда собираюсь, да дела не пускают. Когда нашему брату разгуливать-то? Хариус – чистая рыба, я слышал о ней. А мы тут по затхлым озерьям давим гольянов корчажками да карасишек мелких. Ничего! В сковородку наложишь, яйцом зальешь, изжаришь – вкуснятина тоже! Схрумкаешь сладко, с косточками…»
После бани Автоном Панфилыч привел Соснина в горницу. От яркого света хозяин и гость сощурились. Пшенкин окинул взглядом художника.
«А мои-то обрезки вам не только что по ноге, но и к лицу! – И рассыпался смехом. – Пимы – обутки леснические!»
Сергей Александрович рассупонил рюкзак, стал вынимать копченые охотничьи колбаски, сухари и тушенку.
Все это легло на стол, где уж шумел, посапывал самовар, поставленный Фелисатой Григорьевной.
«С таким провиантом чего ж не пустить на ночлег», – изрек Автоном Панфилыч, когда Соснин достал из подсумка емкую фляжку, побултыхал ее в воздухе.
«Аварийный запас на случай простуды, тоски и всяких других неприятностей, – сказал путешественник. – Я старый бродяга и горьким опытом, как говорится, научен. Налегке да с одним сухарем по тайге не хожу».
«У нас сын с ночевкой на рыбалку поехал с другом, так тоже его собирали как на позицию, – отозвалась Фелисата Григорьевна, унося лишний харч со стола. – А добычи не жди. Одно баловство с этой ихней рыбалкой. Назад притащат пустые сумки».
С занятий вернулась из города Туся. Она могла бы остаться в общежитии, но ей в этот день так захотелось домой… Привычная к тому, что в доме у них всегда гости, Туся, увидев Соснина здесь, да еще в такой походной одежде, была, что называется, крайне удивлена. Не в пример отцу, ей нечего было привирать, что она «читала в газетах» о художнике Соснине, «смотрела» его картины на выставках. Случай уже давно свел ее с ним, а родители об этом не знали. Она ничего им не говорила, да и не собиралась…
Переступив порог, Туся несмело замерла с портфелем в руке… Сергей Александрович смотрел на нее мягкими внимательными глазами – припоминал, должно быть, где он встречал эту девушку. А встреча была у них два года тому назад. Она о ней – помнила. Он же, наверно, забыл… Взгляд его как бы таял на смущенном, растерянном лице Туси.
«Он в нашем доме! Сидит за столом! Что это значит? Я не во сне?..»
Туся могла поклясться, что Сергей Александрович прежде у них никогда не бывал, его здесь просто не знали и даже речей о нем не вели.
О том, что она познакомилась однажды с известным сибирским художником (на его последней выставке), Туся предусмотрительно умолчала, но не потому, что родители могли подумать о своей дочери плохо. Ее тянуло к этому человеку. Она начала предугадывать те отношения, которые между ними могут возникнуть… Но тут-то, на этой мысли, Туся Пшенкина спотыкалась, в сердце вползал страх. Ей пошел девятнадцатый год. А ему? Так много таилось суровости в его возрасте, что-она обмирала, мороз пробегал по коже…
Но страх пропадал, когда она появлялась в городе, торопилась на лекции и вдруг… неожиданно замечала его! Или он шел задумчиво, тихо по улице. Или садился в троллейбус. Или, стоя в сторонке, смотрел на проходящих мимо людей. Он что-то (она понимала) искал в толпе и находил для себя нужное, а она торопилась запомнить его напряженный взгляд, его сжатые губы. Черты дорогого лица таили в себе нежность, ласку, добро, которые ей так были нужны!
Когда выпадал в жизни Туси Пшенкиной счастливый момент видеть художника Соснина хоть издалека, она обо всем забывала, перед ней исчезали все предостережения, вся недопустимость их будущих отношений. Стесняться, бояться уже было некого, нечего…
Сейчас она продолжала стоять у порога. Мать с отцом переглядывались, ибо невольно возникшая пауза слишком затягивалась… Кровь стучала в висках, а горло ей словно кто-то сжимал холодными, скользкими пальцами.
Надо было скорее освободиться от этого неприятного ощущения, от скованности. И Туся сказала с нарочитой бойкостью:
«Здравствуйте, Сергей Александрович! Вот не ожидала увидеть вас здесь! Как вы у нас оказались? Стою, удивляюсь и не могу понять…»
«Попал как путник усталый и запоздалый!» – с душевным порывом ответил Соснин.
«А вы меня вспомнили?» – Туся сделала шаг вперед.
«Вспомнил! Не сразу, признаюсь, узнал вас… Так вы здесь живете и это – ваши родители?»
Как ей сразу стало свободно, легко и сладко! Автоном Панфилыч и Фелисата Григорьевна продолжали недоуменно переглядываться.
«Мы с Сергеем Александровичем познакомились, мама, на прошлой выставке. – Она смотрела на родителей, и особенно на мать, без смущения. – Удивительно, как получается все! Не ждешь, не гадаешь…»
Туся быстро прошла в горницу, поставила в угол портфель, сходила на кухню руки помыть и вернулась уже с твердым независимым выражением, вполне собой овладевшая, подвинула стул и села к столу.
«Тогда из всех работ мне очень понравились ваши геологи и портрет матери, старой учительницы. Помните, я вам говорила об этих картинах? Вы так написали людей, так передали характеры, что я их воспринимала как настоящих, живых… Потом вы меня расспрашивали, как я понимаю другие ваши работы, люблю ли вообще живопись, где учусь, что читаю, не увлекаюсь ли сама кистью и красками… Помните? Устроили мне настоящий экзамен!»
Соснин светло улыбался, кивал ей, а Туся все говорила, не умолкая. Только бы не показать себя перед ним робкой, пугливой, как все ее тут считают.
Автоном Панфилыч первый не вынес молчания и ахнул:
«Мать! Смотри, с какими людьми знаменитыми дочь наша дружбу водит!»
Слова хозяина смутили гостя, и Соснин сказал:
«Художники – люди доступные, свойские. Возможно, не все, но большинство такие. Вот я много хожу по земле странником, много езжу. Привык ко всяким условиям. Могу заночевать под любой крышей, а нет крыши – в палатке, под стогом, где ни придется, лишь бы поближе быть к жизни и людям. Люблю Заполярье, тундру, тамошних жителей… Нарым наш люблю. Сколько заманчивых видел мест, а все сюда тянет!»
«Не устаете скитаться-то?» – спросила вкрадчиво Фелисата Григорьевна, перекинувшись с мужем выразительным взглядом.
«Приятное надоесть не может. Поездки на Север – не самоцель. В этом смысл моей жизни, работы. Что бы я делал, если бы сиднем дома сидел или в своей мастерской? Да решительно ничего! – Соснин принял от Туси чашку с горячим чаем, поблагодарил. – А нынче и время такое неугомонное. Куда ни направь стопы, везде наткнешься на что-нибудь новое, удивительное, встретишь такое, о чем и подумать не мог».
И Сергей Александрович стал вспоминать, как его поразило перемещение буровых вышек в тайге по болотам.
«А мы тут живем – никуда не спешим, – тихо, будто комар, завел свое Пшенкин. – А маемся, трудимся тоже. Лес насаждаем… Лес охраняем… Посадки прореживаем – дручок заготавливаем… Ругань, угрозы выслушиваем, когда порубщика с топором ловим. Шкурой рискуем! Так-то… И гнус нас жрет не меньше, чем там – на ваших промыслах. И рубаха от пота солью коробится. И чирей простудный спину дырявит. Та же самая маета человеческая! А рублик какой у нас?! – Он сощуром придвинул к гостю злое лицо. – Короткий, куцый рублишко! А портретов, картин с нашего брата не списывают!»
Туся, вздохнув, оттолкнула чашку с недопитым чаем, убрала со стола руки. Неловко ей было смотреть на отца, слушать его похвальбу, недовольства.
Вот сидит, выставляет себя отважным, рачительным лесником, стражем заповедной кедровой дачи, а ведь всей округе известно, что он потакает порубщикам, из страха отмщения не ловит воров за руку. Старики в Петушках говорят, что прежде порядка в борах было больше… Шишок зеленых не били, плодоносящих ветвей не уродовали, костры на корнях деревьев не разводили, подрост не ломали. А сейчас загляни в глубину кедрача и полюбуйся, что там творят неблагодарные, черствые люди!
Помнит Туся, что один год чуть было не сняли отца за нерадивость и попустительство, но Автоном Панфилыч выкрутился… Умеет… Где надо подмазать – подмажет. Где есть расчет на колени упасть – упадет не моргнув глазом. И заступников много. «Уйма и тьма», как он сам говорит. Не зря, недаром гостят у него «козырные» люди…
Туся раньше не допускала подобных мыслей об отце или матери, считала, что нет у нее права родителей осуждать. Что ей надо? Заботятся… Кормят… Хорошо одевают… Две шапки имеет – песцовую и лисью… И в университет она поступала не без родительской помощи… Брат Вакулик учится в техникуме – тоже, слыхала она, «колеса телеги мазали». Все идет по пути, и, казалось бы, что еще надо? До поры до времени Туся и к жизни родительской не приглядывалась. А когда, повзрослев, поняла, что так им жить не годится, то и почувствовала в себе стыд. Но протеста открыто не выражала – мирилась.
Однажды, правда, она впервые не вышла кого-то встречать и бросила матери:
«Идите сами! Все я да я…»
Ушла к себе и весь день на глаза никому не показывалась.
Что было потом наутро! Настоящей грозой разразились родители. Отец за ремень взялся было, но мать руку его отвела. Тусю здесь никогда не били еще. А Вакулику – доставалось…
* * *
После слов Автонома Панфилыча о «тощем» рубле беседа осеклась. Сергей Александрович поблагодарил за гостеприимство и вышел в сени выкурить перед сном сигарету. Колчан злобно забухал осипшим басом.
Соснин спокойно смотрел в клыкастую морду собаки, курил, прислонясь к косяку. Легкий, светлый настой мыслей и чувства приходил к нему часто в Нюрге, на его даче на берегу Оби…
Все удивительно в жизни, все питает способную к впечатлениям натуру, но, пожалуй, сильнее всего поражает неожиданность, негаданность. Ну, думал ли он, что, зайдя на ночлег в первый попавшийся дом, встретит её, эту забавную девушку, хрупкую, с косами (кто теперь носит косы!), тонколицую, с большими глазами цыганки, восторженными и пугливыми.
Думал ли? Нет…
Такой он запомнил ее, и такой она нынче снова предстала пред ним. Первая беглая встреча на выставке, их короткий и сбивчивый разговор… Ему было отчего-то приятно и мило болтать с ней, отвечать на ее наивные вопросы… А потом отвлекли его посетители, те, кто знал хорошо художника Соснина, знал давно и, выходит, имел на него больше прав… И она растворилась, исчез ла в толпе людей… Неужели так могло быть, чтобы он ее никогда уже после не встретил? Могло быть, но не случилось. Что за этим скрывается: случайность, некое повторение, или тут заключен важный смысл?
Сигарета погасла. Уходить из сеней не хотелось, но Фелисата Григорьевна позвала Соснина отдыхать…
* * *
Туся была переполнена впечатлениями этого вечера. Художник Соснин в их доме! Какой, правда, доступный, простой в обращении, мягкий и даже стеснительный человек. Тусе было известно, что с последнего вернисажа шесть работ его попали в Москву, а там их купили в Японию и куда-то еще. Соснин был в нескольких зарубежных поездках и много путешествовал по своей стране. Манили его Север и Дальний Восток… Интересно было бы послушать его рассказы об этом, но отец влез в разговор со своим хвастовством, и Сергей Александрович умолк. Туся была недовольна, но ее недовольство смягчалось тем, что мать сегодня в кладовку и погреб ходила сама, не гоняла дочь, как принято было всегда, не одергивала, не поучала. Сегодня Туся сидела как равная, выражала собственные суждения и взгляды и не подстраивалась под родительский тон. Ни мать, ни отец не посмели ее перебить…
Неизвестно, что стало бы с ней, яви родители свою прежнюю волю. Она с напряжением ждала, что вот ей скажут обидное слово, пошлют, помыкнут, отправят во флигель «к себе» под предлогом, что поздно и детям пора на покой… Мать косовато посматривала, отец покашливал в кулак и тоже косил на нее исподлобья. И только! Будто родители согласились в душе, что дочь их отныне уже не «милый китайский болванчик». Внутренне Туся готова была ответить родителям дерзко. И ответила бы, но они не касались ее…
Неизвестно, как отзовется все это завтра, когда Соснин оставит их дом поутру. Начнут вспоминать, укорять. Знай, сверчок, свой шесток, не выскакивай! А то – поглядите на кралю! – явилась, расселась, мудрые речи затеяла! Отцу с матерью рот не давала раскрыть, своевольничала. Ишь какая выискалась – неуступчивая, упрямая!
«Да будь что будет! – думала Туся. – Я тепеь ничего не боюсь. Вот встану пораньше утром и провожу его до шоссе!»
Впервые по-настоящему она поняла, что жить ей можно иначе – свободнее и независимее. И странно – как она могла так долго быть девочкой на побегушках!
* * *
И в полночь она не спала. Мечталось о том, что когда-нибудь, пусть через год или два, она непременно должна оказаться с художником Сосниным в далеких таежных местах. Что же она – так и будет дома отсиживаться из лета в лето? Где ей себя тут показать – на прополке травы в собственном огороде? А ведь после первого курса (еще до болезни гриппом и осложнений) она собиралась на Север, в тайгу – со студенческим стройотрядом…
Помнится, мать ее встретила у ворот.
«Откуда такая бежишь заполошная? – спросила Фелисата Григорьевна, когда дочь ворвалась в ограду запыханная, с пухлой сумкой через плечо. – Никак, отца в городе встретила и он покупки с тобой переслал?»
«Нет, мам, это покупки мои! Вот сапоги резиновые… Вот куртка… Вот джинсы… Еще нужен плащ, и будет экипировка полная. Я поеду на Север город нефтяников строить!»
«Да вы поглядите! Она собралась, строительша… Мать моя родная! А ты у кого разрешения спросила? У меня? У отца? А то, может, тебя благословила просвирня Федосья?! – закипела Фелисата Григорьевна, вжимая голову в узкие, колючие плечи. – Кто, скажи, тебя, глупую, сманивает? Не обалдуй ли какой уж подсыпался – лапши на уши накидал девке?»
«Мама!»
«Я мама с той самой поры, как на свет тебя родила!»
Холодный взгляд Фелисаты Григорьевны стал совсем ледяным, лицо обескровилось, губы сжались до бледности. Дочь смотрела на мать, и прежний задор ее таял и угасал. Но она продолжала не очень уверенно:
«Весь курс у нас записался. И мне разрешили… А живут там в удобных палаточных городках, на чистом таежном воздухе, весело!»
«Посулили тебе брошь да колечко, ты и раскисла, болезная! Чистого воздуха нам с тобой тут не перепить. Вдосталь, еще и другим достанется!»
Туся выложила последний козырь: заработки. Деньги имели особую власть в их доме, но и такой сильный довод не поколебал Фелисату Григорьевну. Лишь на минуту задумавшись, она ответила:
«Не без копейки живем. А тысячи те – не тебе зарабатывать… Какой ты работник, к лешему! Там лес корчуют, бетон-кирпичи кладут, а ты на себя посмотри. Куда ты годишься с такими вот пальчиками? И духу в тебе – как в цыпленке… Ты дома свой рубль зарабатывай! Прибыльней будет. Гость заедет, а встретить кому? Мы с отцом на работе, а Вакулик еще не дорос умной беседой людей занимать… Ты свою глупость выкинь из головы. Никаких тебе, милка, ветров-северов! О чем позаботиться надо – мы с отцом позаботимся! И пальто тебе справим с песцовым воротником, как ты просила. И шапку из норки сошьем. А за парнями – не рыскай. И об этой нужде, о замужестве, родительская душа позаботится».
Туся от этого натиска матери расстроилась до головокружения и ряби в глазах. Фелисата Григорьевна убрала сапоги, куртку и джинсы, бросила коротко: «Сносится!» – и куда-то ушла, а Туся осталась дома. Ей вспомнились споры, веселье, шум сокурсников, когда обсуждали, кому куда ехать, что брать в дорогу с собой, кто какую работу себе по душе выбрать хочет… Туся могла бы пойти в маляры, штукатуры, а если уж что – в повара. Стряпать, готовить немного умеет, и это ей нравится… Теперь все мечты перечеркивались. Мать за нее решила. Идти к отцу за поддержкой – бесполезно: он примет сторону матери. Так было всегда…
* * *
Дней через пять от томской пристани торжественно отходил белый большой теплоход с молодыми строителями. Ему предстоял тысячеверстный путь вниз по великой Оби. Музыка… Песни… Машут платками, беретами… Палубы полны…
Махала и Туся Пшенкина всем отъезжающим. Слеза навернулась: она остается здесь! Не остается – ее оставляют. Спокойно, легко, будто и нет ее вовсе на свете. «Не едешь? Ну что ж!» И вычеркнули из списка. Их сотни и тысячи, и что за печаль, если одна среди них оказалась неприспособленной, слабой здоровьем девчонкой. Именно на обострение ревмокардита (тогда у нее его еще не было, а потом появился – наворожила) она и вынуждена была ссылаться. Лгать приходилось, бесстыдно выдумывать.
Теплоход уходил, красиво расцвеченный вымпелами. Туся послала ему последний печальный взгляд, повернулась, чтобы уйти, и увидала свою сокурсницу Риту Паратову.
«И эта осталась! Выходит, не я одна за бортом», – подумалось Пшенкиной с облегчением.
Рита стояла под ручку с высоким лохматым мужчиной лет тридцати пяти.
«Туська! Вот молодец! И ты не поехала с ними? – воскликнула Рита Паратова. – А говорили, что ты заказала себе командирские знаки отличия!»
Туся насмешливо сморщила лоб и глядела на Риту открыто и прямо.
«Подружка?» – спросил лохматый.
«Да вроде… Знакомься, Туська! Гарик Забавнов, невозможно талантливый живописец. Он едет на Север, и я собираюсь с ним. У Гарика катер. Свой! Он на нем путешествует каждое лето… Скажи ей, Гарик, что ты меня тоже берешь!»
«Милая крошка, какой разговор!»
Рита возликовала:
«Вот будет поездка, я представляю! Без гама и толчеи. Где хочешь, там приставай и ночуй… Правда, Гарик?»
«Крошка, я же сказал…»
Забавнов резко опустил на грудь голову, волосы вздыбились, как притянутые магнитом.
«Не печалься, маленький человечек, – обратился он хриплым голосом к Тусе. – Твои подвиги во славу Отечества все впереди. Успеешь построить и ты свой воздушный замок!» – Глаза Гарика источали блеск; белки их были хронически желты от частых похмелий.
От Забавнова и сейчас крепко попахивало вином и еще чем-то кисловатым и застаревшим. Воротник его светлой рубашки жирно лоснился.
«Если он ее друг, то почему она плохо следит за ним?» – с осуждением подумала Туся о Рите Паратовой.
«Пойдем с нами, – позвала ее Рита. – Посмотришь мансарду художника. Ты все ходишь на выставки, а в мастерских не была. Или уже приходилось?»
«Нет, не была. А возьмете – пойду!»
Рита и Гарик чему-то враз засмеялись. Рита схватила Тусю за талию, затормошила, прижала.
«Ты с виду тихоня, а на деле, поди, успевающая!» – шепнула она Тусе на ухо.
Туся смолчала, но краска стыда и возмущения долго не отливала от щек.
Они отправились от речного вокзала к центру города. Заходили в телефонную будку звонить кому-то. Автомат не срабатывал, Гарик сердился, а Рита посмеивалась. Туся догадалась, что они хотели кого-то с собой пригласить.
Наверное, хотели найти для нее кавалера…
* * *
Туся Пшенкина познакомилась с Ритой Паратовой в первый день вступительных экзаменов, на сочинении. Справа от Туси потел над текстом сосредоточенный, хмурый черныш, грыз пластмассовый наконечник ручки и не отрывал взгляда от исписанного листа. По левую руку от Пшенкиной сидела крупная девушка, полная, с высокой взбитой прической – хоть сейчас на фотопортрет и в салон красоты! И платье на ней было модное, белое. Золотая цепочка лежала во впадине между грудей. Туся вниз глаза повела – увидела «лодочки», тоже, как платье, белые, свадебные, красиво сидящие на маленьких, аккуратных ногах…
